Чарльз Диккенс. Тайна Эдвина Друда
страница №2
...но -миссис Тишер!..
Миссис Тишер, которой, по случайному совпадению, именно в эту минуту
что-то понадобилось в гостиной, величаво делает тур по комнате,
сопровождаемая зловещим шелестом, подобно легендарному призраку старой
герцогини в шелковых юбках.
- Надеюсь, вы здоровы, мистер Друд, впрочем, незачем и спрашивать,
довольно посмотреть на вас. Не хотелось бы вас беспокоить, но тут был ножик
для разрезания бумаги... Ах, вот, благодарю вас!.. - И она исчезает со своей
добычей.
- И еще одно, пожалуйста, сделай для меня, Эдди, - говорит Роза. -
Когда мы выйдем на улицу, я пойду по наружной стороне тротуара, а ты иди у
самой стены дома - прямо-таки прижмись к ней, прилипни!
- Охотно, Роза, если это доставит тебе удовольствие. Но можно спросить,
почему?
- Ну потому, что я не хочу, чтобы девицы тебя видели.
- Гм! Сегодня, правда, хорошая погода, но, может быть, мне раскрыть над
собой зонтик?
- Не говорите глупостей, сэр. - И, передернув плечиком, она капризно
добавляет: - Ты сегодня не в лаковых туфлях.
- А может быть, твои девицы этого не заметят, даже если увидят меня? -
спрашивает Эдвин, с внезапным отвращением поглядывая на свои туфли.
- Они все замечают, сэр. И тогда я знаю, что будет. Сейчас же
какая-нибудь постарается меня уколоть - они ведь очень дерзкие! - скажет,
что ни за что не обручилась бы с человеком, который не носит лаковых туфель.
Берегись! Мисс Твинклтон. Я сейчас попрошу у нее разрешения.
Голос этой тактичной дамы уже слышен в коридоре, где она непринужденно
светским тоном осведомляется у несуществующего собеседника: "Ах да? Вы в
самом деле видели мою перламутровую коробочку для пуговиц на рабочем столике
в моей гостиной?"
Она милостиво дает разрешение на прогулку, и юная пара покидает Женскую
Обитель, приняв все необходимые меры для сокрытия от глаз молодых девиц
столь существенного изъяна в обуви мистера Эдвина Друда и для восстановления
душевного спокойствия будущей миссис Эдвин Друд.
- Куда мы пойдем, Роза? Роза отвечает:
- Сперва в лавочку, где продают рахат-лукум.
- Рахат что?..
- Рахат-лукум. Это турецкие сладости, сэр. Да ты, я вижу, совсем
необразованный. Какой же ты инженер, если даже этого не знаешь?
- Почему я должен знать про какой-то рахат-лукум?
- Потому что я его очень люблю. Ах да, я забыла, ты ведь обручен с
другой. Ну тогда можешь не знать, ты не обязан.
Помрачневшего Эдвина ведут в лавочку, где Роза совершает свою покупку
и, предложив Эдвину отведать рахат-лукума (что он возмущенно отвергает),
сама принимается с видимым наслаждением угощаться; предварительно сняв и
скатав в комочек пару крохотных розовых перчаток, похожих на розовые
лепестки, и время от времени поднося к румяным губкам свои крохотные розовые
пальчики, и облизывая сахарную пудру, попавшую на них от соприкосновения с
рахат-лукумом.
- Ну, Эдди, будь же паинькой, давай разговаривать. Так, значит, ты
обручен?
- Значит, обручен.
- Она хороша собой?
- Очаровательна.
- Высокая?
- Очень высокая. (Роза маленького роста.)
- Ага, значит, долговязая, как цапля, - кротким голоском вставляет
Роза.
- Извините, ничего подобного. - Дух противоречия пробуждается в Эдвине.
- Она то, что называется видная женщина. Тип классической красоты.
- С большим носом? - невозмутимо уточняет Роза.
- Да уж, конечно, не с маленьким, - следует быстрый ответ. (У Розы
носик совсем крохотный.)
- Ну да, длинный бледный нос с красной шишечкой на конце. Знаю я эти
носы, - говорит Роза, удовлетворенно кивая и продолжая безмятежно лакомиться
рахат-лукумом.
- Нет, ты не знаешь этих носов, - возражает ее собеседник с некоторым
жаром. - У нее нос совсем не такой.
- Он не бледный?
- Нет. - В голосе Эдвина звучит твердое намерение ни с чем не
соглашаться.
- Значит, красный? Фу, я не люблю красных носов. Правда, она может его
припудрить.
- Она никогда не пудрится. - Эдвин все более разгорячается.
- Никогда не пудрится? Вот глупая! Скажи, она и во всем такая же
глупая?
- Нет. Ни в чем.
После молчания, во время которого лукавый черный глазок искоса следит
за Эдвином, Роза говорит:
- И эта примерная девица, конечно, очень довольна, что ее увезут в
Египет? Да, Эдди?
- Она проявляет разумный интерес к достижениям инженерного искусства, в
особенности когда оно призвано в корне перестроить всю жизнь малоразвитой
страны.
- Да неужели! - Роза пожимает плечиками со смешком, выражающим крайнее
изумление.
- Скажи, пожалуйста, Роза, - осведомляется Эдвин, величественно опуская
взор к воздушной фигурке, скользящей рядом с ним, - скажи, пожалуйста, ты
имеешь какие-нибудь возражения против того, что она питает подобный интерес?
- Возражения? Милый мой Эдди! Но ведь она же наверно ненавидит котлы и
всякое такое?
- Она не такая идиотка, чтобы ненавидеть котлы, за это я ручаюсь, - уже
с сердцем отвечает Эдвин. - Что же касается ее взглядов на "всякое такое",
то тут я ничего не могу сказать, так как не понимаю, что это значит.
- Ну там... арабы, турки, феллахи .. она их ненавидит, да?
- Нет. Даже и не думает.
- Ну, а пирамиды? Уж их-то она наверняка ненавидит? Сознайся, Эдди!
- Не понимаю, почему она должна быть такой маленькой... нет, большой -
дурочкой и ненавидеть пирамиды?
- Ох, ты бы послушал, как мисс Твинклтон про них долдонит, - Роза
кивает головкой, по-прежнему с упоением смакуя осыпанные сахарной пудрой
липкие комочки, - тогда бы ты не спрашивал! А что в них интересного, просто
старые кладбища! Всякие там Изиды и абсиды, Аммоны и фараоны! Кому они
нужны? А то еще был там Бельцони *, или как его звали, - его за ноги
вытащили из пирамиды, где он чуть не задохся от пыли и летучих мышей. У нас
все девицы говорят, так ему и надо, и пусть бы ему было еще хуже, и жаль,
что он совсем там не удушился!
Юноша и девушка скучливо бродят по аллеям в ограде собора - они идут
рядом, но уже не под руку, - и время от времени то он, то она
останавливается и рассеянно ворошит ногой опавшие листья.
- Ну! - говорит Эдвин после долгого молчания. - Как всегда. Ничего у
нас с тобой не получается, Роза.
Роза вскидывает головку и говорит, что и не хочет, чтобы получалось.
- А вот эта уж нехорошо, Роза, особенно если принять во внимание...
- Что принять во внимание?
- Если я скажу, ты опять рассердишься.
- Я вовсе не сердилась, это ты сердился. Не будь несправедливым, Эдди!
- Несправедливым! Я! Это мне нравится!
- Ну, а мне это не нравится, и я так прямо тебе и говорю. - Роза
обиженно надувает губки.
- Но послушай, Роза, рассуди сама! Ты только что пренебрежительно
отзывалась о моей профессии, о моем месте назначения...
- А ты разве собираешься захорониться в пирамидах? - перебивает Роза,
удивленно выгибая свои тонкие брови. - Ты мне никогда не говорил. Если
собираешься, надо было меня предупредить. Я не могу знать твоих намерений.
- Ну полно, Роза, ты же отлично понимаешь, что я хотел сказать.
- А в таком случае, зачем ты приплел сюда свою противную красноносую
великаншу? И она будет, будет, будет пудрить себе нос! - запальчиво кричит
Роза в комической вспышке упрямства.
- Почему-то в наших спорах я всегда оказываюсь неправым, - смиряясь,
говорит со вздохом Эдвин.
- А как ты можешь оказаться правым, если ты всегда не прав? А что до
этого Бельцони, так он, кажется, уже умер - надеюсь, во всяком случае, что
умер, - и я не понимаю, какая тебе обида в том, что его тащили за ноги и что
он задохся?
- Пожалуй, нам уже пора возвращаться, Роза. Не очень приятная вышла у
нас прогулка, а?
- Приятная?.. Ужасная, отвратительная! И если я, как только вернусь,
сейчас же убегу наверх и буду плакать, плакать, плакать, так что и на урок
танцев не смогу выйти, так это будет твоя вина, имей в виду!
- Роза, милая! Ну разве мы не можем быть друзьями?
- Ах! - восклицает Роза, тряся головой и в самом деле уже заливаясь
слезами. - Если б мы могли быть просто друзьями! Но нам нельзя - и от этого
все у нас не ладится. Эдди, я еще так молода, за что мне такое большое
горе?.. Иногда у меня бывает так тяжело на сердце! Не сердись, я знаю, что и
тебе не легко. Насколько было бы лучше, если б мы не обязаны были
пожениться, а только могли бы, если б захотели! Я сейчас говорю серьезно, я
не дразню тебя. Попробуем хоть на этот раз быть терпеливыми, простим друг
другу, если кто в чем виноват !
Обезоруженный этим проблеском женских чувств в избалованном ребенке -
хотя и слегка задетый заключенным в ее словах напоминанием о том, что он
насильственно ей навязан, - Эдвин молча смотрит, как она плачет и рыдает,
обеими руками прижимая платок к лицу; потом она немного успокаивается;
потом, изменчивая, как дитя, уже смеется над собственной чувствительностью.
Тогда Эдвин берет ее под руку и ведет к ближайшей скамейке под вязами.
- Милая Киска! Давай поговорим по душам. Я мало что знаю, кроме своего
инженерного дела - да и в нем-то, может, не бог знает как сведущ, - но я
всегда стараюсь поступать по совести. Скажи мне, Киска: нет ли
кого-нибудь... ведь это может быть... право, не знаю, как и приступиться к
тому, что я хочу сказать... Но я должен, прежде чем мы расстанемся... одним
словом, нет ли какого-нибудь другого молодого...
- Нет, Эдди, нет! Это очень великодушно с твоей стороны, что ты
спрашиваешь, но - нет, нет, нет!
Скамейка, на которую они сели, находится под самыми окнами собора, и в
это мгновение широкая волна звуков - орган и хор - проносится над их
головами. Оба сидят и слушают, как растет и вздымается торжественный напев;
в памяти Эдвина вновь оживают признания, услышанные им прошлой ночью, и он
сызнова удивляется: как мало общего между этой музыкой и мучительным
разладом в душе того человека!
- Мне кажется, я различаю голос Джека, - тихо говорит он в связи с
промелькнувшими в его голове мыслями.
- Эдди! Уведи меня отсюда! - вдруг умоляюще говорит Роза, и быстрым,
легким движением касается его руки. - Они все сейчас выйдут, - уйдем скорее!
О, как гремит этот аккорд! Но не надо слушать, уйдем! Скорей, скорей!
Ее торопливость ослабевает, как только они оказываются за оградой
собора. Теперь они идут под руку, размеренно и степенно, вдоль по Главной
улице к Женской Обители. У ворот Эдвин оглядывается - улица пуста - и
наклоняется к Розовому Бутончику.
Но она отстраняется, смеясь, - и сейчас она опять лишь дитя,
беззаботная школьница.
- Нет, Эдди! Меня нельзя целовать, я слишком липкая! Но дай руку, я
надышу тебе в нее поцелуй!
Он протягивает ей руку. Она подносит ее к губам - легкое дыхание
касается его сложенных горсткой пальцев; потом, все еще держа его руку, она
пытливо заглядывает ему в ладонь.
- Ну, Эдди, скажи, что ты там видишь?
- Что я могу увидеть, Роза?
- А я думала, вы, египтяне, умеете гадать по руке - только посмотрите
на ладонь и сразу видите все, что будет с человеком. Ты не видишь там нашего
счастливого будущего?
Счастливое будущее? Быть может! Но достоверно одно: что настоящее
никому из них не кажется счастливым в тот момент, когда растворяются и снова
затворяются тяжелые двери, и она исчезает в доме, а он медленно уходит
прочь.
ГЛАВА IV
Мистер Сапси
Если согласиться с общепринятым взглядом на осла, как на воплощение
самодовольной тупости и чванства, - взглядом, скорее традиционным, чем
справедливым, как и многие другие наши взгляды, - то самый отъявленный осел
во всем Клойстергэме это, без сомнения, тамошний аукционист, мистер Томас
Сапси.
Мистер Сапси подражает в одежде настоятелю; и ему иной раз кланялись по
ошибке на улице, принимая его за настоятеля; и даже, случалось, величали его
"ваше преосвященство", в уверенности, что это сам епископ, нежданно
прибывший в Клойстергэм без своего капеллана.
Всем этим мистер Сапси очень гордится, равно как и своим голосом и
своими манерами. Он даже пытался (продавая с аукциона земельную
собственность) возглашать цены этак слегка нараспев, чтобы еще больше
походить на духовное лицо. А когда мистер Сапси со своего возвышения
объявляет о закрытии торгов, он всегда при этом воздевает вверх руки, словно
бы благословляя собравшихся маклеров, и проделывает это так эффектно, что
куда уж до него нашему скромному и благовоспитанному настоятелю.
У мистера Сапси много поклонников. Да что там - подавляющее большинство
клойстергэмцев, включая и неверующих в его мудрость, подтвердят, если их
спросить, что мистер Сапси является украшением их родного города. Он
обладает многими способствующими популярности качествами: он напыщен и глуп;
говорит плавно, с оттяжечкой; ходит важно, с развальцем; а при разговоре все
время делает плавные округлые жесты, словно собирается совершить конфирмацию
над своим собеседником. Лет ему за пятьдесят, а пожалуй, ближе к
шестидесяти; у него круглое брюшко, отчего по жилету разбегаются поперечные
морщинки; по слухам он богат; на выборах всегда голосует за кандидата,
представляющего интересы состоятельных и респектабельных кругов; и, кроме
того, он непоколебимо уверен, что с тех пор как он был ребенком, только он
один вырос и стал взрослым, а все прочие и доныне несовершеннолетние; так
чем же может быть эта набитая трухой голова, как не украшением Клойстергэма
и местного общества?
Мистер Сапси проживает в собственном доме, на Главной улице против
Женской Обители. Дом этот относится к той же эпохе, что и Женская Обитель, и
лишь кое-где был впоследствии переделан на более современный лад - по мере
того как неуклонно вырождающиеся поколения стали воздух и свет предпочитать
чуме и тифозной горячке. Над входной дверью красуется вырезанная из дерева
человеческая фигура вполовину натуральной величины, долженствующая
изображать отца мистера Сапси в тоге и завитом парике, занятого продажей с
аукциона. Смелость замысла и естественное положение мизинца и молотка на
столике неоднократно вызывали восхищение зрителей.
В данную минуту мистер Сапси восседает в своей унылой гостиной,
выходящей окнами на мощеный задний двор: дальше виден сад, отделенный
изгородью. В камине пылает огонь, что, пожалуй, еще слишком рано по времени
года, но очень приятно в такой прохладный осенний вечер; мистер Сапси может
позволить себе подобную роскошь. На столе перед камином стоит бутылка
портвейна, а вокруг по стенам расположились характерные для мистера Сапси
предметы: его собственный портрет, часы с восьмидневным заводом и барометр.
Они характерны для мистера Сапси потому, что себя он противополагает всему
остальному человечеству, свой барометр - погоде, и свои часы - времени.
Сбоку от мистера Сапси находится конторка с письменными
принадлежностями и на ней исписанный лист бумаги. Мистер Сапси поглядывает
на этот лист и с горделивым видом читает про себя написанное; затем встает
и, запустив большие пальцы в проймы жилета, неторопливо прохаживается по
комнате и повторяет то же самое вслух - с большим достоинством, но
вполголоса, так что разобрать можно лишь слово "Этелинда".
На том же столе у камина выстроились в ряд на подносе три чистых
стаканчика. Входит горничная и докладывает: "Мистер Джаспер, сэр". -
"Просите", - ответствует мистер Сапси, помавая рукой, и выдвигает два
стаканчика из шеренги как двух рекрутов, призванных к исполнению службы.
- Рад вас видеть, сэр. Благодарю за честь, которую вы мне оказали,
впервые посетив меня. Весьма польщен. - Так мистер Сапси выполняет свои
обязанности гостеприимного хозяина.
- Вы очень любезны. Но это я должен быть польщен и благодарить вас за
честь.
- Вам угодно так думать, сэр. Но уверяю вас, для меня большое
удовольствие принимать вас в моем скромном жилище. Я не всякому это скажу. -
Надо слышать, с какой неизъяснимо величественной интонацией мистер Сапси
произносит эти слова: он как бы говорит своему собеседнику: "Вам, конечно,
трудно поверить, что мне может доставить удовольствие общество такой мелкой
сошки, как вы. Тем не менее это так".
- Я давно желал познакомиться с вами, мистер Сапси.
- А я давно слышал о вас, сэр, как о человеке со вкусом. Разрешите вам
налить. Выпьем за то, - говорит мистер Сапси, наполняя собственный стакан, -
чтобы
Французам, если они нас атакуют,
В Дувре мы устроили встречу лихую!
Этот патриотический тост был в ходу во времена детства мистера Сапси,
и, стало быть, по убеждению этого достойного мужа, должен быть пригоден и
для всех последующих эпох.
- Вы не станете отрицать, мистер Сапси, - с улыбкой говорит Джаспер,
глядя, как аукционист с комфортом располагается перед камином, - что вы
знаете свет.
- Да что ж, сэр, - отвечает тот, самодовольно посмеиваясь, - пожалуй,
немножко знаю. Немножко знаю.
- Ваша репутация в этом отношении всегда интересовала меня, и удивляла,
и побуждала искать вашего знакомства. Клойстергэм ведь такое захолустье. И
если сидеть тут безвыездно, как я, например, так откуда, казалось бы,
взяться знанию света?
- Я, правда, не бывал в чужих краях, молодой человек, - начинает мистер
Сапси и тут же останавливается. - Вы не обижаетесь, мистер Джаспер, что я
вас зову "молодой человек"? Вы ведь намного моложе меня.
- Пожалуйста!
- Я, правда, не бывал в чужих краях, молодой человек, но чужие края
сами приходили ко мне. Они приходили ко мне в связи с моей профессией, и я
не упускал случая расширить свои знания. Положим, я составляю опись
имущества или каталог. Передо мною французские часы. Я никогда их раньше не
видал, но я тотчас кладу на них палец и говорю: "Париж!" Или попадаются мне
несколько китайских чашек и блюдец, тоже доселе мною невиданных. Я тут же
кладу на них палец и говорю: "Пекин, Нанкин и Кантон!" То же самое с
Японией, с Египтом, с бамбуком и сандаловым деревом из Ост-Индии - я на всех
на них кладу палец. Мне случалось класть его даже на Северный полюс и
говорить: "Эскимосская острога, куплена за полпинты дешевого хереса!"
- Вот как! Очень интересный способ приобретать знания о вещах и людях.
- Я это рассказываю вам, сэр, - поясняет мистер Сапси с неописуемым
самодовольством, - потому что, как я всегда говорю, мало гордиться своими
знаниями; ты покажи, как их достиг, тогда тебе поверят!
- Очень интересно. Но вы хотели поговорить о покойной миссис Сапси.
- Хотел, сэр. - Мистер Сапси снова наполняет стаканы, а бутылку
отставляет подальше. - Но прежде чем я спрошу у вас совета, как у человека
со вкусом, относительно вот этого пустячка, - мистер Сапси поднимает в
воздух исписанный лист бумаги - ибо это, конечно, пустячок, однако и он
потребовал некоторого размышления, сэр, я бы сказал, вдохновенной работы
ума, - может быть, мне следовало бы сперва описать вам характер покойной
миссис Сапси, скончавшейся за девять месяцев до настоящего дня.
Мистер Джаспер, только что раскрывший рот, чтобы сладко зевнуть под
прикрытием своего стакана, отнимает этот экран и старается придать своему
лицу выражение внимания и интереса. Это плохо ему удается, так как
подавленный зевок распирает ему челюсти и вызывает на глазах слезы.
- Лет шесть тому назад, - продолжает мистер Сапси, - когда я уже развил
свой ум, не скажу, до нынешнего его уровня, - это значило бы метить слишком
высоко, - но, во всяком случае, до того состояния, при котором возникает
потребность растворить в себе другой ум, я стал искать женщину, достойную
стать спутницей моей жизни. Ибо, как я всегда говорю, нехорошо человеку быть
одному.
Мистер Джаспер, по-видимому, старается запечатлеть в памяти это
оригинальное изречение.
- Мисс Бробити в то время содержала на другом конце города учреждение,
не скажу, соперничавшее с Женской Обителью, но родственное ей по целям и
задачам. Люди говорили, что она со страстным увлечением присутствовала на
всех моих аукционах, если они происходили в ее свободные дни или во время
вакаций. Люди утверждали, что она восхищалась моими манерами и моим
красноречием. Люди отмечали, что с течением времени многие привычные для
меня обороты речи стали проскальзывать в диктантах ее учениц. Молодой
человек, ходил даже слух, порожденный тайной злобой, что некий скудоумный и
невежественный грубиян (отец одной из воспитанниц) вздумал публично против
этого протестовать. Но я этому не верю. Мыслимо ли, чтобы человек, не вовсе
лишенный рассудка, решился по доброй воле пригвоздить себя к позорному
столбу?
Мистер Джаспер трясет головой. Конечно, это немыслимо. Мистер Сапси,
которого собственное велеречие привело в какое-то самозабвение, пытается
наполнить стакан своего гостя (и без того полный), затем наполняет свой, уже
опустевший.
- Все существо мисс Бробити, молодой человек, было проникнуто
преклонением перед Умом. Она боготворила Ум, направленный или лучше сказать
устремленный к широкому познанию мира. Когда я сделал ей предложение, она
оказала мне честь быть столь потрясенной некиим благоговейным страхом, что
могла вымолвить лишь два слова: "О ты!" - подразумевая меня. Подняв ко мне
свои чистые лазурные очи, стиснув на груди прозрачные пальцы, с залитым
бледностью орлиным профилем, она не в силах была продолжать, хотя и была к
тому мною поощряема. Я ликвидировал родственное учреждение при помощи
частного контракта, и мы стали единым существом, насколько это было возможно
при данных обстоятельствах. Но и впоследствии она никогда не могла найти
выражений, удовлетворительно передающих ее, быть может, слишком лестную
оценку моего интеллекта. До самой ее кончины (последовавшей от слабости
печени), ее обращение ко мне сохраняло ту же незавершенную форму.
К концу своей речи мистер Сапси все более понижал голос, и веки его
слушателя все более тяжелели, глаза слипались. Но теперь мистер Джаспер
внезапно раскрывает глаза и в тон элегическому распеву в голосе мистера
Сапси говорит: "Э-Эк!..", тут же обрывая, как будто хотел сказать: "Э-экая
чушь!..", но вовремя удержался.
- С тех пор, - продолжает мистер Сапси, вытягивая ноги к огню и в
полной мере наслаждаясь портвейном и теплом от камина, - с тех пор я
пребываю в том горестном положении, в котором вы меня видите; с тех пор я
безутешный вдовец; с тех пор лишь пустынный воздух внемлет моей вечерней
беседе. Мне не в чем себя упрекнуть, но временами я задаю себе вопрос: что,
если бы ее супруг был ближе к ней по умственному уровню? Если бы ей не
приходилось всегда взирать на него снизу вверх? Быть может, это оказало бы
укрепляющее действие на ее печень?
Мистер Джаспер с видом крайней подавленности отвечает, что "надо
полагать, так уж было суждено".
- Да, теперь мы можем только предполагать, - соглашается мистер Сапси.
- Как я всегда говорю: человек предполагает, а бог располагает. Пожалуй, это
та же самая мысль, лишь выраженная иными словами. Во всяком случае, именно
так я ее выражаю.
Мистер Джаспер что-то невнятно бормочет в знак согласия.
- А теперь, мистер Джаспер, - продолжает аукционист, - когда памятник
миссис Сапси уже имел время осесть и просохнуть, я прошу вас, как человека
со вкусом, сообщить мне ваше мнение об этой надписи, которую я (как уже
сказано, не без некоторой вдохновенной работы ума) для него составил.
Возьмите этот лист в руки. Расположение строк должно быть воспринято глазом,
равно как их содержание - умом.
Мистер Джаспер повинуется и читает следующее:
Здесь покоится
ЭТЕДИНДА,
почтительная жена
мистера ТОМАСА САПСИ
аукциониста, оценщика, земельного агента и пр.
в городе Клойстергэме,
Чье знание света,
Хотя и обширное,
Никогда не приводило его в соприкосновение
С душой,
Более способной
Взирать на него с благоговением.
ПРОХОЖИЙ, ОСТАНОВИСЬ!
И спроси себя: МОЖЕШЬ ЛИ ТЫ СДЕЛАТЬ ТОЖЕ?
Если нет, КРАСНЕЯ, УДАЛИСЬ!
Мистер Сапси, вручив листок мистеру Джасперу, встал и поместился спиной
к камину, чтобы лучше видеть, какой эффект произведет его творение на
человека со вкусом; таким образом, лицо его обращено к двери, и когда на
пороге вновь появляется горничная и докладывает: "Дердлс пришел, сэр!" -он
проворно подходит к столу и, налив доверху третий стаканчик, ныне призванный
к исполнению своих обязанностей, ответствует: "Пусть Дердлс войдет!"
- Изумительно! - говорит мистер Джаспер, возвращая лист хозяину.
- Вы одобряете, сэр?
- Как же не одобрить. Это так ярко, характерно и законченно.
Аукционист слегка наклоняет голову, как человек, принимающий должную
ему мзду и выдающий расписку в получении, а затем предлагает вошедшему
Дердлсу "опрокинуть стаканчик", который тут же ему и подносит.
Дердлс - каменотес по ремеслу, главным образом по части могильных плит,
памятников и надгробий, и весь он с головы до ног того же цвета, что и
произведения его рук. В Клойстергэме его все знают: во всем городе нет более
беспутного человека. Он славится здесь как искусный работник, - о чем трудно
судить, ибо никто не видал его за работой, - и как отчаянный пьяница - в чем
каждый имел случай убедиться собственными глазами. Соборные склепы и
подземелья знакомы ему лучше, чем любому из живых его сограждан, а, пожалуй,
и любому из умерших. Говорят, такие глубокие познания он приобрел в связи с
тем, что, имея постоянный доступ в собор, как подрядчик по текущему ремонту,
он завел обычай удаляться в эти тайные убежища, недоступные для
клоистергэмских мальчишек, чтобы мирно проспаться после выпивки. Как бы то
ни было, он их действительно отлично знает, и во время ремонтных работ,
когда приходилось разбирать часть какой-нибудь старой стены, контрфорса или
пола, он, случалось, видел престранные вещи. О себе он часто говорит в
третьем лице, - то ли потому, что, рассказывая о своих приключениях, сам
немножко путается, с ним это было или не с ним, то ли потому, что в этом
случае смотрит на себя со стороны и просто употребляет то обозначение, под
которым известна в Клойстергэме столь выдающаяся личность. Поэтому его
рассказы обычно звучат так: "Тут-то Дердлс и наткнулся на этого старикана",
- подразумевая какого-нибудь сановного покойника давних времен,
захороненного под собором, - "угодил киркой прямехонько ему в гроб. А
старикан поглядел на Дердлса раскрытыми глазами, будто хотел сказать: "А,
это ты, Дердлс? Ну, брат, я уж давно тебя жду!" - да и рассыпался в прах". С
двухфутовой линейкой в кармане и молотком в руках Дердлс вечно слоняется по
всем закоулкам в соборе, промеряя и выстукивая стены, и если он говорит
Топу: "Слушай-ка, Топ, тут еще один старикан запрятан!" - Топ докладывает об
этом настоятелю, как о новой и не подлежащей сомнению находке.
Одетый всегда одинаково - в куртке из грубой фланели с роговыми
пуговицами, в желтом шарфе с обтрепанными концами, в ветхой шляпе, когда-то
черной, а теперь рыжей, как ржавчина, и в шнурованных сапогах того же цвета,
что и его каменные изделия, - Дердлс ведет бродячий образ жизни словно
цыган, всюду таская с собой узелок с обедом и присаживаясь то тут, то там на
могильной плите, чтобы подкрепиться. Этот узелок с обедом Дердлса уже стал
одной из клойстергэмских достопримечательностей - не только потому, что
Дердлс с ним неразлучен, но еще и потому, что этот знаменитый узелок не раз
попадал под арест вместе с Дердлсом (когда того задерживали за появление в
публичных местах в нетрезвом виде) и затем фигурировал в качестве
вещественной улики на судейском столе в городской ратуше. Это, впрочем,
случалось не так уж часто, ибо если Дердлс никогда не бывает вполне трезв,
то почти никогда не бывает и совсем пьян. Вообще же он старый холостяк и
живет в уже обветшалом и все же еще недостроенном, более похожем на нору,
домишке, который, как говорят, сооружался им из камней, украденных из
городской стены. Подойти к этому жилищу можно лишь увязая по щиколотку в
каменных осколках и с великим трудом продираясь сквозь некое подобие
окаменелой чащи из могильных плит, надгробных урн, разбитых колонн и тому
подобных скульптурных произведений в разной степени законченности. Здесь
двое поденщиков неустанно обкалывают камни, а двое других неустанно пилят
каменные глыбы двуручной пилой, стоя друг против друга и попеременно то
исчезая каждый в своей будочке, служащей ему укрытием, то вновь из нее
выныривая, причем это совершается так размеренно и неуклонно, как будто
перед вами не живые люди, а две символических фигурки, изображающие Смерть и
Время.
Этому самому Дердлсу, после того как он выпил предложенный ему
стаканчик портвейна, мистер Сапси и вручает драгоценное творение своей Музы.
Дердлс с видом полного безразличия вытаскивает из кармана свою двухфутовую
линейку и хладнокровно вымеряет строчки, попутно пятная их каменной пылью.
- Это для памятника, что ли, мистер Сапси?
- Да. Это Эпитафия. - Мистер Сапси ждет, предвкушая глубокое
впечатление, которое его шедевр должен произвести на бесхитростного
представителя народа.
- Как раз поместится, - изрекает Дердлс. - Точно, до одной восьмой
дюйма. Мое почтение, мистер Джаспер. Надеюсь, вы в добром здравии?
- А вы как поживаете, Дердлс?
- Да ничего, мистер Джаспер, вот только гробматизм одолел, ну да это уж
так и быть должно.
- Ревматизм, вы хотите сказать, - поправляет мистер Сапси с некоторой
резкостью. Он обижен тем, что в его сочинении Дердлса заинтересовала лишь
длина строк.
- Нет, я хочу сказать гробматизм, мистер Сапси. Это не то, что просто
ревматизм, это штука совсем особая. Вот мистер Джаспер понимает, что Дердлс
хотел сказать. Вы попробуйте-ка встать зимним утром еще затемно да сразу в
подвалы, да повозиться там, среди гробов, до вечера, да проделывать это как
говорит катехизис, во вся дни жизни твоея, тогда сами поймете, что Дердлс
хотел сказать.
- Да, в соборе у нас очень холодно, - соглашается мистер Джаспер, зябко
передергивая плечами.
- Ага, и вам холодно, это наверху-то, в алтаре, где кругом живые люди
дышат, так что аж пар идет. А каково же Дердлсу внизу, в подвалах, где
только от земли да от мертвяков воспарение происходит? - наставительно
замечает каменщик. - Вот и судите сами. А надпись вашу, мистер Сапси,
сейчас, что ли, и начинать?
Мистер Сапси, жаждущий, как и всякий автор, немедленного опубликования
своих трудов, отвечает, что и начать и кончить желательно возможно скорее.
- Ну так давайте мне ключ от склепа.
- Помилуйте, Дердлс, зачем вам ключ? Ведь надпись снаружи должна быть,
а не внутри!
- Дердлс сам знает, где она должна быть, мистер Сапси. Кому же и знать!
Спросите хоть кого в Клойстергэме - всякий скажет, что уж свое-то дело
Дердлс знает.
Мистер Сапси встает, достает из стола ключ, отпирает сейф, вделанный в
стену, и вынимает оттуда другой ключ.
- Когда Дердлс свою работу заканчивает, вроде как последний штришок
кладет, все равно внутри или снаружи, он любит ее всю осмотреть и с лица и с
изнанки, чтоб уж значит все было честь по чести, - обстоятельно поясняет
Дердлс.
Так как ключ, поданный ему безутешным вдовцом, весьма не малого
размера, он сперва засовывает свою двухфутовую линейку в специально для того
предназначенный карман брюк, затем не спеша расстегивает свою фланелевую
куртку и, расправив отверстие огромного нагрудного кармана, пришитого с
внутренней ее стороны, готовится поместить ключ в это хранилище.
- Однако, Дердлс! - говорит, усмехаясь, Джаспер, которого все это
очевидно забавляет. - Вы сплошь подбиты карманами!
- А какую тяжесть я в них ношу, мистер Джаспер, кабы вы знали!
Взвесьте-ка вот эти! - Он извлекает из кармана еще два больших ключа.
- Дайте сюда и ключ мистера Сапси. Он-то уж, наверно, самый тяжелый?
- Что один, что другой, разница небольшая, - говорит Дердлс. - Все они
от склепов. А склепы все Дердлсова работа. Дердлс все ключи от своей работы
при себе держит. Хоть и не так уж часто они надобятся.
- Кстати, - словно что-то вспомнив, говорит вдруг мистер Джаспер,
рассеянно вертя в руках ключи, - я давно хотел вас спросить, да все забываю.
Вы знаете, конечно, что вас иногда называют Гроби Дердлс?
- В Клойстергэме я известен как Дердлс, мистер Джаспер.
- Понятно. Само собой разумеется. Но иногда мальчишки...
- Ну, сэр, если вы этих чертенят слушаете... - сердито перебивает
Дердлс.
- Я их слушаю не больше, чем вы. Но как-то среди певчих возник спор:
что, собственно, это значит - Гроби? То ли это испорченное Робби... - лениво
продолжает мистер Джаспер, позвякивая одним ключом о другой.
- Осторожнее, не повредите бородки, мистер Джаспер.
- Или это уменьшительное от Герберт... - Ключи снова позванивают, но
уже в другом тоне.
- Камертон вы из них, что ли, хотите сделать, мистер Джаспер?..
- Или это намек на вашу профессию? Так сказать, Гробный - или Гробовый
- Дердлс? А? Так вот, скажите, какое из этих предположений правильное?
Мистер Джаспер выпрямляется - до сих пор он сидел лениво развалясь
перед огнем, - взвешивает все три ключа на ладони и протягивает их Дердлсу с
дружеской улыбкой.
Но Гробный Дердлс вместе с тем и довольно грубый Дердлс, к тому же,
несмотря на винные пары, застилающие его мозг, весьма чувствительный насчет
своего достоинства и склонный всякую шутку принимать за обиду. Он берет
ключи, два из них тут же спускает в нагрудный карман и аккуратно
пристегивает его пуговицей, а третий, чтобы равномернее распределить
тяжесть, засовывает в свой узелок с обедом, как будто он страус и любит
закусывать железом; затем снимает этот узелок со спинки стула, куда повесил
его входя, и неторопливо покидает комнату, так и не удостоив мистера
Джаспера ответом.
Оставшись наедине со своим гостем, мистер Сапси предлагает ему сыграть
партию в триктрак, и за этим занятием, которое хозяин сдабривает
поучительной беседой, а затем за ужином из холодного ростбифа с салатом, они
засиживаются допоздна, с приятностью коротая вечерок. Мудрость мистера Сапси
и к этому времени еще далеко не исчерпалась, ибо, одаряя ею смертных, он
придерживается не афористического, а пространно-расплывчатого способа
изложения; но гость намекает, что при первом удобном случае вернется за
новой партией этого драгоценного товара, и мистер Сапси отпускает его на сей
раз, чтобы он мог поразмыслить на досуге над теми крупицами, которые уносит
с собой.
ГЛАВА V
Мистер Дердлс и его друг
Возвращаясь домой и уже вступив в ограду собора, мистер Джаспер
внезапно останавливается, пораженный странным зрелищем: прислонившись спиной
к чугунной решетке, отделяющей кладбище от древних монастырских арок, стоит
Дердлс со своим узелком и прочими своими атрибутами, а безобразный и крайне
оборванный мальчишка швыряет в него камнями - в лунном свете каменщик
представляет собой отличную мишень. Камни иногда попадают в него, иногда
пролетают мимо, но и к тому и к другому Дердлс проявляет полное равнодушие.
Мальчишка же, наоборот, попав, издает победный свист, которому отсутствие у
него нескольких передних зубов сообщает особую пронзительность, а
промахнувшись, вскрикивает: "Эх! Опять промазал!" - и, прицелившись
поаккуратнее, с удвоенной яростью бомбардирует Дердлса камнями.
- Что ты делаешь? - восклицает Джаспер, выступая из тени на лунный
свет.
- Стреляю в цель, - отвечает безобразный мальчишка.
- Подай сюда камни, что у тебя в руке!
- Ну да, как же! Сейчас подам! Прямо тебе в глотку. Не тронь! -
взвизгивает вдруг мальчишка, вырываясь и отскакивая. - Глаз вышибу!
- Ах ты чертенок! Что тебе сделал этот человек?
- Он домой не идет.
- Тебе-то какая забота?
- А он мне платит полпенни, чтоб я загонял его домой, если увижу поздно
на улице, - отвечает мальчишка и вдруг пускается в пляс, словно дикарь,
тряся лохмотьями и спотыкаясь о распущенные шнурки своих башмаков, до того
уж дырявых, что они еле держатся на его ногах; при этом он визгливо
выкрикивает: Кук-ка-реку! Кbк-ки-рики! Не шляй-ся после де-сяти! А не то
дураку камнем запалю в башку! Кук-ка-реку-у-у! Будь начеку-у!
На последнем слове он замахивается сплеча, и в Дердлса снова летит град
камней.
Эти поэтические прелиминарии служат, очевидно, установленным по
взаимной договоренности сигналом, после которого Дердлсу остается либо
увертываться от камней, если он сумеет, либо отправляться домой.
Джон Джаспер, убедившись в безнадежности всяких попыток воздействовать
на мальчишку силой или уговорами, кивком головы приглашает его следовать за
собой и переходит через дорогу к чугунной решетке, где Гробный (и наполовину
уже угробленный) Дердлс стоит в глубокой задумчивости.
- Вы знаете этого... этого... эту... тварь? - спрашивает Джаспер, не
находя слов для более точного определения этой твари.
Дердлс кивает.
- Депутат, - говорит он.
- Это что, его имя?
- Депутат, - подтверждает Дердлс.
- Я служу в "Двухпенсовых номерах для проезжающих", что у газового
завода, - поясняет загадочное существо. - Нас всех, кто в номерах служит,
там зовут Депутатами. И когда у нас полно и все проезжающие уже спят, я
выхожу погулять для здоровья. - И, отпрыгнув на середину дороги и снова
прицелившись, он опять затягивает: Кук-ка-реку! Кйк-ки-рикй! Не шляй-ся
пос-ле де-ся-ти!
- Погоди! -кричит Джаспер. - Не смей кидать, пока я с ним, не то я тебя
убью! Пойдемте, Дердлс, я провожу вас до дому. Дайте я понесу ваш узелок,
- Ни в коем случае, - отвечает Дердлс, крепче прижимая узелок к себе. -
Когда вы подошли, сэр, я размышлял посреди своих творений, как
по...пу...пуделярный автор. Вот тут ваш собственный зять, - Дердлс делает
широкий жест, как бы представляя Джасперу обнесенный оградой саркофаг, белый
и холодный в лунном свете. - Миссис Сапси, - продолжает он с жестом в
сторону склепа этой преданной супруги. - Покойный настоятель, - указуя на
разбитую колонну над прахом этого преподобного джентльмена. - Безвременно
усопший налоговый инспектор, - простирая руку к вазе со свисающим с нее
полотенцем, водруженной на пьедестал, сильно напоминающий кусок мыла. -
Незабвенной памяти кондитерские товары и сдобные изделия, - представляя
своему собеседнику серую могильную плиту. - Все в целости и сохранности,
сэр, и все Дердлсова работа. Ну а разная там шушера, у кого вместо надгробья
только земля да колючий кустарник, про тех и поминать не стоит. Жалкий
сброд, и скоро будут забыты.
- Эта тварь, Депутат, идет сзади, - говорит Джаспер, оглядываясь. - Что
он, так и будет плестись за нами?
Отношения между Дердлсом и Депутатом носят, по-видимому, неустойчивый
характер, ибо, когда каменщик оборачивается с медлительной важностью
насквозь пропитанного пивом человека, Депутат тотчас отбегает подальше и
принимает оборонительную позу.
- Ты сегодня не кричал "будь начеку!", прежде чем начать, - говорит
Дердлс, вдруг вспомнив - или вообразив, - что права его были нарушены.
- Врешь, я кричал, - отвечает Депутат, употребляя единственную
известную ему форму вежливого возражения.
- Дикарь, сэр, - замечает Дердлс, снова поворачиваясь к Джасперу и тут
же забывая нанесенную или примерещившуюся ему обиду. - Сущий дикарь! Но я
дал ему цель в жизни.
- В которую он и целится? - подсказывает мистер Джаспер.
- Именно так, сэр, - с удовлетворением подтверждает Дердлс. - В которую
он и целится. Я занялся его воспитанием и дал ему цель. Что он был раньше?
Разрушитель. Что он порождал вокруг себя? Только разрушение. Что он получал
за это? Отсидку в клойстергэмской тюрьме на разные сроки. Только и делал,
что швырял камнями - никого, бывало, не пропустит, ни человека, ни строения,
ни окна, ни лошади, ни собаки, ни кошки, ни воробья, ни курицы, ни свиньи -
и все потому, что не было у него разумной цели. Я поставил перед ним эту
разумную цель. И теперь он может честно зарабатывать свои полпенни в день, а
в неделю это, знаете, сколько? Целых три пенса!
- Удивляюсь, что у него не находится конкурентов.
- Находятся, мистер Джаспер, да и не один. Но он их всех отгоняет
камнями. Вот только не знаю, к чему это можно приравнять - эту вот мою с ним
систему? - продолжает Дердлс все с той же пьяной важностью. - Как бы вы ее
назвали, а? Нельзя ли сказать, что это вроде как новый проект... э-э.. гм...
народного просвещения?
- Пожалуй, все-таки нельзя, - отвечает Джаспер.
- Пожалуй, нельзя, - соглашается Дердлс. - Ну ладно, так мы и не будем
подыскивать ей название.
- Он все еще идет за нами, - говорит Джаспер, оглядываясь. - Что ж, это
и дальше так будет?
- Если мы пойдем задами - а это всего короче, - так не миновать идти
мимо "Двухпенсовых номеров для проезжающих", - отвечает Дердлс. - Там он от
нас отстанет.
Они следуют далее в том же порядке: Депутат в качестве арьергарда
движется развернутым строем и нарушает ночную тишину, ведя беглый огонь по
каждой стене, столбу, колонне и всем прочим неодушевленным предметам, какие
попадаются им на этой пустынной дороге.
- Есть что-нибудь новенькое в соборных подземельях? - спрашивает Джон
Джаспер.
- Что-нибудь старенькое, вы хотите сказать, - бурчит в ответ Дердлс. -
Не такое это место, чтоб там новому быть.
- Я хотел сказать, какая-нибудь новая находка.
- Да, нашелся там еще один старикан - под седьмой колонной слева, если
спускаться по разбитым ступенькам в подземную часовенку; и сколько я мог
разобрать (только по-настоящему я его разбирать еще не начал), он из тех,
самых важных, с крюком на посохе. И уж как они там протискивались, с этими
крюками, бог их ведает - проходы-то узкие, да еще ступеньки, да двери, а ну
как еще двое встретятся - небось частенько цепляли друг дружку за митры!
Джаспер не пытается внести поправку в чересчур реалистические
представления Дердлса о быте епископов; он только с любопытством
разглядывает своего компаньона, с головы до ног перепачканного в засохшем
растворе, известке и песке - как будто чем дальше, тем все больше проникаясь
интересом к его странному образу жизни.
- Любопытная у вас жизнь, - говорит он, наконец. Ничем не показывая,
принимает ли он это за комплимент или наоборот, Дердлс ворчливо отвечает:
- У вас тоже.
- Да, поскольку судьба и меня связала с этим мрачным, холодным и чуждым
всяких перемен местом, пожалуй, вы правы. Но все же ваша связь с собором
гораздо интереснее и таинственнее, чем моя. Мне даже хочется попросить вас -
возьмите меня к себе в науку, в бесплатные помощники, и позвольте иногда вас
сопровождать, чтобы я тоже мог заглянуть в один из тех древних тайников, где
вы проводите свои дни.
Дердлс отвечает как-то неопределенно:
- Ну что ж. Все знают, где найти Дердлса, ежели он потребуется, - что,
хотя и не вполне удовлетворительно как точный адрес, но справедливо в том
смысле, что Дердлса всегда можно найти блуждающим по обширным владениям
собора.
- Что мне всего удивительнее, - продолжает Джаспер, развивая все ту же
полюбившуюся ему тему, - это необыкновенная точность, с которой вы
определяете, где захоронен покойник. Как вы это делаете?.. Что? Узелок вам
мешает? Дайте я подержу.
Дердлс в эту минуту остановился (в связи с чем Депутат, зорко следивший
за каждым его движением, немедля ретировался на середину дороги), и теперь,
оглядываясь по сторонам, каменщик ищет, на что положить свой узелок; Джаспер
приходит к нему на помощь и освобождает от ноши.
- Достаньте-ка оттуда мой молоток, - говорит Дердлс, - и я вам покажу.
Клик, клик. И молоток переходит в руки Дердлса.
- Ну смотрите. Вы ведь, когда ваш хор поет, задаете ему тон, мистер
Джаспер?
- Да.
- Ну а я слушаю, какой будет тон. Беру молоток и стучу. (При этом он
постукивает по каменным плитам дорожки, а насторожившийся Депутат ретируется
на еще более далекую дистанцию, видимо опасаясь, как бы для эксперимента не
потребовалась его собственная голова.) Стук! Стук! Стук! Цельный камень.
Продолжаю стучать. И тут цельный. Опять стучу. Эге! Тут пусто! Еще постучим.
Ага. Что-то твердое в пустоте. Проверим. Стук! Стук! Стук! Твердое в
пустоте, а в твердом в середке опять пусто. Ну вот и нашел. Склеп за этой
стенкой, а в склепе каменный гроб, а в гробу рассыпавшийся в прах старикан.
- Изумительно!
- Мне и не то случалось делать, - говорит Дердлс, вытаскивая из кармана
свою двухфутовую линейку (а Депутат тем временем подкрадывается ближе,
взволнованный осенившей его догадкой, что сейчас будет обнаружен клад, что
косвенным путем может послужить к собственному его обогащению, а также
влекомый сладкой надеждой увидеть, как кладоискатели, по его доносу, "будут
повешены за шею, пока не умрут" *). - Допустим, этот вот молоток - это стена
- моя работа. Два фута: четыре; да еще два; шесть, - бормочет он, вымеряя
дорожку. - В шести футах за этой стеной лежит миссис Сапси.
- Как миссис Сапси?.. Не на самом же деле?..
- Предположим, что миссис Сапси. У нее стена потолще, но предположим,
что миссис Сапси: Дердлс выстукивает эту стену - вот, где молоток, - а
выстукав, говорит: "Тут между нами еще что-то есть!" И что же вы думаете?
Верно! В этом шестифутовом пространстве мои рабочие оставили кучу мусора.
Джаспер заявляет, что подобная точность - это "дар свыше".
- И никакой это не дар свыше, - отвечает Дердлс, ничуть не польщенный
такой похвалой. - Это я трудом добился. Дердлс все свои знания из земли
выкапывает, а не хотят выходить, так он еще глубже да глубже роет, пока не
подцепит их под самый корень. Эй ты, Депутат!
- Кук-ка-реку! - пронзительно откликается Депутат, снова отбегая
подальше.
- Вот тебе твои полпенни. Лови! А как дойдем до "Двухпенсовых номеров",
так чтоб я больше тебя не видел.
- Будь начеку! - ответствует Депутат, ловя на лету монетку и этой
мистической формулой выражая свое согласие.
Им остается пересечь небольшой пустырь - бывший виноградник, некогда
принадлежавший бывшему монастырю, а затем они вступают в тесный переулок,
где уже издали виден приземистый и обшарпанный двухэтажный деревянный
домишко, известный в Клойстергэме под названием "Двухпенсовых номеров для
проезжающих"; дом этот, весь какой-то перекривленный и в такой же мере
шаткий, как и моральные устои самих проезжающих, явно уже близится к
разрушению; мелкий переплет в полукруглом окне над дверью почти весь
выломан, и такие же дыры зияют в грубой изгороди вокруг истоптанного
палисадника; ибо проезжающие питают столь нежные чувства к своему временному
пристанищу (или так любят в дальнейших своих странствиях разводить костры на
краю дороги), что, когда под воздействием уговоров или угроз соглашаются,
наконец, покинуть милый их сердцу приют, каждый насильственно завладевает
какой-нибудь деревянной памяткой и уносит ее с собой.
Для придания этой жалкой лачуге сходства с гостиницей, в окнах повешены
традиционные красные занавески, вернее обрывки занавесок, и сквозь это
рваное тряпье грязными пятнами просвечивают в ночной темноте слабые огоньки
сальных огарков с фитилями из хлопка или сердцевины камыша, еле тлеющих в
спертом воздухе двухпенсовых каморок. Когда Дердлс и Джаспер подходят ближе,
их встречает надпись на бумажном фонаре над входом, уведомляющая о
назначении этой хибары. Кроме того, их встречают пять или шесть неведомо
откуда высыпавших на лунный свет безобразных мальчишек, то ли двухпенсовых
постояльцев, то ли их приспешников и услужающих, на которых присутствие
Депутата действует как запах падали на стервятника; они слетаются к нему со
всех сторон, словно грифы в пустыне, и тотчас принимаются швырять камнями в
него и друг в друга.
- Перестаньте, звереныши, - сердито кричит на них Джаспер, - дайте
пройти!
На этот окрик они отвечают еще более громкими воплями и еще более
яростным обстрелом, согласно обычаю, прочно установившемуся за последние
годы в наших английских селениях, где принято теперь побивать христиан
камнями, как во времена великомученика Стефана. Все это, однако, мало
трогает Дердлса; ограничившись замечанием, в данном случае довольно
справедливым, что у этих юных дикарей отсутствует цель в жизни, он бредет
дальше по переулку.
На углу Джаспер, еще не остывший от гнева, придерживает за локоть
своего спутника и оглядывается назад. Все тихо. Но в ту же минуту далекий
крик "будь начеку!" и пронзительное кукареканье, как бы исшедшее из горла
какого-то высиженного в аду Шантеклера, возвещает Джасперу, под чьим метким
огнем он находится. Он заворачивает за угол - тут уж он в безопасности - и
провожает Дердлса до самого дома, причем почтенный гробовых дел мастер так
качается на ходу, спотыкаясь об усеивающие его двор каменные обломки, как
будто и сам стремится залечь в одну из своих незаконченных могил.
Джон Джаспер по другой дороге возвращается в домик над воротами и,
отомкнув дверь своим ключом, неслышно входит. В камине еще тлеет огонь. Он
достает из запертого шкафа странного вида трубку, набивает ее - но не
табаком - и, старательно размяв это снадобье чем-то вроде длинной иглы,
поднимается по внутренней лесенке, ведущей к двум верхним комнатам. Одна из
них его собственная спальня, другая - спальня его племянника. В обеих горит
свет.
Племянник спит мирным и безмятежным сном. Джон Джаспер с незажженной
трубкой в руке стоит с минуту у его изголовья, пристально и с глубоким
вниманием вглядываясь в лицо спящего. Затем на цыпочках уходит к себе,
раскуривает свою трубку и отдается во власть Призраков, которыми она
населяет глухую полночь.
ГЛАВА VI
Филантропия в Доме младшего каноника
Достопочтенный Септимус Криспаркл (названный Септимусом потому, что ему
предшествовала вереница из шести маленьких Криспарклов, угас...
