Чарльз Диккенс. Тайна Эдвина Друда
страница №3
...авших один задругим в момент рождения, как гаснет на ветру слабый огонек лампады, едва ее
успеют зажечь), пробив своей красивой головой утренний ледок в заводи возле
клойстергэмской плотины, что весьма способствует укреплению его
атлетического тела, теперь старается дополнительно разогнать кровь, с
великим искусством и такой же удалью боксируя перед зеркалом. В зеркале
отражается очень свежий, румяный и цветущий здоровьем Септимус, который то с
необычайным коварством делает ложные выпады, то ловко увертывается от
ударов, то свирепо бьет сплеча; и все это время лицо его сияет доброй
улыбкой, и даже боксерские перчатки источают благоволение.
До завтрака еще есть время; сама миссис Криспаркл - мать, а не жена
достопочтенного Септимуса - только что сошла вниз и дожидается, пока подадут
чай. Когда она показалась, достопочтенный Септимус прервал свои упражнения
и, зажав боксерскими перчатками круглое личико старой дамы, нежно его
расцеловал. Затем вновь обратился к зеркалу и, заслонясь левой, правой нанес
невидимому противнику сокрушительный удар.
- Каждое утро, Септ, я этого боюсь, - промолвила, глядя на него, старая
дама. - И когда-нибудь оно-таки случится!
- Что случится, мамочка?
- Либо ты разобьешь трюмо, либо у тебя лопнет жила.
- Даст бог ни того, ни другого не будет, мама! Разве уж я такой
увалень? Или у меня плохое дыханье? Вот посмотри!
В заключительном раунде достопочтенный Септимус с молниеносной
быстротой расточает и парирует жесточайшие удары и, войдя в близкий бой,
кончает захватом головы противника - под таким названием известен этот прием
среди знатоков благородного искусства бокса, - но делает это так легко и
бережно, что на зажатом под его левым локтем чепчике миссис Криспаркл не
смята и не потревожена ни одна из украшающих его сиреневых или вишневых
лент. Затем он великодушно отпускает побежденную, и как раз вовремя - он
только успел бросить перчатки в шкаф и, отвернувшись к окну, принять
созерцательную позу, как вошла служанка, неся чайный прибор. Когда
приготовления к завтраку были закончены и мать с сыном снова остались одни,
приятно было видеть (то есть было бы приятно всякому третьему лицу, если бы
таковое присутствовало на этой семейной трапезе, чего никогда не бывает),
как миссис Криспаркл стоя прочитала молитву, а ее сын - даром что он теперь
младший каноник и ему всего пяти лет не хватает до сорока, - тоже стоя,
смиренно внимал ей, склонив голову, точно так же как он внимал этим самым
словам из этих самых уст, когда ему всего пяти месяцев не хватало до четырех
лет.
Что может быть милее старой дамы - разве только молодая дама, - если у
нее ясные глаза, ладная пухленькая фигурка, спокойное и веселое выражение
лица, а наряд как у фарфоровой пастушки - в таких мягких тонах, так ловко
пригнан и так ей идет? Ничего нет на свете милее, часто думал младший
каноник, усаживаясь за стол напротив своей давно уже вдовствующей матери. А
ее мысли в такую минуту лучше всего можно выразить двумя словами, которые
часто срываются с ее уст во время разговора: "Мой Септ!"
Эти двое, сидящие за завтраком в Доме младшего каноника в городе
Клойстергэме, удивительно подходят ко всему своему окружению. Ибо этот
уголок, где в тени собора приютился Дом младшего каноника, это очень тихое
местечко, и крики грачей, шаги редких прохожих, звон соборного колокола и
раскаты соборного органа не только не нарушают объемлющей его тишины, но
делают ее еще более глубокой. В течение столетий раздавался здесь лязг
оружия и клики надменных воинов; в течение столетий крепостные рабы влачили
здесь бремя подневольного труда и умирали под его непосильной тяжестью; в
течение столетий могущественный монашеский орден творил здесь иногда благо,
а иногда зло - и вот никого из них уже нет, - и пусть, так лучше. Быть
может, только тем и были они полезны, что оставили после себя этот
благодатный покой, ныне здесь царящий, эту тихую ясность, которая нисходит
здесь в душу и располагает ее к состраданию и терпимости - как бывает, когда
рассказана до конца горестная история или доигран последний акт волнующей
драмы.
Стены из красного кирпича, принявшего с годами более мягкую окраску,
пышно разросшийся плющ, стрельчатые окна с частым переплетом, панельная
обшивка маленьких уютных комнат, тяжелые дубовые балки в невысоких потолках
и обнесенный каменной стеною сад, где по-прежнему каждую осень зреют плоды
на взращенных еще монахами деревьях, - вот что окружает миловидную миссис
Криспаркл и достопочтенного Септимуса, когда они сидят за завтраком.
- Так скажи же мне, мамочка, - промолвил младший каноник, с отменным
аппетитом поглощая завтрак, - что там написано, в этом письме?
Миловидная старая дама, уже успевшая прочитать письмо и спрятать его
под скатерть, вновь извлекла его оттуда и подала сыну.
Старая леди, надо вам сказать, очень гордится тем, что до сих пор
сохранила острое зрение и может без очков читать писанное от руки. Сын ее
тоже очень этим гордится, и для того, чтобы мать чаще имела случай показать
свое превосходство в этом отношении, он поддерживает версию, будто сам он
без очков читать не может. Так и на сей раз, прежде чем взяться за письмо,
он оседлал нос огромными очками в тяжелой оправе, которые не только
немилосердно давят ему на переносицу и мешают есть, но и для чтения
составляют немалое препятствие. Ибо без стеков глаза у него отличные и видят
вблизи как в микроскоп, а вдаль как в телескоп.
- Это, понятно, от мистера Сластигроха, - промолвила старая дама,
сложив ручки на животе.
- Понятно, - поддакнул ее сын и принялся читать, щурясь и запинаясь
чуть не на каждом слове.
"Прибежище Филантропии. Главная канцелярия, Лондон. Среда.
Милостивая государыня!
Я пишу вам сидя в..." Что такое, не понимаю! В чем он там сидит?
- В кресле, - пояснила старая дама. Достопочтенный Септимус снял очки,
чтобы лучше видеть лицо матери, и воскликнул:
- А почему об этом надо писать?
- Господи боже мой, Септ! - возразила старая леди. - Ты же не дочитал
до конца! Дай сюда письмо.
Обрадованный возможностью снять очки (ибо у него всегда слезятся от них
глаза), сын повиновался, прибавив вполголоса, что вот беда, с каждым днем
ему все труднее становится разбирать чужой почерк.
- "Я пишу вам, - начала мать, произнося слова необыкновенно
вразумительно и четко, - сидя в кресле, к которому, очевидно, буду прикован
еще в течение нескольких часов..."
Взгляд Септимуса с недоумением и даже ужасом обратился к креслам,
выстроившимся вдоль стены.
- "У нас в настоящую минуту, - еще более выразительно продолжала старая
дама, - происходит заседание нашего Объединенного комитета всех филантропов
Лондона и Лондонского округа, созванное, как указано выше, в нашем Главном
Прибежище, и все присутствующие единогласно предложили мне занять
председательское кресло..."
- Ах, вот что, - со вздохом облегчения пробормотал Септимус, - ну пусть
себе сидит, коли так.
- "Желая отправить письмо с сегодняшней почтой, я решил использовать
время, пока зачитывается длинный доклад, обличающий одного проникшего в нашу
среду негодяя..."
- Удивительное дело, - вмешался кроткий Септимус, откладывая нож и
вилку и досадливо потирая себе ухо - Эти филантропы всегда кого-нибудь
обличают. А еще удивительнее, что у них всегда полным-полно негодяев.
- "...проникшего в нашу среду негодяя, - с ударением повторила старая
дама, - и окончательно уладить с вами наше небольшое дельце. Я уже говорил с
моими подопечными, Невилом и Еленой Ландлес, по поводу их недостаточного
образования, и они дали согласие на предложенный мною план - я, конечно,
позаботился, чтобы они дали согласие, независимо от того, нравится им этот
план или нет".
- Но самое удивительное, - продолжал в том же тоне младший каноник, -
это что филантропы так любят хватать своего ближнего за шиворот и, если смею
так выразиться, пинками загонять его на стезю добродетели. Прости, мамочка,
я тебя прервал.
- "Поэтому, милостивая государыня, будьте добры предупредить вашего
сына, достопочтенного мистера Септимуса, что в следующий понедельник к вам
прибудет вышеупомянутый Невил, дабы жить у вас в доме и под руководством
вашего сына готовиться к экзамену. Одновременно приедет и Елена, которая
будет жить и обучаться в Женской Обители, этом рекомендованном вами
пансионе. Будьте любезны, сударыня, позаботиться о ее устройстве. Плата в
обоих случаях подразумевается та, какую вы указали мне письменно в одном из
посланий, коими мы обменялись, после того как я имел честь быть вам
представленным в доме вашей сестры в Лондоне. С нижайшим поклоном
достопочтенному мистеру Септимусу остаюсь, милостивая государыня,
ваш любящий брат во филантропии Люк Сластигрох".
- Ну что ж, мамочка, - сказал Септимус, еще дополнительно потерев себе
ухо, - попробуем. Свободная комната у нас есть, и время свободное у меня
найдется, и я рад буду помочь этому юноше. Вот если бы к нам попросился сам
мистер Сластигрох, ну тогда не знаю... Хотя откуда у меня такое
предубеждение против него - ведь я его в глаза не видал. Каков он собой, а?
Наверно, этакий большой, сильный мужчина?
- Пожалуй, я бы сказала, что он сильный, - отвечала после некоторого
колебания старая дама, - если бы голос у него не был еще сильнее.
- Сильнее его самого?
- Сильнее кого угодно.
- Гм!.. - сказал Септимус и поторопился закончить завтрак, как будто
чай высшего сорта внезапно стал менее ароматным, а поджаренный хлеб и
яичница с ветчиной менее вкусными.
Сестра миссис Криспаркл, столь на нее похожая, что вместе они, как две
парные статуэтки из саксонского фарфора, могли бы послужить украшением
старинного камина, была бездетной женой священника, имевшего приход в одном
из богатых кварталов Лондона. И во время очередной выставки фарфоровых
фигурок - иными словами, ежегодного визита миссис Криспаркл к сестре - с ней
и познакомился мистер Сластигрох, что произошло в конце некоего празднества
филантропического характера, на котором он присутствовал в качестве
записного глашатая филантропии и в течение которого на неповинные головы
нескольких благотворимых сирот была обрушена лавина медовых коврижек и
ливень медоточивых речей.
Вот и все сведения, какие имелись в Доме младшего каноника о будущих
воспитанниках.
- Я считаю, мамочка, - сказал, подумав, мистер Криспаркл, - и ты,
наверно, со мною согласишься, что прежде всего нужно сделать так, чтобы они
чувствовали себя у нас легко и свободно. И это вовсе не так уж бескорыстно с
моей стороны, потому что если им не будет с нами легко, то и нам с ними
будет трудно. Сейчас у Джаспера гостит племянник; а подобное тянется к
подобному и молодое к молодому. Он славный юноша - давай пригласим его
обедать и познакомим с братом и сестрой. Это выходит трое. Но если
приглашать племянника, то надо пригласить и дядю. Это уж будет четверо. Да
еще хорошо бы позвать мисс Твинклтон и эту прелестную девочку, будущую
супругу Эдвина. Это шесть. Да нас двое - восемь. Восемь человек к обеду это
не чересчур много, мамочка?
- Девять было бы чересчур, - отвечала старая леди с видимым
беспокойством.
- Милая мамочка, я же сказал восемь.
- Для восьми как раз хватит места за столом и в комнате, дорогой мой.
На том и порешили; и когда мистер Криспаркл зашел с матерью к мисс
Твинклтон договориться о приеме мисс Елены Ландлес в число пансионерок,
приглашение было изложено и принято. Мисс Твинклтон, правда, окинула
грустным взглядом свои глобусы, как бы сожалея о невозможности прихватить их
с собой, но утешилась мыслью, что эта разлука ненадолго. Затем великому
филантропу были посланы указания, как и когда именно Невилу и Елене надлежит
выехать из Лондона, чтобы вовремя поспеть к обеду, и в Доме младшего
каноника из кухни пополз аромат крепкого бульона.
В те дни в Клойстергэме не было железнодорожной станции - а мистер
Сапси утверждал, что и никогда не будет. Мистер Сапси выражался даже более
решительно: он говорил, что ее и не должно быть. И вот вам доказательство
его прозорливости: даже и теперь курьерские поезда не удостаивают наш бедный
городок остановки, а с яростными гудками проносятся мимо и только отрясают
на него прах со своих колес в знак пренебрежения. Ибо они обслуживают
другие, более важные, города, а Клойстергэм просто случайно оказался вблизи
главной линии, и уж, конечно, никто не думал о нем, когда затевалось это
рискованное предприятие, которое, по мнению многих, неминуемо должно было
поколебать денежный курс, если бы провалилось, Церковь и Государство, если
бы удалось, и, во всяком случае, Конституцию, как при успехе, так и при
неудаче. Станцию устроили где-то подальше, на самом пустынном перегоне, но и
это так напугало владельцев конного транспорта, что они с тех пор не
осмеливались уже пользоваться большой дорогой и в город прокрадывались
окольными путями по каким-то задворкам мимо старой конюшни, где на углу уже
много лет висела надпись: "Осторожно! Злая собака!"
Сюда-то, к этому непрезентабельному въезду в город, направил свои стопы
мистер Криспаркл, и теперь он стоял, поджидая дилижанс, служивший в те дни
единственным средством сообщения между Клойстергэмом и внешним миром. Когда
этот кургузый и приземистый экипаж, на крыше которого всегда громоздилось
столько багажа, что он походил на маленького слоника с непомерно большим
паланкином, показался, наконец, на повороте и подкатил, переваливаясь и
громыхая, мистер Криспаркл в первую минуту ничего не мог различить, кроме
огромной фигуры пассажира на переднем сидении, заслонявшей все остальное;
упершись руками в колени и расставив локти, этот монументального вида
господин с резкими чертами лица восседал на козлах, затиснув возницу куда-то
в угол, и бросал по сторонам грозные взгляды.
- Это Клойстергэм? - вопросил он трубным голосом.
- Он самый, - отвечал возница, передавая вожжи конюху и с гримасой боли
потирая себе бока. - Фу-у! Слава те, господи, доехали!
- А вы скажите своему хозяину, чтоб он сделал козлы пошире, - возразил
пассажир. - Он обязан заботиться об удобстве своих ближних - это его
моральная обязанность, а я б заставил его отвечать еще и по суду под угрозой
жестоких штрафов!
Возница тем временем ощупывал себя всего, проверяя целость своего
скелета, и лицо его выражало беспокойство.
- Я разве сидел на вас? - спросил пассажир.
- Сидели, - ответил возница таким тоном, как будто это ему не
нравилось.
- Возьмите эту карточку, друг мой.
- Да нет уж, оставьте ее у себя, - ответил возница, неодобрительно
поглядывая на протянутый ему кусочек картона и не беря его в руки. - На что
она мне?
- Вы можете вступить в наше Общество.
- А что я от этого получу?
- Братьев, - пояснил пассажир свирепым голосом.
- Спасибо, - твердо ответил возница, слезая с козел. - Моя матушка
считала, что ей одного меня достаточно, и я тоже так считаю! Не нужны мне
братья.
- Но они все равно у вас есть, хотите вы или не хотите, -возразил
пассажир, тоже слезая с козел. - Я ваш брат.
- Ну, знаете!.. - рявкнул возница, теряя самообладание. - Всему есть
мера! И ягненок начнет брыкаться, ежели...
Но тут вмешался мистер Криспаркл.
- Джо, Джо, Джо! - проговорил он с кроткой укоризной. - Опомнитесь,
Джо, дорогой мой! А когда Джо, разом успокоившись, почтительно притронулся к
своей шляпе, мистер Криспаркл повернулся к пассажиру. - Мистер Сластигрох,
если не ошибаюсь?
- Да, это мое имя, сэр.
- А мое Криспаркл.
- Достопочтенный мистер Септимус? Рад вас видеть, сэр. Елена и Невил в
карете. А я, знаете ли, подумал, что мне полезно будет подышать свежим
воздухом - захирел немножко под бременем общественных обязанностей, - ну и
решил проводить моих подопечных сюда, а вечером вернуться. Так вы, значит, и
есть достопочтенный мистер Септимус? - несколько разочарованно добавил
великий филантроп, разглядывая мистера Криспаркла и вертя свой лорнет вокруг
пальца с таким видом, словно поджаривал его на вертеле. - Гм! Я ожидал
увидеть в вашем лице человека более пожилых лет.
- Надеюсь, еще увидите, сэр.
- Что? - переспросил мистер Сластигрох. - Что вы сказали?
- Это я так, пошутил. И, кажется, не совсем удачно. Не стоит повторять.
- А! Пошутили! Ну, я никогда не понимал шуток, - нахмурив брови,
отвечал мистер Сластигрох. - Шутки до меня не доходят, сэр. Так что не
трудитесь шутить со мною. Да где же они? Невил, Елена, подите сюда! Мистер
Криспаркл пришел вас встретить.
На редкость красивый стройный юноша и на редкость красивая стройная
девушка; очень похожи друг на друга; оба черноволосые, со смуглым румянцем,
она почти цыганского типа; оба чуть-чуть с дичинкой, какие-то неручные;
сказать бы - охотник и охотница, - но нет, скорее это их преследуют, а не
они ведут ловлю. Тонкие, гибкие, быстрые в движениях; застенчивые, но не
смирные; с горячим взглядом; и что-то есть в их лицах, в их позах, в их
сдержанности, что напоминает пантеру, притаившуюся перед прыжком или
готового спастись бегством оленя. В таких примерно словах описал бы мистер
Криспаркл свои впечатления за первые пять минут знакомства с братом и
сестрой.
Он пригласил мистера Сластигроха обедать - правда, не без тревоги в
сердце (так как представлял себе, в какое замешательство повергнет этим свою
милую фарфоровую пастушку), и подал руку Елене Ландлес. Проходя по старинным
улицам, брат и сестра с восторгом разглядывали все, что им показывал мистер
Криспаркл, - собор, развалины монастыря, - и всему дивились, как могли бы
дивиться европейской цивилизации двое юных варваров, взятых в полон в
какой-нибудь дикой тропической стране (мистер Криснаркл не преминул отметить
про себя это сходство). Мистер Сластигрох шествовал по самой середине
тротуара, сталкивая со своего пути попадавшихся навстречу туземцев, и
громким голосом излагал задуманный им план: переарестовать за одну ночь всех
безработных в Соединенном Королевстве, запереть их в тюрьму и принудить, под
угрозой немедленного истребления, заняться благотворительностью.
Но кто воистину был достоин жалости и благотворительной поддержки - это
бедная миссис Криспаркл, когда она увидала перед собой это столь пространное
и столь громогласное прибавление к их маленькой компании. Мистер Сластигрох
и всегда-то был вроде чирья на лице общества, а в Доме младшего каноника он
обернулся злокачественным карбункулом. Хоть, может быть, и не совсем
достоверно то, что рассказывают про него некоторые скептики - будто он
возгласил однажды, обращаясь к своим ближним: "Ах, будьте вы все прокляты,
идите сюда и возлюбите друг друга!" - все же его любовь к ближнему настолько
припахивала порохом, что трудно было отличить ее от ненависти. Нужно
упразднить армию, но сперва всех офицеров, честно исполнявших свой долг,
предать военному суду и расстрелять. Нужно прекратить войны, но сперва
завоевать все прочие страны, обвинив их в том, что они чересчур любят войну.
Нужно отменить смертную казнь, но предварительно смести с лица земли всех
членов парламента, юристов и судей, придерживающихся иного мнения. Нужно
добиваться всеобщего согласия, но сперва истребить всех, кто не хочет, или
по совести не может с вами согласиться. Надо возлюбить ближнего как самого
себя, но лишь после того, как вы его оклевещете (с не меньшим усердием, чем
если бы вы его ненавидели), обольете помоями и осыплете бранью. А главное,
ничего нельзя делать в одиночку, по собственному разумению. Надо пойти в
канцелярию, в Главное Прибежище Филантропии, и записаться в члены. Затем
уплатить членские взносы, получить членскую карточку, ленточку и медаль, и в
дальнейшем проводить свою жизнь на трибуне и всегда говорить то, что сказал
мистер Сластигрох, то, что сказал казначей и помощник казначея, то, что
сказал комитет и подкомитет, и секретарь, и помощник секретаря. А что они
все говорят, это вы можете прочитать в принятой единогласно резолюции, за
подписями и печатью, каковая резолюция устанавливает, что: "Ныне собравшиеся
в полном составе члены "Общества воинствующих филантропов" с возмущением и
негодованием, а также с презрением, омерзением и отвращением" и так далее,
взирают на гнусность и низость всех не принадлежащих к "Обществу" и
обязуются говорить про них всякие гадости и возводить на них самые тяжкие
обвинения, не слишком считаясь с фактами.
Обед прошел более чем неудачно. Филантроп нарушил всякий порядок за
столом, уселся на самом ходу, всем и всему мешая, и довел мистера Топа
(взявшегося помогать горничной) до исступления тем, что передавал гостям
блюда и тарелки через собственную голову. Никто не мог ни с кем
перемолвиться словом, так как мистер Сластигрох все время говорил сам,
обращаясь ко всем вместе, словно был не в гостях, а на митинге. А мистера
Криспаркла он облюбовал как своего официального противника - так сказать,
живой гвоздь, чтобы вешать на него свою ораторскую шляпу, - причем, по
скверной привычке таких ораторов, заранее рассматривал его как личность
злокозненную и слабоумную. Так, например, он вопрошал: "Не собираетесь ли
вы, сэр, выставить себя на посмешище, утверждая, что" - и так далее, в то
время как кроткий мистер Септимус не только не раскрывал рта, но даже не
делал попытки его раскрыть. Или же он говорил: "Теперь вы видите, сэр, что
вы приперты к стене. Я не оставлю вам ни единой лазейки. После того как год
за годом вы изощрялись в обмане и мошенничестве; после того как год за годом
вы проявляли бесчестную низость в сочетании с кровожаждущей наглостью; после
всего этого вы лицемерно преклоняете колени перед отребьями человечества и с
визгом и воем молите о пощаде!" Во время таких тирад на лице злополучного
младшего каноника изображалось попеременно то возмущение, то изумление; его
почтенная мать сидела, прикусив губы, со слезами на глазах; а остальные
гости впадали в какое-то студненодобное состояние, утрачивая дар речи и
всякую способность сопротивляться.
Но какие потоки благожелательства излились на мистера Сластигроха,
когда приблизился час его отъезда - они, без сомнения, порадовали сердце
этого проповедника любви к ближнему! Стараниями мистера Топа кофе ему подали
на час раньше, чем требовалось. Мистер Криспаркл сидел возле него с часами в
руке, чтобы он, не дай бог, как-нибудь не опоздал. Молодежь - все четверо -
единодушно показали, что соборные часы отзвонили уже три четверти (тогда как
на самом деле они пробили только одну). Мисс Твинклтон подсчитала, что до
стоянки дилижанса идти надо двадцать пять минут, хотя на самом деле хватило
бы и пяти. Его с такой заботливой поспешностью втиснули общими силами в
пальто и выпихнули на улицу, как если б он был беглым преступником, которого
надо спасать, и топот конной полиции уже слышался у черного хода. Мистер
Криспаркл и его новый питомец, провожавшие мистера Сластигроха до дилижанса,
так боялись, чтобы он не простудился, что немедленно захлопнули за ним
дверцу и покинули его, хотя до отъезда оставалось не меньше получаса.
ГЛАВА VII
Исповедь и притом не одна
- Я очень мало знаю, сэр, об этом господине, - сказал Невил младшему
канонику, когда они шли обратно.
- Очень мало знаете о вашем опекуне? - удивленно повторил младший
каноник.
- Почти что ничего.
- А как же он...
- Стал моим опекуном? Я вам объясню, сэр. Вы, вероятно, знаете, что мы
с сестрой родились и выросли на Цейлоне?
- Понятия не имел.
- Странно. Мы жили там у нашего отчима. Наша мать умерла, когда мы были
совсем маленькие. Жилось нам плохо. Она назначила его нашим опекуном, а он
оказался отвратительным скрягой, скупился нам на еду и на одежду. Умирая, он
препоручил нас этому мистеру Сластигроху, уж не знаю почему; кажется, тот
был каким-то его родственником иди знакомым; а может быть, просто ему
примелькалось это имя, потому что часто встречалось в газетах.
- Это, очевидно, было недавно?
- Да, совсем недавно. Наш отчим был не только скуп, но и жесток,
настоящая скотина. Хорошо, что он умер, а то бы я его убил.
Мистер Криспаркл остановился как вкопанный и воззрился на освещенное
луной лицо своего многообещающего питомца.
- Вы удивлены, сэр? - спросил тот, снова становясь кротким и
почтительным.
- Я потрясен... потрясен до глубины души. Невил понурил голову, и с
минуту они шли молча. Потом юноша сказал:
- Вам не приходилось видеть, как он бил вашу сестру. А я видел, как он
бил мою - и не раз и не два, - и этого я никогда не забуду.
- Ничто, - проговорил мистер Криспаркл, - даже слезы любимой красавицы
сестры, вырванные у нее позорно жестоким обращением, - тон его становился
все менее строгим по мере того, как он все живее представлял себе эту
картину, - ничто не может оправдать ужасных слов, которые вы сейчас
произнесли.
- Сожалею, что их произнес, в особенности говоря с вами, сэр. Беру их
назад. Но в одном разрешите вас поправить. Вы сказали - слезы сестры. Моя
сестра скорее дала бы разорвать себя на куски, чем обронила перед ним хоть
одну слезинку.
Мистер Криспаркл вспомнил свои впечатления от этой молодой особы, и
сказанное его не удивило и не вызвало в нем сомнений.
- Вам, может быть, покажется странным, сэр, - нерешительно продолжал
юноша, - что я так сразу исповедуюсь перед вами, но позвольте мне сказать
два слова в свою защиту.
- Защиту? - повторил мистер Криспаркл. - Вас никто не судит, мистер
Невил.
- А мне кажется, что вы все-таки судите. И, наверно, осудили бы, если
бы лучше знали мой нрав.
- А может быть, мистер Невил, - отозвался младший каноник, - подождем,
пока я сам в этом разберусь?
- Как вам угодно, сэр, - ответил юноша, снова разом меняясь; теперь в
голосе его звучало угрюмое разочарование. - Если вы предпочитаете, чтобы я
молчал, мне остается только покориться.
Было что-то в этих словах и в том, как они были сказаны, что больно
укололо совестливого младшего каноника. Ему вдруг почудилось, что он, помимо
своей воли, убил доверие, только что зарождавшееся в этом искалеченном юном
сознании, и тем лишил себя возможности направлять его и оказывать ему
поддержку. Они уже подходили к дому; в окнах был виден свет. Мистер
Криспаркл остановился.
- Давайте-ка повернем назад, мистер Невил, и пройдемся еще раз вокруг
собора, а то вы не успеете все мне рассказать. Вы слишком поторопились
сделать вывод, будто я не хочу вас слушать. Наоборот, я призываю вас
подарить мне свое доверие!
- Вы призывали меня к этому, сэр, сами того не ведая, с первых же минут
нашего знакомства. Я говорю так, словно мы уже неделю знакомы!.. Видите ли,
мы с сестрой ехали сюда с намерением вызвать вас на ссору, надерзить вам и
убежать.
- Да-а? - протянул мистер Криспаркл, не зная, что на это ответить.
- Мы ведь не могли знать заранее, какой вы. Ведь правда?
- Ну конечно, - согласился мистер Криспаркл.
- А так как никто из тех, кого мы до сих пор знали, нам не нравился, то
мы решили, что и вы нам не понравитесь.
- Да-а? - опять протянул мистер Криспаркл.
- Но вы нам понравились, сэр, и мы увидели, что ваш дом и то, как вы
нас приняли, ничуть не похоже на все, с чем мы раньше сталкивались. Ну и вот
это - то, что мы тут с вами одни, и кругом стало так тихо и спокойно после
отъезда мистера Сластигроха, и Клойстергэм в лунном свете такой древний, и
торжественный, и красивый - все это так на меня подействовало, что мне
захотелось открыть вам сердце.
- Понимаю, мистер Невил. И не надо противиться этим благотворным
влияниям.
- Когда я буду говорить о своих недостатках, сэр, пожалуйста, не
думайте, что это относится и к моей сестре. Сквозь все испытания нашей
несчастной жизни она прошла нетронутой, она настолько же лучше меня,
насколько соборная башня выше вон тех труб!
В глубине души мистер Криспаркл в этом усомнился.
- Сколько я себя помню, мне всегда приходилось подавлять кипевшую во
мне злобную ненависть. Это сделало меня замкнутым и мстительным. Всегда меня
гнула к земле чья-нибудь деспотическая, тяжелая рука. Это заставляло меня
прибегать к обману и притворству, оружию слабых. Меня урезывали во всем - в
учении, свободе, деньгах, одежде, в самом необходимом, я был лишен самых
простых удовольствий детства, самых законных радостей юности. И поэтому во
мне начисто отсутствуют те чувства - или те воспоминания - или те добрые
побуждения - видите, я даже не знаю, как это назвать! - одним словом, все,
на что вы могли опираться в тех молодых людях, с которыми привыкли иметь
дело.
"Это, должно быть, правда. Но меня это не очень-то обнадеживает", -
подумал мистер Криспаркл, когда они повернули к дому.
- И еще одно, чтобы уж кончить. Я рос среди слуг-туземцев, людей
примитивной расы, приниженных и раболепных, но вовсе не укрощенных, и, может
быть, что-то от них перешло и ко мне. Иногда - не знаю! - но иногда я
чувствую в себе каплю той тигриной крови, что течет в их жилах.
"Как только что, когда он говорил о своем отчиме", - подумал мистер
Криспаркл.
- Еще последнее слово о моей сестре (мы с ней близнецы, сэр). Мне
хочется, чтобы вы знали то, что, по-моему, служит к ее величайшей чести:
никакая жестокость не могла заставить ее покориться, хотя меня частенько
смиряла. Когда мы убегали из дому (а мы за шесть лет убегали четыре раза,
только нас опять ловили и жестоко наказывали), всегда она составляла план
бегства и была вожаком. Всякий раз она переодевалась мальчиком и выказывала
отвагу взрослого мужчины. В первый раз мы удрали, кажется, лет семи, но я
как сейчас помню - я тогда потерял перочинный ножик, которым она хотела
отрезать свои длинные кудри, и с каким же отчаянием она пыталась их вырвать
или перегрызть зубами! Больше мне нечего прибавить, сэр, разве только
выразить надежду, что вы запасетесь терпением и хоть на первых порах будете
снисходительны ко мне.
- В этом, мистер Невил, вы можете не сомневаться, - ответил младший
каноник. - Я не люблю поучать, и не отвечу проповедью на ваши искренние
признания. Но я очень прошу вас помнить, что я смогу принести вам пользу,
только если и вы сами будете мне в этом помогать; а для того, чтобы ваша
помощь была действенной, вы сами должны искать помощи у бога.
- Постараюсь выполнить свою часть дела, сэр.
- А я, мистер Невил, постараюсь выполнить свою. Вот вам моя рука. Да
благословит господь наши начинания!
Теперь они стояли у самых дверей, и из дому к ним доносился смех и
веселый говор.
- Пройдемся еще раз, - сказал мистер Криспаркл, - я хочу задать вам
один вопрос. Когда вы сказали, что ваше мнение обо мне изменилось, вы ведь
говорили не только за себя, но и за сестру?
- Конечно, сэр.
- Простите, мистер Невил, но, по-моему, после того как мы встретились
возле дилижанса, у вас не было случая переговорить с сестрой. Мистер
Сластигрох, конечно, человек очень красноречивый, но не в осуждение ему будь
сказано, сегодня он несколько злоупотребил своим красноречием. Не может ли
быть, что вы ручаетесь за сестру без достаточных к тому оснований?
Невил горделиво улыбнулся и покачал головой.
- Вы не знаете, сэр, как хорошо мы с сестрой понимаем друг друга - для
этого нам не нужно слов, довольно взгляда, а может быть, и того не нужно.
Она не только испытывает к вам именно те чувства, какие я описал, она уже
знает, что сейчас я говорю с вами об этом.
Мистер Криспаркл устремил на него недоверчивый взгляд, но лицо юноши
выражало такую непоколебимую убежденность в истине того, что им было
сказано, что мистер Криспаркл потупился и в раздумье молчал, пока они не
подошли к дому.
- А теперь уже я буду просить вас, сэр, пройтись со мною еще разок, -
сказал Невил, и видно было, как темный румянец залил его щеки. - Если бы не
красноречие мистера Сластигроха - вы, кажется, назвали это красноречием,
сэр?.. - В голосе юноши прозвучала лукавая усмешка.
- Я... гм! Да, я назвал это красноречием, - ответил мистер Криспаркл.
- Если бы не красноречие мистера Сластигроха, мне не было бы надобности
вас спрашивать. Этот мистер Эдвин Друд... я правильно произношу его имя?..
- Вполне правильно, - отвечал мистер Криспаркл. - Д-р-у-д.
- Он что, тоже ваш ученик? Или был вашим учеником?
- Нет, никогда не был, мистер Невил. Просто он иногда приезжает сюда к
своему родственнику, мистеру Джасперу.
- А мисс Буттон тоже его родственница?
("Почему он это спрашивает, да еще с таким высокомерием?" - подумал
мистер Криспаркл.) Затем рассказал Невилу все, что сам знал о помолвке
Розового Бутончика.
- Ах вот что! - проговорил юноша. - То-то он так с ней держится -
словно она его собственность. Теперь понимаю.
Он сказал это как бы про себя или, во всяком случае, обращаясь к
кому-то, кого здесь не было, а не к своему собеседнику, и мистер Криспаркл
почувствовал, что отвечать не надо - это было бы так же неделикатно, как
показать человеку, пишущему письмо, что ты случайно прочитал несколько строк
через его плечо. Минуту спустя они уже входили в дом.
Когда они вошли в гостиную, мистер Джаспер сидел за пианино и
аккомпанировал Розовому Бутончику, а она пела. Потому ли, что, играя
наизусть, он не имел надобности смотреть на пюпитр, или потому, что Роза
была такое невнимательное маленькое создание и легко могла сбиться, но глаза
Джаспера не отрывались от ее губ, а руки словно держали на невидимой привязи
ее голос, время от времени осторожным нажимом на клавишу заботливо и
настойчиво выделяя нужную ноту. Рядом с Розой и обнимая ее за талию стояла
Елена, глядя, однако, не на нее, а - прямо и упорно - на мистера Джаспера;
только на миг отвела она глаза, и мистеру Криспарклу показалось, что в
быстром ее взгляде, обращенном к брату, сверкнуло то мгновенное и глубокое
понимание, о котором только что говорил Невил. Затем мистер Невил поместился
поодаль, прислонясь к пианино и устремив восхищенный взгляд на стоявшую
напротив певицу; мистер Криспаркл сел возле фарфоровой пастушки; Эдвин Друд,
склонясь над мисс Твинклтон, галантно обмахивал ее веером, а эта почтенная
леди взирала на демонстрацию талантов своей пансионерки с тем
удовлетворенным видом собственника, с каким главный жезлоносец мистер Топ
оглядывал собор во время богослужения.
Пение продолжалось. Роза пела какую-то печальную песенку о разлуке, и
ее свежий юный голосок звучал нежно и жалобно. А Джаспер по-прежнему
неотступно следил за ее губами и по-прежнему время от времени задавал тон,
словно тихо и властно шептал ей что-то на ухо - и голос певицы, чем дальше,
тем чаше, стал вздрагивать, готовый сорваться; внезапно она разразилась
рыданиями и вскричала, закрыв лицо руками:
- Я больше не могу! Я боюсь! Уведите меня отсюда!
Одним быстрым гибким движением Елена подхватила хрупкую красавицу и
уложила ее на диван. Потом, опустившись перед нею на колено, она зажала
одной рукой ее розовые губки, а другую простерла к гостям, как бы удерживая
их от вмешательства, и сказала:
- Это ничего! Это уже прошло! Не говорите с ней минутку, она сейчас
оправится!
В ту минуту, когда поющий голос умолк, руки Джаспера взметнулись над
клавишами - ив этом положении застыли, как будто он только выдерживал паузу,
готовый продолжать. Он сидел неподвижно; даже не обернулся, когда все встали
с мест, взволнованно переговариваясь и успокаивая друг друга.
- Киска не привыкла петь перед чужими - вот в чем все дело, - сказал
Эдвин Друд. - Разнервничалась, ну и оробела. Да и то сказать, - ты, Джек,
такой строгий учитель и так много требуешь от своих учеников, что, по-моему,
она тебя боится. Не удивительно!
- Не удивительно, - откликнулась Елена.
- Ну вот, слышишь, Джек? Пожалуй, при таких же обстоятельствах и вы бы
его испугались, мисс Ландлес?
- Нет. Ни при каких обстоятельствах, - отвечала Елена.
Джаспер опустил, наконец, руки и, оглянувшись через плечо, поблагодарил
мисс Ландлес за то, что она замолвила словечко в его защиту. Потом снова
стал играть, но беззвучно, не нажимая клавиш. А его юную ученицу тем
временем подвели к открытому окну, чтобы она могла подышать свежим воздухом,
и все наперебой ласкали ее и успокаивали. Когда ее привели обратно, табурет
у пианино был пуст.
- Джек ушел, Киска, - сказал ей Эдвин. - Ему, я думаю, было неприятно,
что его тут выставили каким-то чудищем, способным напугать тебя до обморока.
- Но она ничего не ответила, только дрожь прошла по ее телу; бедняжку,
должно быть, застудили у открытого окна.
Тут вмешалась мисс Твинклтон; она выразила мнение, что час уже очень
поздний и ей с Розой и мисс Ландлес давно бы следовало быть в стенах Женской
Обители; ибо мы, на ком лежит забота о воспитании будущих английских жен и
матерей (эти слова она произнесла вполголоса, доверительно обращаясь к
миссис Криспаркл), мы должны (тут она снова возвысила голос) показывать
добрый пример и не поощрять привычек к распущенности. После чего были
принесены мантильи, и оба молодых джентльмена вызвались проводить дам. Путь
до Женской Обители был недолог, и вскоре ее врата затворились за
вернувшимися к своим пенатам гостьями.
Девицы уже спали, только миссис Тишер одиноко бодрствовала, поджидая
новую пансионерку. Их тут же познакомили, а так как для новенькой была
отведена комната, смежная с комнатой Розы, то после кратких напутствий Елену
оставили на попечении подруги и простились с обеими до утра.
- Какое счастье, милочка, - с облегчением сказала Елена. - Весь день я
боялась этой минуты - думала, как-то я встречусь с целой толпой молодых
девиц.
- Нас не так уж много, - ответила Роза. - И мы, в общем, добрые
девочки. Я не говорю о себе, но за остальных могу поручиться.
- А я могу поручиться за вас, - рассмеялась Елена, заглядывая своими
черными огненными глазами в хорошенькое личико Розы и нежно обнимая ее
хрупкий стан. - Мы с вами будем друзьями, да?
- Ах, я бы очень хотела! Но только ведь это смешно, я - и вдруг ваша
подруга!
- Почему?
- Ну я же такая каплюшка, а вы красавица, умница, настоящая женщина. Вы
такая сильная и решительная, вы одним пальцем можете меня смять. Рядом с
вами я ничто.
- Дорогая моя, я совсем необразованна и очень дурно воспитана - ничего
не знаю из того, что полагается знать девушке, ничего не умею! Я очень
хорошо понимаю, что всему еще должна учиться и горько стыжусь своего
невежества.
- И, однако, признаетесь мне в этом!
- Что делать, милочка, никто не может противиться вашему обаянию.
- Ах, значит, все-таки есть во мне обаяние? - не то в шутку, не то
всерьез проговорила Роза, надув губки. - Жаль, что Эдди этого не чувствует.
Об отношениях Розового Бутончика к этому молодому человеку Елену,
конечно, уже успели осведомить в Доме младшего каноника.
- Да как он смеет!.. - воскликнула Елена с горячностью, которая не
сулила ничего доброго Эдвину в случае, если бы он посмел. - Он должен любить
вас всем сердцем!
- Да он, пожалуй, и любит, - протянула Роза, снова надувая губки. - Я
его ни в чем не могу упрекнуть. Может быть, я сама виновата. Может быть, я
не так мила с ним, как мне бы следовало. И даже наверное. Но все это так
смешно!
"Что смешно"? - взглядом спросила Елена.
- Мы смешны, - ответила Роза на ее немой вопрос. - Мы такая смешная
парочка. И мы вечно ссоримся.
- Почему?
- Ну потому, что мы знаем, что мы смешны. - Роза оказала это таким
тоном, как будто дала исчерпывающее объяснение.
Секунду Елена испытующе глядела ей в лицо, потом протянула к ней руки.
- Ты будешь моим другом и поможешь мне? - сказала она.
- Господи, милочка, конечно, - откликнулась Роза с детской ласковостью,
проникшей в самое сердце Елены. - Я постараюсь быть тебе верной подругой,
насколько такая пичужка, как я, может быть другом такого гордого существа,
как ты. Но и ты тоже помоги мне. Я сама себя не понимаю, и мне очень нужен
друг, который бы меня понял.
Елена Ландлес поцеловала ее и, не отпуская ее рук, спросила:
- Кто такой мистер Джаспер?
Роза отвернула головку и проговорила, глядя в сторону:
- Дядя Эдвина и мой учитель музыки.
- Ты его не любишь?
- Ух! - Она закрыла лицо руками, содрогаясь от страха или отвращения.
- А ты знаешь, что он влюблен в тебя?
- Не надо, не надо!.. - вскричала Роза, падая на колени и прижимаясь к
своей новой защитнице. - Не говори об этом! Я так его боюсь. Он преследует
меня как страшное привидение. Я нигде не могу укрыться от него. Стоит
кому-нибудь назвать его имя, и мне чудится, что он сейчас пройдет сквозь
стену. - Она испуганно оглянулась, словно и в самом деле боялась увидеть его
в темном углу за своей спиной.
- Все-таки постарайся, милочка, еще рассказать о нем.
- Да, да, я постараюсь. Я расскажу. Потому что ты такая сильная. Но ты
держи меня крепко и после не оставляй одну.
- Деточка моя! Ты так говоришь, словно он осмелился угрожать тебе.
- Он никогда не говорил со мной - об этом. Никогда.
- А что же он делал?
- Он только смотрел на меня - и я становилась его рабой. Сколько раз он
заставлял меня понимать его мысли, хотя не говорил ничего, сколько раз он
приказывал мне молчать, хотя не произносил ни слова. Когда я играю, он не
отводит глаз от моих пальцев; когда я пою, он не отрывает взгляда от моих
губ. Когда он меня поправляет и берет ноту или аккорд или проигрывает пассаж
- он сам в этих звуках, он шепчет мне о своей страсти и запрещает выдавать
его тайну. Я никогда не смотрю ему в глаза, но я все равно их вижу, он меня
заставляет. Даже когда они у него вдруг тускнеют - это бывает - и он словно
куда-то уходит, в какую-то страшную грезу, где творятся, я не знаю, какие
ужасы, - даже тогда он держит меня в своей власти - я все понимаю, что с ним
происходит, и все время чувствую, что он сидит рядом и угрожает мне. Как я
его тогда боюсь!
- Да что же это за угроза, деточка? Чем он грозит?
- Не знаю. Я никогда не решалась даже подумать об этом.
- И сегодня вечером так было?
- Да. Только еще хуже. Сегодня, когда я пела, а он смотрел на меня, я
не только боялась, мне было стыдно и мерзко. Как будто он целовал меня, а я
ничего не могла сделать - вот тогда я и закричала... Только, ради бога, -
никому ни слова об этом! Эдди так к нему привязан. Но ты сказала сегодня,
что не испугалась бы его, ни при каких обстоятельствах, вот я и набралась
смелости рассказать, но только тебе одной. Держи меня крепче! Не уходи! А то
я умру от страха!
Яркое смуглое лицо склонилось над прижавшейся к коленям подруги светлой
головкой, густые черные кудри, как хранительный покров, ниспали на
полудетские руки и плечики. В черных глазах зажглись странные отблески - как
бы дремлющее до поры пламя, сейчас смягченное состраданием и любовью. Пусть
побережется тот, кого это ближе всех касается!
ГЛАВА VIII
Кинжалы обнажены
Оба молодых человека, проводив дам, еще минуту стоят у запертых ворот
Женской Обители; медная дощечка вызывающе сверкает в лунном свете, как будто
дряхлый щеголь, о котором уже шла речь, дерзко уставил на них свой монокль;
молодые люди смотрят друг на друга, потом на уходящую вдаль, озаренную
луной, улицу и лениво направляются обратно к собору.
- Вы еще долго здесь прогостите, мистер Друд? - говорит Невил.
- На этот раз нет, - небрежно отвечает Эдвин. - Завтра возвращаюсь в
Лондон. Но я еще буду приезжать время от времени - до середины лета. А тогда
уж распрощаюсь с Клойстергэмом и с Англией - и, должно быть, надолго.
- Думаете уехать в чужие края?
- Да, собираюсь немножко расшевелить Египет, - снисходительно роняет
молодой инженер.
- А сейчас изучаете какие-нибудь науки?
- Науки! - с оттенком презрения повторяет Эдвин. - Нет, я не корплю над
книгами. Это не по мне. Я действую, работаю, знакомлюсь с машинами. Мой отец
оставил мне пай в промышленной фирме, в которой был компаньоном; и я тоже
займу в ней свое скромное место, когда достигну совершеннолетия. А до тех
пор Джек - вы его видели за обедом - мой опекун и попечитель. Это для меня
большая удача.
- Я слышал от мистера Криспаркла и о другой вашей удаче.
- А что вы, собственно, этим хотите сказать? Какая еще удача?
Невил сделал свое замечание с той характерной для него манерой, которая
уже была отмечена мистером Криспарклом, - с вызовом и вместе как-то
настороженно, что делало его похожим одновременно и на охотника и на того,
за кем охотятся. Но ответ Эдвина был так резок, что выходил уже из границ
вежливости. Оба останавливаются и мерят друг друга неприязненными взглядами.
- Надеюсь, мистер Друд, - говорит Невил, - для вас нет ничего
оскорбительного в моем невинном упоминании о вашей помолвке?
- А, черт, - восклицает Эдвин и снова, уже учащенным шагом, идет
дальше. - В этом болтливом старом городишке каждый считает своим долгом
упомянуть о моей помолвке. Удивляюсь еще, что какой-нибудь трактирщик не
догадался намалевать на вывеске мой портрет с подписью: "Жених". Или Кискин
портрет с подписью: "Невеста",
- Я не виноват, - снова заговаривает Невил, - что мистер Криспаркл,
вовсе не делая из этого секрета, рассказал мне о вашей помолвке с мисс
Буттон.
- Да, в этом вы, конечно, не виноваты, - сухо подтверждает Эдвин.
- Но я виноват, - продолжает Невил, - что заговорил об этом с вами. Я
не знал, что это для вас обидно. Мне казалось, что вы можете этим только
гордиться.
Две любопытных черточки человеческой природы проявляются в этом
словесном поединке и составляют его тайную подоплеку. Невил Ландлес уже
неравнодушен к Розовому Бутончику и поэтому негодует, видя, что Эдвин Друд
(который ее не стоит) так мало ценит свое счастье. А Эдвин Друд уже
неравнодушен к Елене и поэтому негодует, видя, что ее брат (который ее не
стоит) так высокомерно обходится с ним, Эдвином, и, судя по всему, ни в грош
его не ставит.
Однако это последнее язвительное замечание требует ответа. И Эдвин
говорит:
- Я не уверен, мистер Невил (он заимствует это обращение у мистера
Криспаркла), что если человек чем-то гордится больше всего на свете, так уж
он должен кричать об этом на всех перекрестках. И я не уверен, что если он
чем-то гордится больше всего на свете, то ему так уж приятно, когда об этом
судачит всякий встречный и поперечный. Но я до сих пор вращался главным
образом в деловых кругах, где мыслят просто, и я могу ошибаться. Это вам,
ученым, полагается все знать, ну и вы, конечно, все знаете.
Теперь уж оба кипят гневом - Невил открыто, Эдвин Друд - притворяясь
равнодушным и то напевая модный романс, то останавливаясь, чтобы
полюбоваться живописными эффектами лунного освещения.
- Мне кажется, - говорит, наконец, Невил, - что это не слишком учтиво с
вашей стороны - насмехаться над чужестранцем, который, не имея преимуществ
вашего воспитания, приехал сюда в надежде наверстать потерянное время. Но я,
правда, никогда не вращался в деловых кругах - мои понятия об учтивости
слагались среди язычников.
- Самая лучшая форма учтивости, независимо от того, где человек
воспитывался, - возражает Эдвин, - это не совать нос в чужие дела. Если вы
покажете мне пример, обещаю ему последовать.
- А не слишком ли много вы на себя берете? - раздается ему в ответ. -
Знаете ли вы, что в той части света, откуда я прибыл, вас за такие слова
притянули бы к ответу?
- Кто бы это, например? - спрашивает Эдвин, круто останавливаясь и
окидывая Невила надменным взглядом,
Но тут на его плечо неожиданно ложится чья-то рука - Джаспер стоит
между ними. Он, видно, бродил где-то возле Женской Обители, скрытый в тени
домов, и теперь незаметно подошел сзади.
- Нэд, Нэд! - говорит он. - Довольно! Мне это не нравится. Я слышал
резкие слова! Вспомни, мой дорогой мальчик, что ты сейчас как бы в положении
хозяина. Ты не чужой в этом городе, а мистер Невил здесь гость, так не
забывай же о долге гостеприимства. А вы, мистер Невил, - при этом он кладет
другую руку на плечо юноши, и так они идут дальше, те двое по бокам, Джаспер
посередине, - вы меня простите, но я и вас попрошу быть сдержаннее. Что тут
у вас произошло? Но к чему спрашивать? Ничего, конечно, не произошло и
никаких объяснений не нужно. Мы и так понимаем друг друга и отныне между
нами мир. Так, что ли?
Минуту оба молодых человека молчат, выжидая, кто заговорит первый.
Потом Эдвин Друд отвечает:
- Что касается меня, Джек, то я больше не сержусь.
- Я тоже, - говорит Невил Ландлес, хотя и не так охотно или, может
быть, не так небрежно. - Но если бы мистер Друд знал мою прежнюю жизнь -
там, в далеких краях, - он, возможно, понял бы, почему резкое слово иногда
режет меня как ножом.
- Знаете, - успокаивающе говорит Джаспер, - пожалуй, лучше не вдаваться
в подробности. Мир так мир, а делать оговорки, ставить условия - это как-то
невеликодушно. Вы слышали, мистер Невил, - Нэд добровольно и чистосердечно
заявил, что больше не сердится. А вы, мистер Невил? Скажите - добровольно и
чистосердечно, - вы больше не сердитесь?
- Нисколько, мистер Джаспер. - Однако говорит он это не так уж
добровольно и чистосердечно, а может быть, повторяем, не так небрежно.
- Ну, стало быть, и кончено. А теперь я вам вот что скажу: моя
холостяцкая квартира в двух шагах отсюда, и чайник уже на огне, а вино и
стаканы на столе, а до Дома младшего каноника от меня минута ходу. Нэд, ты
завтра уезжаешь. Пригласим мистера Невила выпить с нами стакан глинтвейна,
разопьем, так сказать, прощальный кубок?
- Буду очень рад, Джек.
- Буду очень рад, мистер Джаспер. - Невил понимает, что иначе ответить
нельзя, но идти ему не хочется. Он чувствует, что еще пл...
