Чарльз Диккенс. Тайна Эдвина Друда
страница №10
... Клойстергэме. Он достал ужезаписную книжку, но ему помешало появление на сцене нового действующего
лица, того самого, чьими стараниями идеи мистера Сапси были воплощены и
увековечены в материальной форме: Дердлс шаркающей своей походкой
приближался к ним, и мистер Сапси тотчас его окликнул, так как не прочь был
показать этому ворчуну пример уважительного обхождения со старшими.
- А, Дердлс! Это здешний каменотес, сэр; одна из наших знаменитостей;
все в Клойстергэме знают Дердлса. Дердлс, а это мистер Дэчери, джентльмен,
который хочет поселиться в нашем городе.
- Вот уж чего бы не сделал на его месте, - пробурчат Дердлс. - Мы здесь
довольно-таки скучный народец.
- Надеюсь, вы не относите это к себе, мистер Дердлс, - возразил мистер
Дэчери, - ни тем более к его милости.
- Это кто же такое - его милость?
- Его милость господин мэр.
- Незнаком с таким, - отвечал Дердлс с видом отнюдь не
свидетельствовавшим о его верноподданнических чувствах по отношению к главе
города. - Пусть уж оказывает мне милости, когда мы с ним познакомимся.
Только где и когда это будет, не знаю. А до тех пор -
Мистер Сапси его фамилия,
Англия его родина,
В Клойстергэме его жительство,
Аукционист его занятие.
Тут на сцене появился вдруг Депутат, предшествуемый летящей по воздуху
устричной раковиной, и потребовал, чтобы мистер Дердлс, которого он тщетно
искал повсюду, немедленно выдал ему три пенса как его законное и давно
просроченное жалованье. Пока этот джентльмен, зажав узелок под мышкой,
медлительно шарил по карманам и отсчитывал деньги, мистер Сапси сообщал
будущему клойстергэмскому гражданину некоторые сведения о привычках,
занятиях, жилище и репутации Дердлса. После чего мистер Дэчери сказал,
обращаясь к Дердлсу:
- Вы, надеюсь, разрешите любопытному чужестранцу как-нибудь вечерком
зайти к вам, мистер Дердлс, и поглядеть на ваши произведения?
- Всякий джентльмен, ежели он захватит с собой выпивки на двоих, будет
желанным гостем, - сказал Дердлс, держа пенни в зубах и несколько полупенсов
в ладони. - А ежели он захватит с собой дважды столько, так будет вдвойне
желанным.
- Непременно зайду, - сказал мистер Дэчери. - Депутат! Что ты мне
должен?
- Работешку.
- То-то, не забывай. Надо честно платить долги. Вот проводишь меня,
когда я скажу, к мистеру Дердлсу, и будем в расчете.
Депутат испустил особо пронзительный свист, вылетевший, словно бортовой
залп, из длинной щели его беззубого рта, и, выразив таким образом свою
готовность погасить долг, исчез.
А почтеннейший господин мэр и его почитатель продолжали путь и с
великими церемониями расстались у дверей господина мэра; и все это время его
почитатель держал шляпу под мышкой и ветер невозбранно развевал его белую
шевелюру.
Поздно вечером, оставшись наедине в столовой "Епископского Посоха" и
глядя на отражение своих седин в зеркале над каминной доской, скупо
освещенном пламенем газового рожка, мистер Дэчери еще раз тряхнул волосами и
сказал сам себе: "Для праздного старого холостяка, мирно живущего на свои
средства, денек у меня выдался довольно-таки хлопотливый!"
ГЛАВА XIX
Тень на солнечных часах
Снова мисс Твинклтон подарила своих питомиц напутственной речью с
приложением белого вина и фунтового кекса, и снова молодые девицы
разъехались по домам. Елена Ландлес тоже покинула Женскую Обитель, чтобы
посвятить себя заботам о брате, и Роза осталась совсем одна.
В эти летние дни Клойстергэм весь так светел и ярок, что даже массивные
стены собора и монастырских развалин словно бы стали прозрачными. Кажется,
будто не солнце озаряет их снаружи, но какой-то мягкий свет пронизывает
изнутри, так светло сияют они на взгорье, ласково взирая на знойные поля и
вьющиеся среди них, дымные от пыли, дороги. Клойстергэмские сады подернуты
румянцем зреющих плодов. Еще недавно запятнанные паровозной копотью
путешественники с грохотом проносились мимо, пренебрегая отдыхом в тенистых
уголках Клойстергэма: теперь он наводнен иными путниками, кочующими, словно
цыгане, в промежутке между сенокосом и жатвой и столь пропыленными, что
кажется, сами они слеплены из пыли; они подолгу засиживаются в тени на чужих
крылечках, пытаясь починить развалившиеся башмаки, или, отчаявшись,
выбрасывают их в клойстергэмские канавы и роются в своих заплечных мешках,
где, кроме запасной обуви, хранятся также обернутые в солому серпы. У
колодезных насосов происходят целые сборища этих бедуинов: кто охлаждает
босые ноги под бьющей из желоба струей, кто с бульканьем и плеском, рассыпая
брызги, пьет прямо из горсти; а клойстергэмские полисмены, стоя на своем
посту, подозрительно поглядывают на них, и, видимо, ждут не дождутся, когда
же эти пришельцы покинут городские пределы и снова начнут поджариваться на
раскаленных дорогах.
В один из таких дней, ближе к вечеру, когда отошла уже последняя служба
в соборе и на ту сторону Главной улицы, где стоит Женская Обитель, пала
благодатная тень, пропуская солнечные лучи лишь в просветы меж ветвей в
раскинувшихся позади домов и обращенных к западу садиках, горничная
докладывает Розе, к ее ужасу, что пришел мистер Джаспер и желает ее видеть.
Если он хотел застать Розу в самый невыгодный для нее момент, он не мог
бы лучше выбрать дня и часа. А может быть, он это знал и выбрал нарочно.
Елена Ландлес уехала, миссис Тишер отбыла в отпуск, а мисс Твинклтон,
обретаясь сейчас в неслужебной фазе своего существования, позволила себе
принять участие в пикнике, захватив пирог с телятиной.
- Ну зачем, зачем, зачем ты сказала ему, что я дома! - беспомощно
стонет Роза.
Горничная отвечает, что он ее об этом не спрашивал, просто сказал - он,
мол, знает, что мисс Роза дома и просит разрешения ее повидать.
"Что мне делать! Что мне делать!" - мысленно восклицает Роза, ломая
руки.
И тут же с решимостью отчаяния добавляет вслух, что примет мистера
Джаспера в саду. Остаться с ним взаперти в доме - нет, об этом страшно даже
подумать; лучше уж под открытым небом. Задние окна выходят в сад, из них ее
будет видно и слышно, в случае чего можно закричать или убежать. Такая дикая
мысль проносится в голове Розы.
После той роковой ночи она видела его только один раз - когда ее
допрашивали у мэра; Джаспер тоже при этом присутствовал, как представитель
своего исчезнувшего племянника, настороженный и мрачный и полный решимости
отомстить за него. Повесив садовую шляпку себе на локоток, Роза выходит в
сад. Едва она завидела Джаспера с крыльца - он стоит, опираясь на солнечные
часы, - как прежнее омерзительное чувство подчиненности и безволия снова
овладевает ею. Она хотела бы повернуть назад, но он приказывает ее ногам
идти к нему. И она не может противиться - она покорно идет и садится,
опустив голову, на садовую скамью возле солнечных часов. Она не смотрит на
него, такое отвращение он ей внушает, однако успела заметив, что он в
глубоком трауре. Она тоже. Вначале она не носила траура, но прошло уже
столько времени, никто больше не верит, что Эдвин жив, и она давно оплакала
его как умершего.
Он хочет коснуться ее руки. Она чувствует это, не глядя, и отдергивает
руку. Она знает, что он не сводит с нее глаз, хотя сама ничего не видит
кроме травы у своих ног.
- Я долгое время ждал, - начинает он, - что меня призовут к исполнению
моих обязанностей.
Она знает, что он не отводит взгляда от ее губ, и губы ее несколько раз
складываются для какого-то робкого возражения, складываются и снова
бессильно раскрываются. Наконец она тихо спрашивает:
- Каких обязанностей, сэр?
- Обязанности учить вас музыке и служить вам как ваш верный наставник.
- Я бросила музыку.
- Не навсегда же. Только на время. Ваш опекун уведомил меня, что вы
временно прекращаете уроки, пока не оправитесь после этого несчастья,
которое всех нас глубоко потрясло. Когда вы их возобновите?
- Никогда, сэр.
- Никогда? Вы не могли бы принести большей жертвы, даже если б любили
моего бедного мальчика.
- Я любила его! - выкрикивает Роза, вдруг вспыхнув гневом,
- Да, конечно. Но не совсем - ну как бы это сказать? - не совсем так,
как следовало. Не так, как предполагалось и как от вас ждали. Примерно так
же, как мой дорогой мальчик любил вас, а он, к несчастью, слишком много
думал о себе и слишком был доволен собой (я не говорю того же о вас), чтобы
любить вас как должно, как другой любил бы вас на его месте, как вас надо
любить!
Она сидит все так же неподвижно, только еще больше отстраняется от
него.
- Значит, когда мне сказали, что вы временно прекращаете уроки, это
была вежливая форма отказа от моих услуг?
- Да, - отвечает Роза, внезапно набравшись храбрости. - И вежливость
исходила от моего опекуна, а не от меня. Я просто сказала ему, что не хочу
больше брать у вас уроки и ничто не заставит меня изменить это решение.
- Вы и сейчас тех же мыслей?
- Да, сэр. - И, пожалуйста, больше меня не расспрашивайте. Я не буду
отвечать. Это по крайней мере в моей власти.
Она так хорошо знает, что он в эту минуту пожирает ее глазами, любуется
ее гневом и живостью, вызванной гневом, что мужество ее гаснет, едва
народившись, и снова она борется с ужасным чувством стыда, унижения и страха
- как в тот вечер у фортепиано.
- Я не буду спрашивать, раз это вам так неприятно. Я сделаю вам
признание...
- Я не хочу слушать вас, сэр, - восклицает Роза, вставая. Он опять
протягивает руку - и на этот раз касается ее руки - и она, отпрянув, снова
падает на скамью.
- Иногда приходится делать то, чего не хочешь, - глухо говорит он. - И
вам придется, иначе вы повредите другим людям, а исправить этот вред не
сможете.
- Какой вред?
- Сейчас объясню. Видите, теперь вы задаете вопросы, а мне не
позволяете спрашивать; это несправедливо. Но я все-таки отвечу на ваш
вопрос. Милая Роза! Обворожительная Роза!
Она снова вскакивает.
Он не делает попытки ее удержать. Но лицо его так мрачно, так грозно,
он так властно положил руку на солнечные часы, словно ставит свою черную
печать на сияющее лицо дня, что Роза застывает на месте и смотрит на него со
страхом.
- Я не забываю, что нас видно из дома, - говорит он, бегло взглянув на
окна. - Я не трону вас и не подойду ближе. Сядьте - и всякий, посмотрев на
нас, увидит самую обыденную картину: ваш учитель музыки стоит, лениво
опираясь на постамент, и мирно беседует с вами. Что, в самом деле, странного
в том, что нам вздумалось поговорить о недавних событиях и о нашем участии в
них? Сядь же, моя любимая.
Она хочет уйти, она уже сделала шаг, - и снова его лицо и затаенная в
нем угроза останавливает ее. Что-то непоправимое случится, если она уйдет. И
оцепенело глядя на него, она снова опускается на скамью.
- Роза, даже когда мой дорогой мальчик был твоим женихом, я любил тебя
до безумия; даже когда я верил, что он вскоре станет твоим счастливым
супругом, я любил тебя до безумия; даже когда я сам старался внушить ему
более горячее чувство к тебе, я любил тебя до безумия; даже когда он подарил
мне этот портрет, набросанный столь небрежно, и я повесил его так, чтобы он
всегда был у меня перед глазами, будто бы на память о том, кто его писал, а
на самом деле ради горького счастья ежечасно видеть твое лицо и ежечасно
терзаться, - даже тогда я любил тебя до безумия; днем, в часы моих скучных
занятий, ночью, во время бессонницы, запертый как в тюрьме в постылой
действительности, или блуждая среди райских и адских видений, в стране грез,
куда я убегал, унося в объятиях твой образ, - всегда, всегда, всегда я любил
твоя до безумия!
Его слова отвратительны ей сами по себе, но разница между страстью в
его глазах и голосе и нарочитым спокойствием его позы делает их еще более
отвратительными.
- Я терпел молча. Пока ты принадлежала ему или я думал, что ты
принадлежишь ему, я честно хранил свою тайну. Разве не так?
Эта грубая ложь, звучащая, однако, так правдиво, переполняет меру
терпения Розы. Она отвечает, дрожа от негодования:
- Вы все время лгали, сэр, и сейчас лжете. Вы предавали его каждый
день, каждый час. Вы отравили мне жизнь своими преследованиями. Вы запугали
меня до того, что я не смела открыть ему глаза, вы принудили меня скрывать
от него правду, чтобы не ранить его доброе, доверчивое сердце. Вы бесчестный
и очень злой человек. Дергающееся от волнения лицо и конвульсивно сжатые
руки, наряду с ленивой непринужденностью позы, придают ему совсем уже
сатанинский вид. Глядя на нее с каким-то неистовым восхищением, он говорит:
- Как ты хороша! В гневе еще лучше, чем в покое. Я не прошу у тебя
любви. Отдай мне себя и свою ненависть; отдай мне себя и эту дивную злость;
отдай мне себя и это обворожительное презрение; я буду доволен.
Гневные слезы закипают у нее в глазах, ее щеки пылают. Но когда она
снова вскакивает, готовая бежать от него и искать защиты в доме, он
простирает руку по направлению к крыльцу, словно приглашая ее войти.
- Я сказал тебе, моя злая прелестница, мой милый бесенок, что ты должна
остаться и выслушать меня, если не хочешь причинить другим людям вред,
которого уже нельзя будет исправить. Ты спросила, какой вред? Останься - и я
скажу тебе, какой. Уйди - и я обрушу его на их головы.
И снова она не осмеливается пренебречь угрозой, которую читает в его
лице, хотя и не знает, чем он грозит; она остается. Грудь ее вздымается, ей
не хватает воздуха, но, прижав руку к горлу, она остается.
- Я признался тебе, что моя любовь безумна. 0на так безумна, что, будь
связь между мной и моим дорогим мальчиком хоть на волосок слабее, я и его
стер бы с липа земли за одно то, что ты была к нему благосклонна.
На миг она поднимает глаза - и взгляд ее вдруг мутится, словно ей стало
дурно.
- Даже его, - повторяет он. - Да, даже его! Роза, ты видишь меня, ты
слышишь меня. Так суди же сама - может ли другой любить тебя и оставаться в
живых, когда жизнь его в моих руках?
- 0 чем вы?.. Что вы хотите?..
- Я хочу показать тебе, насколько безумна моя любовь. На последних
допросах мистер Криспаркл выложил все ж таки под конец, что молодой Ландлес,
по собственному его признанию, был соперником моего погибшего мальчика. Это
неискупимое преступление в моих, глазах. Тот же мистер Криспаркл знает от
меня, что отныне я посвятил свою жизнь изобличению убийцы, кто бы он ни был,
что я дал клятву найти его и покарать и что я, решил ни с кем не говорить об
этом, пока не соберу улики, в которых он запутается, как в сети. С тех пор я
терпеливо плел эту сеть, нитка за ниткой; она стягивается вокруг него все
теснее - даже сейчас, когда я говорю с тобой!
- Вы так верите в виновность мистера Ландлеса? Но вот мистер Криспаркл
в нее не верит, а он справедливый человек, - возражает Роза.
- Верю или не верю, это мое дело. Об этом пока помолчим, возлюбленная
души моей! Но заметь: даже если человек не виновен, против него может
накопиться столько внешне убедительных подозрений, что стоит их собрать, да
заострить немного, да направить как следует - и ему конец. С другой стороны,
если человек виновен, но улик против него недостаточно, какое-нибудь
недостающее звено, обнаруженное путем настойчивых поисков, может привести
его к гибели. Хоть так, хоть этак, Ландлесу грозит смертельная опасность.
- Если вы в самом деле думаете, - говорит Роза, бледнея, - что я
неравнодушна к мистеру Ландлесу или что он когда-нибудь заговаривал со мной
о своих чувствах, вы ошибаетесь.
Он небрежно отмахивается, и презрительная усмешка кривит его губы.
- Я хочу показать тебе, как безумна моя любовь. Сейчас она еще
безумнее, чем была отныне, потому что ради нее я готов отречься от той цели,
которой посвятил себя, - от мести за моего погибшего мальчика. Согласись
быть моей - и я - всю свою жизнь без остатка посвящу тебе, одной тебе, и
других целей у меня не будет. Мисс Ландлес стала твоим самым близким другом.
Тебе дорого ее душевное спокойствие?
- Я люблю ее всем сердцем.
- Тебе дорого ее доброе имя?
- Я уже сказала, что люблю ее всем сердцем.
- Виноват, - говорит он с улыбкой, облокотившись на солнечные часы и
опираясь подбородком на руки; если бы кто-нибудь посмотрел на него из окна
(а в окнах то и дело мелькают чьи-то лица), то, конечно, подумал бы, что он
ведет с ней легкую, шутливую беседу. - Опять я задаю вопросы. Хорошо. Буду
просто говорить, а не спрашивать. Тебе дорого доброе имя твоей подруги. Тебе
дорого ее душевное спокойствие. Так отведи же от нее тень виселицы, моя
любимая!
- Вы смеете делать мне какие-то предложения...
- Я смею делать тебе предложение, прелесть моя, да, Это вот будет
правильно сказано. Если боготворить тебя дурно, я самый дурной человек на
земле; если это хорошо, я самый лучший человек на земле. Моя любовь к тебе
превыше всякой иной любви, моя верность тебе превыше всякой иной верности.
Подай мне надежду, посмотри на меня ласково, и ради тебя я нарушу все мои
клятвы!
Она поднимает руки к вискам, отбрасывает назад волосы и смотрит на него
с содроганием, пытаясь привести в связь то, что он открывает ей лишь
урывками и намеками.
- Не думай сейчас ни о чем, мой ангел, кроме жертв, которые я слагаю к
твоим милым ногам - ах! я хотел бы пасть ниц перед тобой и, пресмыкаясь в
грязи, целовать твои ноги! Поставить их себе на голову, как дикарь!.. Вот
моя верность умершему. Растопчи ее!
Он делает жест, как будто швыряет наземь что-то драгоценное.
- Вот неискупимое преступление против моей любви к тебе. Отбрось его!
Он повторяет тот же жест.
- Вот полгода моих трудов во имя справедливой мести. Презри их! Тот же
жест.
- Вот мое зря потраченное прошлое и настоящее. Вот лютое одиночество
моего сердца и моей души. Вот мой покой; вот мое отчаянье. Втопчи их в
грязь; только возьми меня, даже если смертельно меня ненавидишь!
Эта неистовая страсть, теперь достигшая высшей точки, наводит на нее
такой ужас, что чары, приковывавшие ее к месту, теряют силу. Она стремглав
бросается к крыльцу. Но в ту же минуту он оказывается рядом с ней и говорит
ей на ухо:
- Роза, я уже овладел собой. Смотри, я спокойно провожаю тебя к дому. Я
буду ждать и надеяться. Я не нанесу удара слишком рано. Подай мне знак, что
слышишь меня.
Она чуть-чуть приподнимает руку.
- Никому ни слова об этом - или удар падет немедленно. Это так же
верно, как то, что за днем следует ночь. Подай знак, что слышишь меня.
Она опять чуть приподнимает руку.
- Я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя! Если теперь ты отвергнешь меня
- но этого не будет - ты от меня не избавишься. Я никому не позволю стать
между нами. Я буду преследовать тебя до самой смерти.
Из дому выходит горничная открыть ему калитку, и, сняв шляпу в
прощальном поклоне, он удаляется; и признаков волнения на нем заметно не
больше, чем на изображении отца мистера Сапси, украшающем дом напротив.
Роза, поднимаясь по лестнице, падает в обморок; ее бережно переносят в
спальню и укладывают на кровать. Это оттого, что гроза надвигается, говорят
горничные; бедняжка не выдержала духоты и жары. Да и не удивительно; у них у
всех сегодня весь день подкашиваются колени.
ГЛАВА XX
Бегство
Едва Роза очнулась, как недавнее свидание с Джаспером вновь ожило в ее
памяти. Ей, впрочем, казалось, что это воспоминание не покидало ее и в
обмороке, что даже в глубине бессознательности она ни на секунду не была от
него свободна. Что делать, она не знала; среди охватившего ее смятения
выделялась лишь одна ясная мысль: надо бежать от этого страшного человека.
Но куда бежать и у кого искать защиты? До сих пор она никому не
заверила о своих страхах, кроме Елены. Но если она пойдет к Елене и все ей
расскажет, именно этим поступком она спустит с цепи то непоправимое зло,
которым он грозил и которое, как она знала, он мог и хотел причинить. Чем
страшнее представлялся Джаспер ее расстроенному воображению, тем острее она
чувствовала свою ответственность: малейшая ошибка с ее стороны - излишняя
поспешность или промедление - и его зложелательство обрушится на брата
Елены.
Все последние полгода в душе Розы был непокой и смута. Почти еще не
имевшее образа и ни разу не высказанное словами подозрение качалось, там как
обломок на штормовых волнах, то всплывая на поверхность, то снова уходя в
глубь. Привязанность Джаспера к своему ппемяннику, когда он был жив была
всем известна; все видели, как настойчиво он добивался расследования причин
его смерти; и уж конечно, никому не пришло бы в голову заподозрить его в
предательстве. Роза спрашивала себя: "Неужели я такая дурная, что выдумала
гнусность, которой никто другой и вообразить не может? - Она вступала в спор
сама с собой: - Может быть, эта мысль зародилась во мне потому, что я еще
раньше его ненавидела? И если так, то разве это не доказывает ее
ошибочность? - Она уговаривала себя: - Да зачем ему было делать то, в чем я
его обвиняю? - Она стыдилась ответить: - Чтобы завладеть мною!" И закрывала
лицо руками, как будто даже тень столь тщеславной мысли делал и ее
преступницей.
Снова и снова она припоминала все, что он говорил в саду возле
солнечных часов. Исчезновение Эдвина он упорно называл убийством, в согласии
со всем своим поведением во время следствия, после находки часов и булавки.
Если он боялся раскрытия преступления, разве ему не было бы выгоднее
поддерживать версию о добровольном исчезновении? Он даже заявил, что будь
связь между ним и племянником чуть слабее, он и его стер бы с лица земли,
"даже его". Разве стал бы он так говорить, если бы это сделал? Он сказал,
что слагает к ее ногам шестимесячные труды во имя справедливой мести. Разве
мог бы он вложить такую страстность в это отречение, если бы труды его были
притворными? Разве поставил бы он рядом с ними лютое одиночество своего
сердца и своей души, свою зря растраченную жизнь, свой покой и свое
отчаянье? Когда он говорил о своей готовности всем пожертвовать ради нее,
разве не сказал он, что первой его жертвой будет верность памяти его
дорогого погибшего мальчика? Это вот реальные факты, а что она могла им
противопоставить? Смутную догадку, не смеющую воплотиться в слова? А
все-таки, все-таки - он такой страшный человек! Короче говоря, когда бедная
девочка пыталась во всем этом разобраться (а что она знала о душевной жизни
преступника, о которой даже ученые, специально изучавшие этот вопрос, часто
судят ошибочно, так как сравнивают ее с душевной жизнью обыкновенных людей,
вместо того чтобы видеть в ней нечто совсем особое, своего рода мерзостное
чудо), когда она старалась распутать этот клубок противоречий, все нити
приводили ее к одному-единственному выводу - что Джаспер страшный человек и
от него надо бежать.
Все эти месяцы она была для Елены опорой и утешением. Она неустанно
твердила, что верит в невиновность брата Елены и сочувствует ему в его
несчастьях. Но она ни разу не виделась с ним, а Елена ни словом не
обмолвилась о тех признаниях, которые он делал мистеру Криспарклу
относительно своих чувств к Розе, хоть это и было всем известно как
пикантная подробность следствия. Для Розы он был только несчастный брат
Елены, и ничего больше. И когда она уверяла своего ненавистного поклонника в
отсутствии каких-либо других отношений между нею и Невилом, она говорила
сущую правду; впрочем, теперь она уже считала, что лучше было бы промолчать.
Как ни боялась она Джаспера, гордость ее возмущалась при мысли, что он узнал
об этом из ее собственных уст.
Но куда бежать? Куда угодно, лишь бы прочь от него! Это не ответ. Надо
что-то придумать. Она решила в конце концов поехать к своему опекуну, и
поехать сейчас же, не медля ни минуты. То чувство, о котором она говорила
Елене в первый вечер их дружеских излияний, чувство, что ей нигде нет от
него защиты, что даже толстые монастырские стены не преграда для его
призрачных преследований, вновь охватило ее с такой силой, что никакими
рассуждениями она не могла побороть свой страх. Она слишком долго жила под
обессиливающим гнетом отвращения и ужаса, и теперь ей мерещилось, что
Джаспер приобрел над нею какую-то темную колдовскую власть, что он даже
издали, одним помышлением, может приковать ее к месту. Даже сейчас, когда
она уже встала и начала одеваться, но, случайно выглянув в окно, увидела
солнечные часы, на которые он опирался, делая ей свои признания, она вся
похолодела, как будто и на этот неодушевленный предмет перешла частичка его
недоброй силы.
Она торопливо написала коротенькую записку, в которой уведомляла мисс
Твинклтон, что ей срочно понадобилось повидать опекуна и она уехала к нему,
и просила эту почтенную даму не беспокоиться, ничего особенного не
случилось, все благополучно. Затем, все так же спеша, сунула несколько
совершенно бесполезных вещиц в крохотный дорожный чемоданчик, положила
записку на видном месте и неслышно выскользнула из дому, тихонько притворив
за собой дверь.
В первый раз она очутилась одна на Главной улице. Но хорошо зная тут
все пути и повороты, она быстро добежала до того угла, откуда отправлялся
дилижанс. Он как раз только что тронулся с места.
- Стойте, Джо, возьмите меня! Мне нужно в Лондон.
Не прошло и двух минут, как она уже сидела в карете и под
покровительством Джо ехала к железнодорожной станции. Он проводил ее до
поезда, усадил в вагон и внес следом за ней крохотный чемоданчик с таким
видом, словно это был по меньшей мере пятипудовый сундук, которого она ни в
коем случае не должна была поднимать.
- Не могли бы вы, Джо, когда вернетесь, зайти к мисс Твинклтон и
сказать, что проводили меня и я благополучно уехала?
- Будет сделано, мисс.
- И скажите, что я ее целую.
- Слушаю, мисс, - от этого и я бы не отказался! - Вторую часть фразы
Джо, конечно, не произнес вслух, а только подумал.
Теперь, когда поезд на всех парах мчал ее в Лондон и ее побег стал
совершившимся фактом, она могла на досуге вернуться к тем размышлениям,
которые не успела довести до конца в спешке отъезда. Возмущенная мысль, что
Это объяснение в любви замарало ее и что очистить себя она может только
обратившись за помощью к добрым и честным людям, на время утишила ее страх и
помогла ей утвердиться в своем поспешном решении. Но по мере того как небо
за окном становилось все темнее и темнее, а огромный город надвигался все
ближе и ближе, ее снова начали осаждать обычные в таких случаях сомнения.
Может быть, это все-таки был необдуманный поступок? Как посмотрит на это
мистер Грюджиус? Застанет ли она его дома? Что делать, если он в отсутствии?
Куда ей деваться, одной, среди чужих людей, в чужом городе? Не лучше ли было
бы все-таки подождать и с кем-нибудь посоветоваться? Пожалуй, если бы можно
было вернуться, она бы с радостью это сделала! Множество таких соображений
роилось в ее уме, и чем больше их возникало, тем сильнее она тревожилась.
Наконец поезд загрохотал над лондонскими крышами и внизу замелькали серые
улицы и цепочки зажженных фонарей, еще ненужных в этот жаркий и светлый
летний вечер.
"Хайрем Грюджиус, эсквайр, Степл-Инн, Лондон" - Это все, что знала Роза
о месте своего назначения, но и этого оказалось достаточно. С дребезгом
покатил кэб по каменной пустыне серых и пыльных улиц, где у ворот и на углах
переулков толпились люди, вышедшие подышать воздухом, а множество других
людей куда-то шли, наполняя улицу скучным, скрипучим шумом от шарканья ног
по накалившимся за день тротуарам, и где все - и дома и люди - было таким
серым, пыльным и убогим!
Там и сям играла музыка, но это не улучшало дела. Шарманка не приносила
веселья, удары в большой барабан бессильны были прогнать скуку. Как и звон
колоколов из соседних церквей, они, казалось, ни в ком не вызывали отклика,
только гулко ударялись о кирпичные стены да вздымали лежавшую на всем пыль.
Что же касается духовых инструментов, они пели такими надтреснутыми
голосами, как будто сердце у них разрывалось от тоски но деревне.
Наконец дребезжащий экипаж остановился у наглухо запертых ворот, за
которыми, очевидно, жил кто-то, кто очень рано ложился спать и очень боялся
воров. Роза, отпустив кэб, робко постучала, и сторож впустил ее вместе с ее
крохотным чемоданчиком.
- Мистер Грюджиус здесь живет?
- Мистер Грюджиус живет вон там, мисс, - отвечал сторож, показывая в
глубь двора.
Роза прошла во двор и через минуту - часы как раз начали бить десять -
стояла уже на пороге, под сенью П.Б.Т., дивясь про себя, куда этот П.Б.Т.
девал свой выход на улицу.
Следуя указаниям дощечки с фамилией мистера Грюджиуса, она поднялась по
лестнице и постучала. Ей пришлось постучать еще и еще - никто не открывал;
ручка двери подалась под ее прикосновением, она вошла и увидела своего
опекуна: он сидел у открытого окна; в дальнем углу на столе, затененная
абажуром, тускло горела лампа.
Роза неслышно приблизилась к нему в наполнявшем комнату сумраке. Он
увидел ее и вскрикнул глухо:
- Боже мой!
В слезах она бросилась ему на шею. Тогда он тоже обнял ее и проговорил:
- Дитя мое! Дитя мое! Мне показалось, что это ваша мать! Но что, что, -
добавил он, стараясь ее успокоить, - что привело вас сюда? Кто вас привез?
- Никто. Я приехала одна.
- Господи помилуй! - воскликнул мистер Грюджиус. - Одна! Почему вы не
написали? Я бы за вами приехал.
- Не было времени. Я вдруг решила. Бедный, бедный Эдди!
- Да, бедный юноша! Бедный юноша!
- Его дядя объяснился мне в любви. Не могу этого терпеть, не могу! -
пролепетала Роза, одновременно заливаясь слезами и топая своей маленькой
ножкой. - Я содрогаюсь от отвращения, когда его вижу! И я пришла к вам
просить, чтобы вы защитили меня и всех нас от него. Вы это сделаете, да?
- Сделаю! - вскричал мистер Грюджиус с внезапным приливом энергии. -
Сделаю, будь он проклят!
Долой его тиранство
И злобное коварство!
Посягнуть на Тебя?
Долой его, долой!
Выпалив единым духом эту поразительную в его устах стихотворную тираду,
мистер Грюджиус заметался но комнате как одержимый, и трудно сказать, что в
этот миг в нем преобладало - энтузиазм преданности или боевой пафос
обличения.
Затем он остановился и сказал, обтирая лицо:
- Простите, моя дорогая! Но вам, вероятно, будет приятно узнать, что
мне уже полегчало. Только сейчас ничего больше об этом не говорите, а то,
пожалуй, на меня опять накатит. Сейчас надо позаботиться о вас - покормить
вас и развеселить. Когда вы в последний раз кушали? Что это было - завтрак,
полдник, обед, чай или ужин? И что вам теперь подать - завтрак, полдник,
обед, чай или ужин?
С почтительной нежностью, опустившись на одно колено, он помог ей снять
шляпку и распутать зацепившиеся за шляпку локоны - настоящий рыцарь! И кто,
зная мистера Грюджиуса лишь по внешности, заподозрил бы в нем наличие
рыцарственных чувств, да еще таких пламенных и непритворных?
- Нужно позаботиться о вашем ночлеге, - продолжал он, - вы получите
самую лучшую комнату, какая есть в гостинице Фернивал! Нужно позаботиться о
вашем туалете - вы получите все, что неограниченная старшая горничная - я
хочу сказать, не ограниченная в расходах старшая горничная - может вам
доставить! Это что, чемодан? - Мистер Грюджиус близоруко прищурился; да и в
самом деле не легко было разглядеть этот крошечный предмет в полумраке
комнаты. - Это ваш, дорогая моя?
- Да, сэр. Я привезла его с собой.
- Не очень поместительный чемодан, - бесстрастно определил мистер
Грюджиус. - Как раз годится, чтобы уложить в нем дневное пропитание для
канарейки. Вы, может быть, привезли с собой канарейку, дорогая моя?
Роза улыбнулась и покачала головой.
- Если бы привезли, мы и ее устроили бы со всем возможным удобством, -
сказал мистер Грюджиус. - Я думаю, ей приятно было бы висеть на гвоздике за
окном и соперничать в пенье с нашими степл-иннскими воробьями, чьи
исполнительские данные, надо сознаться, не вполне соответствуют их
честолюбивым намерениям. Как часто то же самое можно сказать и о людях! Но
вы не сказали, дорогая, что вам подать? Что ж, подадим все сразу!
Роза ответила - большое спасибо, но она ничего не хочет, только выпьет
чашечку чаю. Мистер Грюджиус тотчас выбежал из комнаты и тотчас вернулся -
спросить, не хочет ли она варенья, и еще несколько раз выбегал и опять
возвращался, предлагая разные дополнения к трапезе, как-то: яичницу, салат,
соленую рыбу, поджаренную ветчину, и, наконец, без шляпы побежал через улицу
в гостиницу Фернивал отдавать распоряжения. И вскоре они воплотились в
жизнь, и стол был накрыт.
- Ах ты господи! - сказал мистер Грюджиус, ставя на стол лампу и
усаживаясь напротив Розы. - До чего же это странно и ново для Угловатого
старого холостяка!
Легким движением своих выразительных бровей Роза спросила: что странно?
- Да вот - видеть в этой комнате прелестное юное существо, которое
своим присутствием выбелило ее, и покрасило, и обило обоями, и расцветило
позолотой, и превратило ее в дворец, - сказал мистер Грюджиус. - Да, так-то
вот, дорогая моя. Эх!
Вздох его был так печален, что Роза, принимая от него чашку, решилась
коснуться его руки своей маленькой ручкой.
- Благодарю вас, моя дорогая. - сказал мистер Грюджиус. - Да. Ну
давайте беседовать.
- Вы всегда тут живете, сэр? - спросила Роза.
- Да, моя дорогая.
- И всегда один?
- Всегда, моя дорогая. Если не считать того, что днем мне составляет
компанию один джентльмен, по фамилии Баззард, мой помощник.
- Но он здесь не живет?
- Нет, после работы он уходит к себе. А сейчас его здесь вообще нет, он
в отпуску, и фирма юристов из нижнего этажа, с которой у меня есть дела,
прислала мне заместителя. Но очень трудно заместить мистера Баззарда.
- Он, наверно, очень вас любит, - сказала Роза.
- Если так, то он с изумительной твердостью подавляет в себе это
чувство, - проговорил мистер Грюджиус после некоторого размышления. - Но я
сомневаюсь. Вряд ли он меня любит. Во всяком случае, не очень. Он, видите
ли, недоволен своей судьбой, бедняга.
- Почему он недоволен? - последовал естественный вопрос.
- Он не на своем месте, - таинственно сказал мистер Грюджиус.
Брови Розы опять вопросительно и недоуменно приподнялись.
- Он до такой степени не на своем месте, - продолжал мистер Грюджиус, -
что я все время чувствую себя виноватым перед ним. А он считает (хотя и не
говорит), что я и должен чувствовать себя виноватым.
К этому времени мистер Грюджиус напустил на себя такую таинственность,
что Роза стала в тупик - можно ли его еще спрашивать. Пока она раздумывала
об этом, мистер Грюджиус вдруг встряхнулся и сказал отрывисто:
- Да! Будем беседовать. Мы говорили о мистере Баззарде. Это тайна, и
притом тайна мистера Баззарда, а не моя. Но ваше милое присутствие за моим
столом располагает меня к откровенности, и я готов - под величайшим секретом
- доверить вам эту тайну. Как бы вы думали, что мистер Баззард сделал?
- Боже мой! - воскликнула Роза, вспомнив о Джаспере и ближе придвигаясь
к мистеру Грюджиусу. - Надеюсь, ничего ужасного?
- Он написал пьесу, - мрачным шепотом сказал мистер Грюджиус. -
Трагедию.
У Розы, по-видимому, отлегло от сердца.
- И никто, - продолжал мистер Грюджиус тем же тоном, - ни один
режиссер, ни под каким видом, не желает ее ставить.
Роза грустно покачала головкой, как бы говоря: "Да, бывает такое на
свете! И почему только оно бывает?"
- Ну а я, - сказал мистер Грюджиус, - я бы ни за что не мог написать
пьесы.
- Даже плохой, сэр? - наивно спросила Роза, и брови ее снова пришли в
движение.
- Никакой. И если бы я был присужден к смертной казни через
обезглавливание и уже находился на эшафоте, и тут прискакал бы гонец с
вестью, что осужденный преступник Грюджиус будет помилован, если напишет
пьесу, я вынужден был бы снова лечь на плаху и просить палача перейти к
конечным действиям, подразумевая вот это действие, - мистер Грюджиус провел
пальцем по своей шее, - и вот эту конечность. - Он пригладил волосы.
Роза, по-видимому, задумалась над тем, как сама она поступила бы в
подобном гипотетическом случае.
- Следовательно, - сказал мистер Грюджиус, - мистер Баззард имеет все
основания считать, что я ниже его, а так как при этом, я его хозяин, то
получается уже совсем неловко.
И мистер Грюджиус сокрушенно покачал головой, как бы измеряя всю
глубину обиды, нанесенной мистеру Баззарду, и признавая себя ее виновником.
- А как случилось, что вы стали его хозяином? - спросила Роза.
- Законный вопрос, - сказал мистер Грюджиус. - Да! Побеседуем, моя
дорогая. Дело в том, что у мистера Баззарда есть отец, фермер в Норфолке, и
если бы он хоть на миг заподозрил, что его сын написал пьесу, он немедленно
набросился бы на него с вилами, цепом и прочими сельскохозяйственными
орудиями, пригодными для нападения. Поэтому, когда мистер Баззард вносил за
отца арендную плату (я собираю арендную плату в этом поместье), он открыл
мне свою тайну и добавил, что намерен следовать велениям своего гения и
обречь себя на голодную смерть, а он не создан для этого.
- Для чего, сэр? Чтобы следовать велениям своего гения?
- Нет, дорогая моя. Чтобы умереть с голоду. И так как нельзя было
отрицать, что мистер Баззард действительно не создан для того, чтобы умереть
с голоду, он выразил желание, чтобы я избавил его от участи, столь противной
его натуре. Таким образом мистер Баззард стал моим клерком, и он очень это
чувствует.
- Я рада, что он такой благодарный, - вставила Роза.
- Я не совсем то хотел сказать, моя дорогая. Я хотел сказать, что он
очень остро чувствует свое унижение. Мистер Баззард познакомился еще с
другими гениями, которые тоже написали пьесы, и тоже никто ни под каким
видом не желает их ставить, так что эти избранные умы посвящают свои пьесы
друг другу, снабжая их высокохвалебными надписями. Мистеру Баззарду тоже
посвятили одну пьесу. Ну а мне, как вы знаете, никто никогда не посвящал
пьесы.
Роза посмотрела на него таким взглядом, как будто ей очень хотелось,
чтобы ему посвятили по меньшей мере тысячу пьес.
- Ну и ясное дело, что Баззард обижается, - сказал мистер Грюджиус. -
Иногда он бывает очень резок со мной, и я понимаю, в это время он думает:
"Этакая бездарность - и мой начальник! Тупоголовый болван, который даже под
страхом смерти не смог бы написать пьесу, который в жизни своей не дождется,
чтобы ему посвятили трагедию с изысканными комплиментами насчет того, какое
высокое место он займет в глазах потомков!" Обидно, очень обидно. Но я,
конечно, когда нужно отдать ему приказание, всегда сперва думаю: "А может,
это ему не понравится?", или: "А может, он рассердится, если я его об этом
попрошу?" - и, знаете, мы с ним, в общем, ладим. Даже лучше чем можно было
ожидать.
- А у этой трагедии есть название? - спросила Роза.
- Скажу вам по секрету, - ответил мистер Грюджиус, - это, конечно,
строго между нами, она носит необыкновенно подходящее название - "Тернии
забот". Но мистер Баззард надеется - и я надеюсь, - что эти тернии выйдут в
конце концов наружу и увидят свет рампы.
Нетрудно было понять, что мистер Грюджиус, излагает так обстоятельно
историю мистера Баззарда, не столько удовлетворял собственную потребность в
светской беседе, сколько старался развеселить свою подопечную и отвлечь ее
мысли от тех происшествий, которые привели ее сюда.
- А теперь, моя дорогая, - сказал он наконец, - если вы не слишком
устали и можете рассказать мне немножко подробнее о сегодняшних событиях -
но только если это вам нетрудно - я буду рад вас выслушать. У меня это лучше
отстоится в уме, если я пересплю ночь после вашего рассказа.
Роза, теперь уже совсем успокоившись, точно и подробно рассказала о
своем свидании с Джаспером. Пока она говорила, мистер Грюджиус не раз
принимался приглаживать волосы, а ту часть рассказа, которая касалась Невила
и Елены, попросил повторить. Когда Роза кончила, он несколько минут сидел
молча, мрачный и сосредоточенный.
- Ясно изложено, - скупо заметил он под конец, - и надеюсь, столь же
ясно уложилось здесь. - Он снова пригладил волосы. Потом подвел Розу к окну.
- Посмотрите, дорогая моя, - сказал он, - где они живут. Вон, видите эти
темные окна?
- Можно мне завтра пойти к Елене? - спросила Роза.
- На этот вопрос я вам лучше отвечу завтра, - неуверенно промолвил он.
- Утро вечера мудренее. А теперь пора подумать о вашем отдыхе. Вы в нем,
вероятно, очень нуждаетесь.
Засим мистер Грюджиус помог Розе снова надеть шляпку, повесил себе на
локоть вышеописанный крохотный и вполне бесполезный чемоданчик и с неуклюжей
торжественностью, словно собираясь танцевать менуэт, повел ее за руку через
Холборн в гостиницу Фернивал. Там он вверил ее попечениям Неограниченной
старшей горничной и сказал, что подождет внизу, пока Роза будет осматривать
комнату, - на случай, если номер ей не понравится и она захочет его
переменить или вдруг вспомнит, что ей еще что-нибудь нужно.
Комната оказалась просторной, чистой, удобной, почти веселой.
Неограниченная уже разложила там все, чего недоставало в крохотном
чемоданчике (иными словами, все что могло понадобиться Розе), и Роза сбежала
вниз по многочисленным ступенькам - поблагодарить своего опекуна за его
ласку и заботы.
- Что вы, моя дорогая, - сказал мистер Грюджиус, страшно довольный, -
это мне надо благодарить вас за ваше милое доверие и ваше очаровательное
общество. Завтрак вам подадут в маленькой гостиной, очень уютной и нарядной
и как будто нарочно созданной для вашей миниатюрной фигурки. А в десять
часов утра я к вам приду. Как бы только вам не было чуточку тревожно здесь
одной в чужом для вас месте!
- Ах нет, здесь я чувствую себя в безопасности.
- На этот счет можете быть покойны, - сказал мистер Грюджиус. -
Лестницы здесь из несгораемых материалов и всякая вспышка пожирающей стихии
будет тотчас замечена и подавлена сторожем.
- Я не о том, - возразила Роза. - Я хотела сказать: в безопасности от
него.
- Ворота чугунные, с толстой решеткой, - заверил мистер Грюджиус,
улыбаясь, - сквозь них он не пройдет. Фернивал совершенно безопасен в смысле
пожара и всегда хорошо освещен, и сторож всю ночь внизу, и я живу через
дорогу! - В своей рыцарственной отваге мистер Грюджиус, кажется, считал
последнее обстоятельство самым важным. Продолжая ту же дон-кихотскую линию,
он, уходя, сказал сторожу: - Если кое-кто из ваших постояльцев захочет ночью
послать за мной, тот, кто доставит мне это известие, получит крону. - И
одушевленный теми же чувствами, он еще добрый час расхаживал взад и вперед
перед чугунными воротами, озабоченно поглядывая сквозь решетку, как будто
усадил голубку на высоком насесте в клетке со львами и боялся, как бы она
оттуда не свалилась.
ГЛАВА XXI
Встреча старых друзей
За ночь не случилось ничего такого, что могло бы заставить голубку
вспорхнуть со своего насеста, и голубка встала ото сна с обновленными
силами. Ровно в десять, с последним ударом часов, появился мистер Грюджиус и
с ним мистер Криспаркл, который одним нырком из клойстергэмской запруды
перенесся в Лондон.
- Мисс Твинклтон так беспокоилась, - пояснил он Розе, - она в таком
волнении прибежала вчера к нам с вашей запиской, что я вызвался первым же
утренним поездом поехать в Лондон. Вначале я жалел, зачем вы не обратились
ко мне, но теперь думаю, что вы поступили совершенно правильно, обратившись
к вашему опекуну.
- Я подумала о вас, - отвечала Роза, - но Дом младшего каноника так
близко от него...
- Понимаю. Вполне естественное чувство.
- Я уже передал мистеру Криспарклу, - сказал мистер Грюджиус, - все,
что вы мне рассказали, дорогая моя. Я бы, конечно, все равно сегодня же
написал ему, по его приезд для нас как нельзя более кстати. И очень любезно
с его стороны приехать так скоро, потому что ведь он только что отсюда
уехал.
- Вы уже решили, - спросила Роза, обращаясь к ним обоим, - что можно
сделать для Елены и Невила?
- Признаюсь, - сказал мистер Криспаркл, - я в большом затруднении. Уж
если даже мистер Грюджиус, который гораздо хитрее, чем я, и к тому же имел
целую ночь для размышлений, и тот ничего не придумал, так что же говорить
обо мне?
Тут Неограниченная просунула голову в дверь, предварительно постучав и
получив разрешение войти, и доложила, что какой-то джентльмен желает
поговорить с другим джентльменом, по фамилии Криспаркл, если таковой
джентльмен здесь имеется, а если такового джентльмена здесь нет, то он
просит простить его за беспокойство.
- Таковой джентльмен здесь есть, - ответил мистер Криспаркл, - но он
сейчас занят.
- А тот джентльмен, он какой - черноволосый? - вмешалась Роза, отступая
поближе к мистеру Грюджиусу.
- Нет, мисс, скорее каштановый.
- Вы уверены, что у него не черные волосы? - спросила Роза,
приободрившись.
- Вполне уверена, мисс. Каштановые волосы и голубые глаза.
- Мне кажется все-таки, - с обычной своей осторожностью начал мистер
Грюджиус, - что не мешало бы с ним повидаться. Когда ты в затруднении и не
видишь выхода, никогда нельзя знать, с какой стороны придет помощь. Мой
деловой принцип в таких случаях - ничего заранее не отвергать и зорко
смотреть на все стороны. Я мог бы по этому поводу рассказать вам кое-что
любопытное, но сейчас это преждевременно.
- Ну что ж, если мисс Роза позволит... Попросите этого джентльмена
войти, - сказал мистер Криспаркл.
Джентльмен вошел, непринужденно, но учтиво и скромно извинился за то,
что не подождал, пока мистер Криспаркл будет один, а затем, повернувшись к
нему, с улыбкой задал неожиданный вопрос:
- Кто я такой?
- Вы тот джентльмен, которого я несколько минут тому назад видел в
Степл-Инне. Вы сидели под деревом и курили.
- Верно. Там и я вас увидел. Ну а сверх этого, кто а такой?
Мистер Криспаркл пристально вгляделся в красивое загорелое лицо: и ему
почудилось, что в комнате встает смутный призрак какого-то мальчика.
Незнакомец увидел этот проблеск воспоминания в чертах мистера
Криспаркла и, снова улыбнувшись, сказал:
- Что вам подать на завтрак? Варенье кончилось.
- Минутку! - вскричал мистер Криспаркл, поднимая руку. - Подождите
минутку. Тартар!
Они обменялись горячим рукопожатием и даже простерли внешнее выражение
своих чувств до того, а это немало для англичан! - что, обняв за плечи один
другого, с минуту радостно смотрели друг другу в лицо.
- Мой бывший фэг! - сказал мистер Криспаркл.
- Мой бывший префект! * - сказал мистер Тартар.
- Вы спасли меня, когда я тонул! - сказал мистер Криспаркл.
- После чего вы пристрастились к плаванию! - сказал мистер Тартар.
- Господи помилуй! - сказал мистер Криспаркл.
- Аминь! - сказал мистер Тартар. И оба снова принялись изо всех сил
пожимать друг другу руки.
- Представьте себе, - воскликнул мистер Криспаркл, весь сияя, -
познакомьтесь, пожалуйста, это мисс Роза Буттон, это мистер Грюджиус, -
представьте себе, мистер Тартар, когда еще был самым маленьким из учеников
младшего класса, нырнул за мной в воду, ухватил меня - большого, тяжелого
старшеклассника - за волосы и повлек к берегу, словно какой-то водяной
гигант!
- Представьте себе, я не дал ему утонуть, хотя и был его фэгом! -
сказал мистер Тартар. - Но так как он, кроме того, был моим лучшим другом и
покровителем и сделал мне больше добра, чем все учителя взятые вместе, то у
меня и родилось вдруг этакое неразумное желание - либо спасти его, либо
утонуть вместе с ним.
- Э... Э...гм! Окажите мне честь, сэр, - заговорил мистер Грюджиус,
подходя к нему с протянутой рукой, - разрешите пожать вам руку! Это большая
честь для меня! Горжусь знакомством с вами. Надеюсь, вы не простудились?
Ваше здоровье не пострадало оттого, что вы наглотались сырой воды? Как вы с
тех пор себя чувствуете?
Вряд ли мистер Грюджиус понимал, что говорит, но он, без сомнения,
хотел сказать что-то в высшей степени дружеское и уважительное.
"Ах, зачем, - подумала Роза, - бог не послал на помощь моей маме такого
отважного и искусного пловца! А ведь он, наверно, был тогда еще худенький и
хрупкий, почти ребенок!"
Мистер Грюджиус вдруг рысцой пробежался по комнате, сперва в одну
сторону, потом в другую, - это было так неожиданно и непонятно, что все
воззрились на него в испуге, предполагая, что с ним внезапно приключился
припадок удушья или судорог. Но, сделав эту пробежку, он так же внезапно
остановился перед мистером Тартаром.
- Я не напрашиваюсь на комплименты, благодарю вас, - заявил он, - но,
кажется, мне пришла в голову блестящая мысль! Да, если я не ошибаюсь, это
блестящая мысль! Скажите, сэр, - мне помнится, я видел фамилию Тартар в
списке жильцов нашего дома, - скажите, вы ведь живете в мансардной квартире,
рядом с той, что на углу?
- Да сэр. Пока что вы не ошибаетесь.
- Пока что я не ошибаюсь, - сказал мистер Грюджиус. - Отметим это, - и
он сделал отметку большим пальцем правой руки на большом пальце левой. -
Может быть, вам известна фамилия ваших соседей, тех, что живут за общей с
вами стеной, но по другой лестнице? - продолжал мистер Грюджиус, подходя
вплотную к своему собеседнику, чтобы не упустить, по близорукости,
какого-либо движения в его лице.
- Да, сэр. Ландлес.
- Отметим и это, - сказал мистер Грюджиус, снова сделав пробежку и
снова вернувшись. - Лично вы с ними, вероятно, незнакомы?
- Немножко знаком.
- И это отметим, - сказал мистер Грюджиус, опять делая пробежку и опять
возвращаясь. - А как вы с ними познакомились, мистер Тартар?
- Мне показалось, что у м...
