Чарльз Диккенс. Тайна Эдвина Друда
страница №7
...сятся, пуститься наутек, делая скидки во всестороны как заяц, а если его все-таки настигнут, повалиться наземь и,
пресмыкаясь в пыли, вопить: - Ну бей, бей лежачего! Бей!
- Не троньте ребенка, мистер Джаспер, - уговаривает Дердлс, заслоняя
мальчишку. - Опомнитесь!
- Он увязался за нами, еще когда мы сюда шли!
- Врешь, и не думал, - огрызается Депутат, употребляя единственно
известную ему форму вежливого возражения.
- Он и потом все время за нами подглядывал!
- Врешь, меня тут и не было, - возражает Депутат. - Я только сейчас
пошел прогуляться, вдруг вижу, вы оба выходите из собора. А ведь есть же у
нас уговор -
Не шляй-ся пос-ле де-ся-ти! (это он выкрикивает как всегда нараспев и с
обычным своим приплясыванием, хотя и прячась за спину Дердлса), - а он вот
шляется, так я, что ли, в том виноват?
- Ну так и веди его домой! - все еще со злостью, но сдерживаясь,
говорит Джаспер. - И чтоб я тебя больше не видел!
Депутат снова издает пронзительный свист, выражая этим свое облегчение,
а также возвещая о начале более умеренной бомбардировки Дердлса, и гонит его
камнями домой словно непослушного вола. Мистер Джаспер в мрачной
задумчивости возвращается к себе, в домик над воротами. И так как все на
свете имеет конец, то и эта странная экспедиция на том кончается - по
крайней мере до поры до времени.
ГЛАВА XIII
Оба на высоте
В пансионе мисс Твинклтон скоро наступит затишье. Близятся
рождественские каникулы. То, что ранее - и совсем недавно - все и даже сама
эрудированная мисс Твинклтон называли полугодием и что теперь более изящно и
более по-университетски именуется "семестром", кончается завтра. За
последние несколько дней в Женской Обители заметно ослабела дисциплина. В
спальнях устраивались общие ужины, на которых копченый язык резали ножницами
и раздавали щипцами для завивки волос. Для вкушения джема был создан
десертный сервиз из папильоток, а когда дело дошло до буквичного вина, то
каждый по очереди осушал маленькую приземистую мензурку, из которой малютка
Риккетс (юная особа слабого здоровья) ежедневно пила свои железистые капли.
Горничные получали взятки в виде многочисленных отрезков лент и нескольких
пар туфель с более или менее сбитыми каблуками за то, что соглашались обойти
молчанием сдобные крошки, обнаруженные поутру в постелях; участницы
появлялись на этих празднествах в самых легкомысленных костюмах, а
неукротимая мисс Фердинанд однажды поразила присутствующих, исполнив бойкое
соло на гребешке, обернутом бумагой для папильоток, в награду за что едва не
была удушена под собственной периной двумя палачами с развевающимися
локонами.
Есть и другие признаки близкого разъезда. В спальнях появились чемоданы
(что в другое время рассматривалось как тяжкое преступление) и началась
укладка с затратой такого количества энергии, которое вовсе не
соответствовало количеству укладываемых вещей. Щедрые дары в виде шпилек и
баночек с остатками кольдкрема и помады были розданы подсобляющим при
укладке горничным. Под величайшим секретом каждая девица поверяла подружкам
свои надежды на скорое свидание с некиим представителем английской золотой
молодежи, который, конечно, не преминет при первой возможности зайти "к нам
домой". Правда, мисс Гигглс (обладавшая на редкость черствым сердцем)
заявила, что на подобные любезности она отвечает тем, что корчит рожи "этим
мальчишкам", но такая точка зрения была осуждена подавляющим большинством.
Как всегда, договорились последнюю ночь не спать и всеми способами
поощрять привидения явиться. И как всегда, этот договор был нарушен, и все
молодые девицы очень скоро заснули и встали очень рано.
Заключительная церемония состоялась назавтра в двенадцать часов. Мисс
Твинклтон всегда в этот день устраивала, при содействии миссис Тишер,
маленький прием у себя в гостиной, где глобусы к этому времени уже были
заключены в парусиновые чехлы, а на столе на подносах стояли стаканчики с
белым вином и тарелочки с ломтиками фунтового кекса *. Мисс Твинклтон, как
всегда, произнесла напутственную речь.
- Милостивые государыни, - сказала она, - новый кругооборот года вернул
нас к тому праздничному времени, когда исконные чувства, присущие
человеческой природе, с удвоенной силой волнуют, - мисс Твинклтон каждый год
едва не произносила "нашу грудь", но каждый год удерживалась на самом краю
этого рискованного выражения и подставляла вместо него "наши сердца". - Да,
сердца. Наши сердца. Э-гм! Новый кругооборот года привел нас к перерыву в
наших занятиях - надеюсь, наших весьма успешных занятиях, - и, как моряк в
своей лодке, воин в своей палатке, пленник в своей темнице и путешественник
в различных средствах передвижения, мы стремимся домой. Скажем ли мы
начальными словами знаменитой трагедии мистера Аддисона:
Печален был рассвет и мрачно утро,
И среди черных туч рождался день,
Великий день, день роковой!..
Нет! Сегодня от горизонта до зенита все было couleur de rose {Розового
цвета (франц.).}, ибо все напоминало нам о наших друзьях и близких. Будем
уповать, что мы найдем их преуспевающими, как мы того ожидаем; будем
уповать, что они найдут нас преуспевающими, как они того ожидают! Милостивые
государыни, теперь мы, исполненные взаимной любви, пожелаем друг другу
счастья и простимся до следующей встречи. А когда придет время возобновить
те труды, которые (тут на всех лицах изобразилось уныние) - те труды,
которые, труды, которые; тогда мы вспомним, что сказал спартанский
полководец - в выражениях столь общеизвестных, что их незачем повторять, -
перед битвой время и место которой излишне уточнять.
Тут горничные в своих самых нарядных наколках стали разносить подносы,
молодые девицы прихлебывать вино и отщипывать кусочки кекса, а упомянутые
средства передвижения все больше загромождать улицу. Затем началось
прощание. Прикасаясь губами к щеке каждой молодой девицы, мисс Твинклтон
одновременно передавала ей аккуратный конвертик, с адресом ее ближайшего
родственника или опекуна и надписью на уголке: "С сердечным приветом от мисс
Твинклтон". Это послание она вручала с таким видом, как будто оно не имело
никакого отношения к плате за пансион, но содержало в себе какой-то милый и
веселый сюрприз.
Роза уже столько раз видала эти отлеты и так привыкла считать Женскую
Обитель единственным своим домом, что не огорчалась, оставаясь одна. А на
этот раз она огорчалась еще меньше, - ведь ее новая подруга будет с нею.
Правда, в этой новой дружбе был пробел, которого она не могла не замечать.
Елена Ландлес, слышавшая признания своего брата в любви к Розе и давшая
слово мистеру Криспарклу хранить их в тайне, избегала даже упоминать имя
Эдвина Друда. Почему она так делала, было для Розы загадкой, но самый факт
от нее не укрылся. Если бы не это, Роза могла бы облегчить свое
растревоженное сердечко, рассказав подруге о своих сомнениях и колебаниях. А
так ей оставалось только думать да думать в одиночку, да удивляться, почему
Елена и сейчас так упорно молчит, хотя молодые люди решили ведь помириться -
об этом Елена ей все-таки сказала - и добрые отношения между ними будут
восстановлены, когда Эдвин приедет на рождество.
Прелестная это была картинка, когда столько хорошеньких девушек
целовали Розу под холодным портиком Женской Обители, а сама она, это
солнечное маленькое создание, выглядывала из дверей (не замечая, что на нее
иронически смотрят хитрые лица, изваянные на каменных желобах и на фронтоне)
и махала платочком вслед отъезжающим экипажам, словно живое воплощение
радостной юности, остающейся в этом старом доме, чтобы вносить в него свет и
тепло, когда все его покинут. Вместо обычного нестройного шума на Главной
улице звенели серебряные голоса: "Прощай, Розовый Бутончик! До свиданья,
милочка!", а изображение отца мистера Сапси над входом в доме напротив,
казалось, возглашало, адресуясь ко всему человечеству: "Джентльмены,
обратите внимание на этот последний, еще оставшийся, очаровательный
земельный участочек и предлагайте цену, достойную такого редкого случая!" А
затем весь этот щебет, и блеск, и лепет, на несколько сверкающих мгновений
затопивший степенную улицу, внезапно схлынул, и Клойстергэм опять стал
таким, как всегда.
Если Розовый Бутончик в своем терему с неспокойным сердцем ждала
приезда Эдвина Друда, то и он, со своей стороны, не был покоен. Он в гораздо
меньшей степени обладал способностью сосредоточивать все душевные силы на
одной цели, чем маленькая красавица, единогласно признанная царицей пансиона
мисс Твинклтон, но совесть у него все-таки была, и мистер Грюджиус ее
разбередил. Этот джентльмен имел столь твердые взгляды насчет того, что
правильно и что неправильно в таком положении, в каком находился Эдвин, что
от них нельзя было отделаться презрительным поднятием бровей или смехом. Это
бы их не поколебало. Если бы не обед в Степл-Инне и не кольцо, лежавшее у
Эдвина в нагрудном кармане, он, вероятно, отдался бы течению событий и
встретил день своей свадьбы без сколько-нибудь серьезных размышлений, лениво
надеясь, что все образуется само собой, не надо только вмешиваться. Но
клятва в верности живым и умершим, которую с него так торжественно взяли,
заставила его призадуматься. Приходилось сделать выбор: либо вручить кольцо
Розе, либо вернуть его мистеру Грюджиуоу. И любопытно, что, вступив на эту
узкую дорожку, он уже с меньшим себялюбием думал о Розе и ее правах на него
и не чувствовал уже такой уверенности в себе, как в прежние свои беспечные
дни.
- Посмотрим, что она скажет и как у нас с ней пойдет, этим и буду
руководствоваться, - решил он, пока шел от домика над воротами до Женской
Обители. - Во всяком случае, как бы оно ни обернулось, я буду помнить его
слова и постараюсь сохранить верность живым и умершим.
Роза уже была одета для прогулки. День был солнечный и морозный, и мисс
Твинклтон снисходительно одобрила их намерение подышать свежим воздухом. Они
тотчас ушли, не дав времени ни самой мисс Твинклтон, ни ее заместителю и
первосвященнику, миссис Тишер, возложить хотя бы одну из обычных жертв на
алтарь Приличий.
- Дорогой мой Эдди,- сказала Роза, когда они свернули с Главной улицы
на тихие тропы, ведущие от собора к реке, - мне нужно серьезно поговорить с
тобой. Я уже так давно и так долго думала об этом.
- И я хочу сегодня быть серьезным, милая Роза. Серьезным и совершенно
искренним.
- Спасибо, Эдди. И ты не сочтешь меня недоброй за то, что я об этом
заговорила? Ты не подумаешь, что я забочусь только о себе, раз я первая
начала этот разговор? Нет, ты не можешь так думать, это было бы
невеликодушно, а я знаю, что у тебя великодушное сердце.
Он ответил:
- Я никогда не думал о тебе дурно, милая Роза. - Он больше не называл
ее Киской. И никогда больше не назовет.
- И мы ведь не поссоримся, Эдди, нет? Потому что, подумай, милый, - она
пожала его локоть, - мы часто оба бывали не правы и мы должны быть
снисходительны друг к другу!
- Мы будем снисходительны, Роза.
- Ну вот какой ты хороший! Эдди, наберемся мужества. Решим, что с
сегодняшнего дня мы будем друг для друга только братом и сестрой.
- И никогда мужем и женой?
- Никогда!
Минуту или две оба молчали. Потом он с некоторые усилием проговорил:
- Да, я знаю, каждый из нас втайне уже думал об этом. И я должен честно
тебе признаться, Роза, что, может быть, не у тебя первой зародилась эта
мысль.
- Но и не у тебя, милый, - с трогательной искренностью воскликнула она.
- Она родилась сама собой. Что нам дала эта помолвка? Ты не был
по-настоящему счастлив, я не была по-настоящему счастлива. Ах, как мне
горько, как мне обидно! - И она разразилась слезами.
- И мне очень горько, Роза. Мне обидно за тебя.
- А мне за тебя, мой бедный мальчик! Мне за тебя!
Этот чистый юный порыв, эта бескорыстная нежность и жалость друг к
другу принесла с собой награду, пролив на обоих какой-то умиротворяющий
мягкий свет. В этом свете их отношения уже не казались, как раньше, чем-то
нарочитым, сплетенным из капризов и своеволия и обреченным на неудачу, но
возвысились до подлинной дружбы, свободной, искренней и правдивой.
- Если мы знали вчера, - сказала Роза, отирая глаза, - а мы ведь знали
и вчера и гораздо раньше, что есть что-то неправильное в этих отношениях,
которые мы не сами себе придумали, так что же лучшего мы можем сделать
сегодня, как не изменить их? Конечно, нам обоим горько, иначе и быть не
может, но уж лучше огорчаться сейчас, чем после.
- Когда после, Роза?
- Когда уж было бы слишком поздно. Потому что тогда мы не только бы
огорчались, мы бы еще и сердились друг на друга.
Снова оба умолкли.
- И знаешь, - простодушно пояснила Роза, - тогда ты уже не мог бы меня
любить. А так ты всегда сможешь меня любить, потому что я не буду для тебя
обузой и лишним беспокойством. И я всегда смогу тебя любить, и твоя сестра
никогда больше не станет дразнить тебя или придираться к пустякам. Я часто
это делала, когда еще не была твоей сестрой, и ты, пожалуйста, прости меня
за это.
- Не будем говорить о прощении, Роза, а то мне его столько
понадобится!.. Я гораздо более виноват, чем ты.
- Нет, нет, Эдди, ты слишком строго судишь себя, мой великодушный
мальчик. Сядем, милый брат, на этих развалинах, и я объясню тебе, как все
это у нас получилось. Мне кажется, я знаю, я столько думала об этом с тех
пор, как ты уехал. Я тебе нравилась, да? Ты думал - вот славная, хорошенькая
девочка?
- Все так думают, Роза.
- Все? - На секунду Роза задумалась, сдвинув брови, потом сделала
неожиданный вывод: - Ну хорошо, допустим. Но ведь этого недостаточно, что ты
думал обо мне как все? Ведь недостаточно?
- Да, конечно. Этого было недостаточно.
- Про то я и говорю, так вот у нас и было, - сказала Роза. - Я тебе
нравилась, и ты привык ко мне, и привык к мысли, что мы поженимся. Ты
принимал это как что-то неизбежное, ведь правда? Ты думал: это же все равно
будет, так о чем тут говорить или спорить?
Как ново и странно было для Эдвина увидеть вдруг себя так ясно в
зеркале, поднесенном Розой! Он всегда относился к ней свысока, уверенный в
превосходстве своего мужского интеллекта над ее слабым женским умишком. Не
было ли это еще одним доказательством коренной неправильности тех отношений,
в русле которых оба они незаметно влеклись к пожизненному рабству?
- Все, что я сейчас сказала о тебе, можно сказать и обо мне тоже. Иначе
я, пожалуй, не решилась бы заговорить. Разница только в том, что я
мало-помалу привыкла думать об этом, а не гнать от себя все такие мысли. Я
ведь не так занята, как ты, не столько у меня дел, о которых нужно думать!
Ну вот я и думала, много думала и много плакала (но это уж не твоя вина,
милый!), как вдруг приехал мой опекун, чтобы подготовить меня к будущей
перемене. Я пыталась намекнуть, что я еще сама не знаю, как мне быть, но я
колебалась, путалась, он меня не понял. Но он хороший, хороший человек! Он с
такой добротой и вместе так твердо внушил мне, что в нашем положении надо
все хорошенько взвесить, что я решила поговорить с тобой, как только мы
будем наедине и в подходящем настроении. Только не думай, Эдди, что если я
сразу об этом заговорила, значит, мне это легко далось, нет, мне это было
так трудно, так трудно! И мне так жалко, так жалко, если б ты знал!
Она снова расплакалась. Он обнял ее за талию, и некоторое время они
молча шли вдоль реки.
- Твой опекун и со мной говорил, Роза, милая. Я виделся с ним перед
отъездом из Лондона. - Его рука потянулась к спрятанному на груди кольцу, но
он подумал: "Раз все равно придется его вернуть, зачем говорить ей об этом?"
- И это настроило тебя на более серьезный лад, да, Эдди? И если бы я не
заговорила, ты бы сам заговорил со мной, да? Скажи, что это так, сними с
меня тяжесть! Я понимаю, так для нас лучше, гораздо лучше, а все-таки мне не
хочется, чтобы я одна была причиной!
- Да, я бы сам заговорил с тобой. Я уже решил, что все тебе изложу и
сделаю, как ты скажешь. С тем сюда и ехал. Но я не сумел бы так это сделать,
как ты.
- Так холодно и бессердечно - ты это хочешь сказать? Ах, пожалей меня,
Эдди, не говори так!
- Я хотел сказать - так разумно и так деликатно, с таким умом и
чувством.
- Ах, милый мой брат! - Она в восторге поцеловала его руку. - Но какое
это будет огорчение для девочек! - добавила она, уже смеясь, хотя росинки
еще блестели у нее на ресницах. - Они ведь так этого ждут, бедняжки!
- Ох! Боюсь, что это будет еще большим огорчением для Джека! -
воскликнул вдруг Эдвин. - Про Джека-то я и забыл!
Она метнула на него быстрый, внимательный взгляд, мгновенный и
неудержимый как молния. Но, должно быть, в ту же секунду пожалела, что не
смогла его удержать, потому что тотчас опустила глаза и дыхание ее стало
частым и прерывистым.
- Ведь какой это будет удар для него, ты понимаешь?
Она уклончиво и смущенно пролепетала, что не знает, не думала об этом,
да и почему бы, какое он ко всему этому имеет отношение?
- Милая моя девочка! Неужели ты думаешь, что если человек так носится с
кем-то - это выражение миссис Топ, а не мое, - как Джек со мной, то он не
будет потрясен таким неожиданным и решительным поворотом в моей судьбе? Я
говорю - неожиданным, потому что для него-то это будет неожиданностью.
Она кивнула - раз и еще раз, и губы ее раскрылись, как будто она хотела
сказать "да". Но ничего не сказала, и дыхание ее не стало ровнее.
- Как же мне сказать Джеку? - в раздумье проговорил Эдвин. Если б он не
был так поглощен этой мыслью, он, вероятно, заметил бы необычное волнение
Розы. - О Джеке-то я и не подумал. А ведь надо будет ему сказать, прежде чем
об этом заговорит весь город! Я с ним обедаю завтра и послезавтра - в
сочельник и на первый день рождества, - но не хотелось бы портить ему
праздник. Он и без того вечно тревожится обо мне и расстраивается из-за
всяких пустяков. А тут такая новость! Как ему сказать, ума не приложу.
- А это непременно нужно? - спросила Роза.
- Дорогая моя! Какие же у нас могут быть тайны от Джека?
- Мой опекун обещал приехать на праздники, если я его приглашу. Я хочу
ему написать. Может быть, пусть он скажет?
- Блестящая мысль! - воскликнул Эдвин. - Ну да, он ведь тоже
душеприказчик! Самое естественное. Он приедет, пойдет к Джеку и сообщит ему,
на чем мы порешили. Он сделает все это гораздо лучше, чем мы. Он уже так
сочувственно говорил с тобой, он так сочувственно говорил со мной, он сумеет
так же сочувственно поговорить с Джеком. Очень хорошо! Я не трус, Роза, но
доверю тебе один секрет: я немножко боюсь Джека.
- Нет-нет! Не говори, что ты его боишься! - вскричала она, побледнев
как полотно и стискивая руки.
- Сестричка Роза, сестричка Роза, что ты там видишь с башни? * -
поддразнил ее Эдвин. - Да что с тобой, девочка?
- Ты меня напугал.
- Я не хотел, честное слово, но все равно прошу у тебя прощения.
Неужели ты могла хоть на минуту подумать, что я в самом деле боюсь старины
Джека, который во мне души не чает? Я, наверно, как-нибудь не так выразился.
Тут совсем другое. У него бывают иногда обмороки или какие-то припадки - я
сам раз видел, - и я подумал, что если я его этак вдруг огорошу, то как бы с
ним не было опять припадка. Это и есть тот секрет, о котором я упоминал. Ну
и поэтому лучше, чтобы сказал твой опекун. Он такой спокойный человек, такой
точный и рассудительный, он и Джека сразу успокоит и заставит здраво
взглянуть на вещи. А со мной Джек всегда нервничает и от всего тревожится,
прямо, я бы сказал, как женщина.
Это как будто убедило Розу. А может быть (если вспомнить ее собственное
мнение о "Джеке", столь отличное от мнения Эдвина), она увидела в
посредничестве мистера Грюджиуса опору для себя и защиту.
И снова рука Эдвина потянулась к спрятанному у него на груди маленькому
футляру, и снова его остановило то же соображение: "Ведь теперь уже ясно,
что кольцо надо вернуть. Так зачем показывать его Розе". Ее чувствительное
сердечко, умевшее так огорчаться за него, Эдвина, и так оплакивать крушение
их детской мечты о счастье вместе, но уже примирившееся со своим
одиночеством в новом мире и готовое сплетать венки из новых цветов, которые
в нем расцветут, когда увянут старые, - разве не будет оно сызнова ранено
видом этих печальных драгоценностей? А зачем это нужно? Какая польза? Эти
бриллианты и рубины лишь символ разбитого счастья и несбывшихся надежд; и
долговечная их красота (как сказал самый Угловатый Человек на свете) таит в
себе жестокою насмешку над привязанностями, мечтами и планами людей, этих
жалких созданий, которые ничего не могут предвидеть и которые сами всего
лишь горсть праха. Пусть лежит это кольцо там, где оно скрыто. Он вернет его
опекуну Розы, когда тот приедет; а старый джентльмен снова запрет его в
потайной ящичек, из которого так неохотно ею извлек; и там оно пребудет в
забвении, как старые письма, и старые клятвы, и прочие людские замыслы,
окончившиеся ничем, пока его не вынут и не продадут, потому что оно имеет
денежную ценность, - и тогда круг начнется снова.
Пусть лежит. Пусть лежит, спрятанное у него на груди, а он о нем даже
не заикнется. Эта мысль то смутно, то отчетливо пробегала у него в голове,
но каждый раз он приходил к одному и тому же решению: "Пусть лежит". И в ту
минуту, когда он принял это, казалось бы, не столь важное решение, среди
великого множества волшебных цепей, что день и ночь куются в огромных
кузницах времени и случайности, выковалась еще одна цепь, впаянная в самое
основание земли и неба и обладавшая роковой силой держать и влечь.
Они молча шли вдоль реки. Потом заговорили о своих дальнейших планах,
теперь уже особых у каждого. Эдвин ускорит свой отъезд из Англии, а Роза
пока поживет в Женской Обители, во всяком случае, пока там будет Елена.
Девочкам нужно как можно мягче сообщить об ожидающем их разочаровании, и для
начала Роза немедля расскажет обо всем мисс Твинклтон, раньше даже чем
приедет мистер Грюджиус. И надо сделать так, чтобы все знали, что они с
Эдвином остались наилучшими друзьями. Так беседовали они, и никогда еще, с
самых первых дней их помолвки, не было между ними такого согласия и такой
дружеской откровенности. И все-таки каждый кое о чем умолчал: она о том, что
намеревается через посредство опекуна немедленно прекратить занятия со своим
учителем музыки, он - о том, что в душе его уже шевелятся смутные надежды:
не удастся ли ему как-нибудь ближе познакомиться с мисс Ландлес.
Пока они шли и разговаривали, яркий морозный день стал клониться к
вечеру. Солнце за их спиной все ниже опускалось к реке, вдали перед ними
раскинулся залитый алым светом город. Потом красный шар окунулся в воду, и
когда они, наконец, повернули обратно, готовясь покинуть речной берег, волны
с жалобным плеском выбрасывали к их ногам у же смутно различимые в сумерках
комья водорослей, а грачи, с хриплыми криками носившиеся у них над головой,
казались черными пятнами на быстро темневшем небе.
- Я подготовлю Джека к тому, что на этот раз я недолго здесь прогощу, -
сказал Эдвин, почему-то понизив голос, - а потом только дождусь твоего
опекуна, повидаюсь с ним, и сейчас же уеду, раньше чем он поговорит с
Джеком. Лучше чтобы этот разговор происходил без меня. Правда?
- Да.
- Мы ведь правильно поступили, Роза?
- Да.
- Ведь так лучше для нас обоих? Уже сейчас стало лучше?
- Да, конечно. И будет еще лучше потом, со временем.
Но, должно быть, им было чуточку жаль прежнего, потому что они все
откладывали прощание. Только дойдя до скамьи под вязами возле собора, где
они в последний раз сидели вместе, оба разом остановились, словно по
уговору, и она подняла к нему лицо с такой нежной готовностью, какой никогда
не бывало в прошлом, - ибо те дни уже стали прошлым для них.
- Храни тебя бог, милый! Прощай!
- Храни тебя бог, милая! Прощай! Они горячо поцеловались.
- А теперь проводи меня домой, Эдди и иди себе. Мне хочется побыть
одной.
Он взял ее под руку, и они двинулись к выходу из ограды.
- Не оборачивайся, Роза, - тихо проговорил он, наклоняясь к ней. - Ты
видела Джека?
- Нет! Где?
- Под деревьями. Он видел, как мы прощались. Бедняга! Он и не знает,
что это навсегда. Боюсь, это будет для него жестоким ударом!
Она ускорила шаги, почти побежала и не останавливалась, пока они не
прошли под домиком над воротами и не очутились на улице; тогда она спросила:
- Он пошел за нами? Посмотри, только незаметно. Он тут?
- Нет. А, вот он. Только что вышел из-под арки. Добрая душа! Хочет
лишнюю минуту на нас полюбоваться. Как же он расстроится, когда узнает!
Она торопливо дернула ручку старого хриплого звонка, и вскоре двери
растворились. Но прежде чем уйти, она подняла к нему широко открытые,
умоляющие глаза, словно спрашивая с укором: "Ах! Неужели ты не понимаешь?" И
этот прощальный укоризненный взгляд провожал его, пока он не скрылся из
виду.
ГЛАВА XIV
Когда эти трое снова встретятся?
Сочельник в Клойстергэме. На улицах появились новые, незнакомые, лица и
еще другие лица, не то знакомые, не то нет, - лица бывших клойстергэмских
детей, а теперь взрослых мужчин и женщин, которые давно живут где-то в
далеком, чуждом мире и только изредка наведываются в родной город, всякий
раз с удивлением отмечая, что он до странности уменьшился в размерах за
время их отсутствия и вообще стал какой-то тусклый и грязный, словно его
давно не мыли. Для них звон соборного колокола и крики грачей на соборной
башне звучат голосами далекого детства. И бывало, что в смертный их час,
приходивший где-нибудь в иных местах и в иной обстановке, им чудилось вдруг,
что пол их комнаты устлан осенними листьями, осыпавшимися с вязов в ограде
собора; так нежный шелест и свежий аромат их первых впечатлений воскресал в
ту минуту, когда круг их жизни готовился замкнуться и конец ее сближался с
началом.
Все вокруг говорит о празднике. Красные ягодки поблескивают тут и там в
решетчатых окнах в Доме младшего каноника; мистер Топ и его супруга с
изяществом укрепляют веточки остролиста в церковных подсвечниках и в резных
спинках алтарных сидений, словно вдевают их в петлицу настоятелю и членам
соборного капитула. В лавках изобилие товаров, особенно коринки, изюма,
пряностей, цукатов и подмокшего сахара. Всюду царит непривычно игривое и
легкомысленное настроение: в зеленной повешен над порогом огромный пук
омелы, а в кондитерской красуется на прилавке крещенский пирог, увенчанный
фигуркой арлекина, - по правде сказать, очень маленький и жалкий пирожок, -
который будет разыгран в лотерею по шиллингу за билет.
В общественных развлечениях тоже нет недостатка. Паноптикум, так
поразивший чувствительное воображение китайского императора, будет открыт по
особому желанию публики - только на одну неделю, спешите посмотреть! - в
бывших конюшнях в конце переулка, предоставленных для этой цели их
обанкротившимся содержателем. В театре будет большое представление - новый
рождественский спектакль для детей, о чем возвещает портрет клоуна, синьора
Джаксонини, приветствующего зрителей словами: "Здравствуйте, как завтра
поживаете?", на каковом портрете великий комик изображен в натуральную
величину и с натурально несчастным видом. Одним словом, жизнь в Клойстергэме
кипит; исключением являются только средняя школа для мальчиков и пансион
мисс Твинклтон. В первом из этих учреждений ученики разъехались по домам,
унося каждый в своем сердце пламенную страсть к одной из пансионерок
(которая об этом даже не подозревает); во втором лишь изредка мелькают в
окнах лица горничных. Надо, кстати, отметить, что эти молодые особы
проявляют гораздо больше живости и кокетства, когда остаются здесь
единственными представительницами прекрасного пола, чем тогда, когда они
делят это представительство с юными питомицами мисс Твинклтон.
Трое встретятся сегодня вечером в домике над воротами. Как проводит
день каждый из них?
Невил Ландлес, хотя и освобожденный от занятий мистером Криспарклом,
чья жизнерадостная натура тоже отнюдь не равнодушна к прелестям праздника,
сидит в своей тихой комнате и до двух часов пополудни сосредоточенно читает
и пишет. Затем принимается убирать у себя на столе, расставлять книги по
полкам, рвать и сжигать ненужные бумаги. Он выгребает из ящиков все, что там
накопилось, разбирает и приводит в порядок, не оставляя не уничтоженным ни
одного клочка бумаги и ни одной записи, кроме имеющих непосредственное
отношение к его занятиям. Покончив с уборкой, он подходит к шкафу, достает
оттуда самую простую одежду и обувь, - в том числе пару крепких башмаков и
смену толстых носков, удобных для дальней экскурсии, - и укладывает все это
в рюкзак. Рюкзак совсем новый, Невил только вчера купил его на Главной
улице. Тогда же и там же он купил тяжелую трость с массивной ручкой и
железным наконечником. Он пробует эту трость, взмахивает ею, взвешивает ее в
руке и откладывает вместе с рюкзаком на диванчик в оконной нише. Теперь все
приготовления окончены.
Он надевает пальто и собирается уйти - собственно говоря, он уже вышел
на лестницу и повстречался с мистером Криспарклом, который в эту минуту тоже
вышел из своей спальни, находящейся на том же этаже, - но возвращается,
вспомнив про свою трость и решив взять ее с собой. Когда он через мгновение
снова выходит, мистер Криспаркл, не успевший еще спуститься с лестницы,
видит эту трость, берет ее у него и спрашивает с улыбкой, какими
соображениями он обычно руководствуется, выбирая себе трость?
- Я мало что смыслю в таких делах, - отвечает Невил. - Эту я взял,
потому что она тяжелая.
- Очень уж тяжелая, Невил. Чересчур тяжелая.
- Так ведь тем удобнее на нее опираться при долгой ходьбе, сэр?
- Опираться? - повторяет мистер Криспаркл, становясь в позу пешехода. -
При ходьбе не опираешься на трость, а только покачиваешь ее взад и вперед.
- Я не сообразил, сэр. Привыкну ходить, буду разбираться лучше. В тех
краях, откуда я приехал, мало ходят пешком.
- Правда, - говорит мистер Криспаркл. - Вы по-упражняйтесь, тогда мы с
вами предпримем хорошую прогулку, миль этак на двадцать либо сорок. А сейчас
я бы вас сразу оставил за флагом. Вы зайдете еще домой перед обедом?
- Едва ли, сэр. Обед будет ранний.
Мистер Криспаркл одобрительно кивает и весело прощается с ним, всем
своим видом показывая (не без умысла), что вполне уверен в своем ученике и
ни о чем не тревожится.
Невил заходит в Женскую Обитель и просит сообщить мисс Ландлес, что ее
брат пришел за ней, как было условлено. Он ждет у дверей, даже не переступая
порога, верный своему обещанию не делать никаких попыток увидеться с Розой.
Его сестра, не менее, чем он, верная данному слову, не заставляет себя
ждать. Они ласково здороваются и, не задерживаясь ни на минуту, направляются
вверх по склону в противоположную от реки сторону.
- Я не собираюсь вступать на запретную почву, Елена, - говорит Невил
после того, как они прошли уже порядочное расстояние и повернули обратно, -
но мне все-таки придется коснуться моего - как это назвать? - моего
увлеченья. Ты сейчас поймешь, почему.
- Может быть, лучше не надо, Невил? Ты же знаешь, я не имею права тебя
слушать.
- Ты имеешь право, дорогая, выслушать то, что мистер Криспаркл уже
слышал и одобрил.
- Да, это можно.
- Я не только сам неспокоен и несчастлив, но я чувствую, что беспокою
других и всем мешаю. Ведь если бы не мое злополучное присутствие, то, почем
знать, может быть, ты и... и все остальные, кто был у мистера Криспаркла в
день нашего приезда, за исключением нашего очаровательного опекуна, завтра
тоже весело обедали бы в Доме младшего каноника? И даже наверное так. Я
отлично вижу, что матушка мистера Криспаркла обо мне невысокого мнения, и
при ее гостеприимстве и ее щепетильности я для нее, конечно, страшная
помеха, особенно на праздниках. Ведь ей все время приходится помнить, что от
такого-то человека меня надо держать подальше, а с таким-то мне по той или
другой причине нельзя встречаться, а такой-то уже наслышался обо мне дурного
и вовсе не желает со мной знакомиться. И так далее. Я очень осторожно
изложил это мистеру Криспарклу, потому что, ты знаешь, он всегда готов
пожертвовать своим удобством ради других, но я все-таки ему сказал. Я,
главное, на то напирал, что мне сейчас приходится выдерживать борьбу с
собой, и временное отсутствие и перемена обстановки поможет мне с этим
справиться. Ну, а погода стоит хорошая, я и решил предпринять пешеходную
экскурсию, так что с завтрашнего утра я уж никому не буду портить
настроение, в том числе, надеюсь, и самому себе.
- А когда вернешься?
- Через две недели.
- И пойдешь совсем один?
- Мне сейчас лучше быть одному, даже если бы кто-нибудь и пожелал
составить мне компанию, - не считая, конечно, тебя, моя дорогая Елена.
- Ты говоришь, мистер Криспаркл это одобрил?
- Да, вполне. Сперва он, кажется, счел эту затею плодом слабости и,
пожалуй, даже вредной для человека, склонного поддаваться унынию. Но в
прошлый понедельник мы с ним пошли погулять ночью при лунном свете, и я его
уговорил. Я объяснил ему, что искренне хочу победить себя, и поэтому, когда
минет сегодняшний вечер, мне лучше побыть где-нибудь в другом месте, а не
здесь. Здесь я неизбежно увижу, как некоторые люди всюду ходят вместе, и это
мне не принесет пользы и, во всяком случае, не поможет забыть. А через две
недели этой опасности уже не будет, по крайней мере на время, а когда она
опять возникнет, уже в последний раз, я могу опять уехать. Кроме того, я
подчеркнул, что возлагаю большие надежды на укрепляющее действие движения на
воздухе и здоровой усталости. Ты знаешь, мистер Криспаркл считает, что ему
самому это очень помогает сохранять здоровый дух в здоровом теле, а такой
справедливый человек, как он, не может, конечно, для себя признавать одни
правила, а для меня - другие. Он согласился со мной, когда понял, что я
говорю серьезно, так что, с полного его одобрения, я ухожу завтра утром. К
тому времени как добрые люди пойдут в церковь, я буду уже далеко, далеко.
Звона колоколов не услышу.
Елена обдумывает все это и одобряет. Ей, конечно, достаточно и того,
что мистер Криспаркл это одобрил, но она и сама, независимо от него,
считает, что это здравая идея и разумный план, свидетельствующий об
искреннем желании и твердом намерении Невила исправиться. Ей, правда,
немножко жаль брата, - он останется совсем один, бедняжка, когда все будут
радостно встречать праздник, но она понимает, что сейчас надо не жалеть ею,
а поддержать. И она старается это сделать.
Он будет писать ей?
Непременно. Он будет писать ей через день и рассказывать о всех своих
приключениях.
Багаж он, наверно, пошлет вперед?
- Нет, милая Елена. Буду путешествовать как палочник, с котомкой и
посохом. Моя котомка - или мой рюкзак уже уложен, остается только вздеть на
плечи. А вот мой посох!
Он протягивает ей трость, и она делает то же замечание, что и мистер
Криспаркл, - что трость очень тяжелая. И, возвращая ее Невилу, спрашивает,
из какого она дерева. Из железного дерева *, поясняет Невил.
До сих пор он был как-то особенно весел. Возможно, необходимость
уговорить сестру и для этого представить ей все в самом лучшем свете
поддерживала его собственное настроение. И возможно, что теперь, когда он в
этом успел, наступает перелом. По мере того как сгущаются сумерки и в городе
начинают загораться огни, он становится все более хмурым.
- Как мне не хочется идти на этот обед, Елена.
- Милый Невил, стоит ли из-за этого беспокоиться? Подумай, ведь скоро
все это уж будет позади.
- Позади? - мрачно повторяет он. - Да. И все же мне это не нравится.
Вначале, может быть, и будет какая-то минута неловкости, успокаивает
она его, но только минута. Ведь он же уверен в себе?
- В себе-то я уверен, - отвечает он, - а вот во всем остальном - не
знаю!..
- Как странно ты говоришь, Невил! Что ты хочешь сказать?
- Елена, я и сам не знаю. Знаю только, что мне все это не нравится.
Какая странная тяжесть в воздухе!
Она указывает на медно-красные облака за рекой и говорит, что это
предвещает ветер. Он почти все время молчит, пока они не доходят до ворот
Женской Обители. Тут они прощаются. Но и простившись с братом, она долго еще
стоит у калитки и смотрит ему вслед. Он дважды проходит мимо домика над
воротами, не решаясь войти. Наконец, когда колокола на башне отбивают одну
четверть, он круто поворачивает и исчезает под аркой.
И вот первый поднимается по каменной лестнице.
Эдвин Друд проводит день в одиночестве. Что-то ушло из его жизни, более
важное, чем он думал, и ночью, в тишине своей спальни, он оплакивал эту
утрату. Образ мисс Ландлес все еще реет где-то на заднем плане его сознания,
но главное место сейчас занимает там милая, добрая девочка, неожиданно
проявившая такую твердость и такой ум, каких он у нее даже не подозревал. Он
понимает теперь, что недостоин ее; он думает о том, чем они могли бы стать
друг для друга, если бы он в свое время отнесся к ней более серьезно; если
бы выше ценил ее; если бы, вместо того, чтобы принимать этот дар судьбы как
нечто неотъемлемо принадлежащее ему по праву наследства, он постарался
сберечь его и взлелеять до полного расцвета. И все же, несмотря на эти
раздумья и сопровождающую их острую боль, яркий образ мисс Ландлес по
временам вновь оживает в каком-то дальнем уголке его воспоминаний, питаемый
тщеславием и непостоянством юности.
Как странно посмотрела на него Роза, когда они прощались у дверей
Женской Обители. Неужели она проникла под тонкий покров его мыслей в
сумрачные их глубины? Нет, едва ли: в ее взгляде было лишь удивление и
настойчивый вопрос. В конце концов он приходит к выводу, что ему все равно
не понять этот взгляд, - хотя какой же он был выразительный!
Так как теперь он только ждет мистера Грюджиуса и, повидавшись с ним,
тотчас уедет, он решает на прощание еще разок пройтись по древнему городу и
его окрестностям. Он вспоминает, как они с Розой когда-то гуляли тут и там,
- двое детей, гордых тем, что они жених и невеста. "Бедные дети!" - думает
он с грустью и жалостью.
Заметив, что часы у него остановились, он заходит к ювелиру, проверить
их и завести. Ювелир тотчас принимается расхваливать имеющийся у него в
продаже браслет и просит мистера Друда взглянуть на него - так просто,
любопытства ради. По мнению ювелира, этот браслет замечательно пойдет
молодой новобрачной, особенно если ее красота в миниатюрном роде. Видя, что
браслет не заинтересовал посетителя, он привлекает его внимание к подносу с
мужскими перстнями: вот, например, один - из массивного золота, с очень
простой и изящной печаткой, - джентльмены часто покупают такие при перемене
семейного положения. Очень приличный перстень, солидная вещь. Внутри можно
выгравировать дату свадьбы; многие джентльмены считают, что это самая лучшая
памятка.
Перстень встречает столь же холодный прием, как и браслет. Эдвин
объясняет своему соблазнителю, что не носит никаких драгоценностей, кроме
часов с цепочкой, доставшихся ему еще от отца, и булавки для галстука.
- Это-то я знаю, - отвечает ювелир. - Тут на днях заходил мистер
Джаспер, вставить часовое стекло, и я показывал ему эти перстни, на случай,
если он пожелает сделать подарок какому-нибудь своему родственнику в честь
какого-нибудь торжественного события... Но он только улыбнулся и сказал, что
знает наперечет все драгоценности, какие носит его родственник: часы с
цепочкой и булавку для галстука. Однако (высказывает свои дальнейшие
соображения ювелир) сейчас это, допустим, так, но ведь может и измениться? Я
поставил ваши часы, мистер Друд. Двадцать минут третьего. Не забывайте, сэр,
вовремя их заводить.
Эдвин берет часы, надевает и уходит, усмехаясь про себя. "Милый мой
Джек! - думает он. - Если бы я заложил лишнюю складку на галстуке, он бы и
это наверно, заметил и запомнил!"
Он бродит по улицам, стараясь убить время до обеда. Ему кажется, что
сегодня Клойстергэм смотрит на него с укором, словно обиженный тем, что
раньше Эдвин не уделял ему достаточно внимания, но не столько сердится на
него, сколько грустит. И Эдвин уже не с прежней беспечностью, а вдумчиво и
печально подолгу разглядывает знакомые места. Скоро он будет далеко и больше
уж никогда их не увидит, думает он. Бедный юноша! Бедный юноша!
Сумерки застают его в монастырском винограднике. Он добрых полчаса
(колокола на башне успели отзвонить дважды) бродил там взад и вперед, и
только когда уже почти совсем стемнело, заметил вдруг, что в углу возле
калитки, скорчившись, сидит на земле женщина. К этой калитке ведет боковая
тропка, по которой вечером мало кто ходит, так что женщина, должно быть, все
время сидела там, хоть он и не сразу ее увидел.
Он сворачивает на эту тропу и подходит к калитке. При свете фонаря,
горящего возле, он видит, что женщина очень худа и истощена, что она сидит,
оперев на руки сморщенный подбородок, и смотрит прямо перед собой странно
неподвижным, немигающим взглядом, какой бывает у слепых.
Эдвин всегда ласков с детьми и стариками, тем более сегодня, когда
сердце его так растревожено, - он уже многих ребятишек и пожилых людей,
встреченных по пути, приветствовал добрыми словами. Он тотчас наклоняется к
сидящей женщине и спрашивает:
- Вы больны?
- Нет, милый, - отвечает она, не поднимая к нему глаз и продолжая
смотреть прямо перед собой все тем же неподвижным, слепым взглядом.
- Вы слепы?
- Нет, дружок.
- Вы заблудились? У вас нет крова? Вам дурно? Что с вами, почему вы так
долго сидите на холоде?
Медленно, с усилием, она словно втягивает в себя этот устремленный
вдаль взгляд, пока он не останавливается, наконец, на Эдвине. И внезапно
глаза ее застилает мутная пелена, и она начинает дрожать всем телом.
Эдвин резко выпрямляется, отступает на шаг и смотрит на нее в испуге -
ему померещилось в ней что-то знакомое. "Боже мой! - мысленно восклицает он
в следующее мгновение. - Как у Джека в тот вечер!"
Пока он молча смотрит на нее, она поднимает к нему глаза и начинает
хныкать:
- Ох, легкие у меня плохие, совсем никуда у меня легкие! Ох,
горюшко-горе, кашель меня замучил! - и в подтверждение своих слов отчаянно
кашляет.
- Откуда вы приехали?
- Из Лондона, милый. (Кашель все еще раздирает ей грудь.)
- А куда едете?
- Обратно в Лондон, дружок. Приехала сюда искать иголку в стоге сена,
ну и не нашла. Слушай, милый. Дай мне три шиллинга шесть пенсов и не
беспокойся обо мне. Я тогда уеду в Лондон и никому докучать не стану. Я не
кто-нибудь, у меня свое заведение есть. Ох, горюшко! Плохо торговля идет,
плохо, времена-то сейчас плохие! Ну а все-таки прокормиться можно.
- Вы принимаете опиум?
- Курю, - с трудом выговаривает она сквозь судорожный кашель. - Дай мне
три шиллинга шесть пейсов, я их на дело потрачу, да и уеду. А не дашь трех
шиллингов шести пенсов, так и ничего не давай, ни медного грошика. А ежели
дашь, я тебе что-то скажу.
Он вынимает горсть монет из кармана, отсчитывает, сколько она просит, и
протягивает ей. Она тотчас зажимает деньги в ладони и встает на ноги с
хриплым довольным смехом.
- Вот спасибо, дай тебе бог здоровья! Слушай, красавчик ты мой. Как
твое крещеное имя?
- Эдвин.
- Эдвин, Эдвин, Эдвин, - сонно повторяет она, словно убаюканная
собственным бормотанием. Потом вдруг спрашивает: - А уменьшительное от него
как - Эдди?
- Бывает, что и так говорят, - отвечает он, краснея.
- Девушки так говорят, да? Подружки?
- Почем я знаю!
- А у тебя разве нет подружки? Скажи по правде!
- Нету.
Она уже повернулась, чтобы уйти, пробормотав еще раз напоследок:
- Спасибо, милый, дай тебе бог! - но он останавливает ее.
- Вы же хотели что-то мне сказать. Так скажите!
- Хотела, да, хотела. Ну ладно. Я тебе шепну на ушко. Благодари бога за
то, что тебя не зовут Нэдом. Он пристально смотрит на нее и спрашивает:
- Почему?
- Потому что сейчас это нехорошее имя.
- Чем нехорошее?
- Опасное имя. Точу, кого так зовут, грозит опасность.
- Говорят, кому грозит опасность, те живут долго, - небрежно роняет он.
- Ну так Нэд, кто бы он ни был, наверно будет жить вечно, такая
страшная ему грозит опасность, - вот сейчас, в самую эту минуту, пока я с
тобой разговариваю, - отвечает женщина.
Она говорит это, нагнувшись к его уху, потрясая пальцем перед его
глазами, потом, снова сгорбившись и пробормотав еще раз: "Спасибо, дай тебе
бог!" - уходит по направлению к "Двухпенсовым номерам для проезжающих".
Невеселое окончание и так уж не слишком веселого дня! Даже немножко
жутко, особенно здесь, на этом глухом пустыре, где кругом видны только
развалины, говорящие о прошлом и о смерти; Эдвин чувствует, что холодок
пробегает у него по спине. Он спешит вернуться в город, на освещенные улицы,
и по дороге решает никому сегодня не говорить об этой встрече, а завтра
рассказать Джеку (который один только зовет его Нэдом) как о странном
совпадении. Конечно же, это просто курьезное совпадение, о котором и помнить
не стоит!
Однако оно не идет у него из ума, засело прочнее, чем многое другое, о
чем стоит помнить. И когда он переходит мост и идет дальше берегом, решив
пройтись еще милю-другую, пока не настанет пора обедать, ему чудится, что
слова женщины снова и снова звучат во всем, что его окружает, - в
нарастающем шуме ветра, в клубящихся тучах, в плеске разгулявшихся волн и в
мерцании огней. Какие-то зловещие отголоски этих слов слышны даже в звоне
колокола, который внезапно начинает бить и словно ударяет в самое сердце
Эдвина, когда тот, пройдя под аркой, вступает в ограду собора.
И вот второй поднимается по каменной лестнице.
Джон Джаспер проводит день веселее и приятнее, чем оба его гостя. Уроки
музыки прекращены до конца праздников, так что, если не считать служб в
соборе, он может свободно располагать своим временем. С утра он отправляется
в лавки и заказывает разные деликатесы, которые любит его племянник. На этот
раз племянник недолго у него прогостит, сообщает мистер Джаспер своим
поставщикам, так уж надо его побаловать. По пути он заходит к мистеру Сапси
и в разговоре упоминает о том, что его дорогой Нэд и этот чересчур горячий
молодой франт, ученик мистера Криспаркла, будут сегодня обедать в домике над
воротами и уладят все свои недоразумения. Мистер Сапси не одобряет молодого
франта. Он говорит, что у того "не английский" вид. А уж если мистер Сапси
объявил что-нибудь не английским, значит он поставил на этом крест и осудил
бесповоротно.
Мистеру Джасперу очень грустно это слышать, так как он давно заметил,
что мистер Сапси ничего не говорит без основания и каким-то образом всегда
оказывается прав. Мистер Сапси (как ни странно) сам того же мнения.
Мистер Джаспер сегодня в голосе. В трогательном молении, в котором он
просит склонить его сердце к исполнению сих заповедей, он прямо потрясает
слушателей красотой и силой звука. Никогда еще он не пел трудных арий с
таким искусством и так гармонично, как сегодня этот хорал. Нервный
темперамент иногда побуждает его слишком ускорять темп; но сегодня темп его
безупречен.
Таких результатов он, вероятно, достиг благодаря очень большому
спокойствию духа. А собственно голосовые средства - горло - у него даже как
будто не совсем в порядке; возможно, он слегка простужен, потому что, в
дополнение к обычной своей одежде и накинутому поверх стихарю, он сегодня
надел еще длинный черный шарф из крепкого крученого шелка, обмотав его
вокруг шеи. Но это необычное спокойствие духа так в нем заметно, что мистер
Криспаркл заговаривает с ним об этом, когда они встречаются после вечерни.
- Я должен поблагодарить вас, Джаспер, за удовольствие, которое вы мне
доставили. Как вы сегодня пели! Изумительно! Великолепно! Вы превзошли
самого себя. Вы, должно быть, очень хорошо себя чувствуете?
- Да. Я очень хорошо себя чувствую.
- Ни одной неровности, - говорит мистер Криспаркл, вычерчивая в воздухе
плавную кривую, - ни ослабления, ни нажима, и ничто не упущено; все, до
мельчайших подробностей, выполнено мастерски, с безукоризненным
самообладанием.
- Благодарю вас. Надеюсь, что так, если только это не слишком большая
похвала.
- Можно подумать, Джаспер, что вы нашли какое-то новое средство от того
недомогания, которое у вас иногда бывает.
- Да? Это тонко подмечено. Я действительно нашел новое средство.
- Так применяйте его, голубчик, - говорит мистер Криспаркл, дружески
похлопывая Джаспера по плечу. - Применяйте!
- Да. Я так и сделаю.
- Я очень рад за вас, - продолжает мистер Криспаркл, когда они выходят
из собора, - рад во всех отношениях.
- Еще раз благодарю. Если разрешите, я провожу вас, до прихода моих
гостей еще есть время, а мне хочется кое-что вам сказать, что, я думаю, вам
будет приятно услышать.
- Что же именно?
- А вот. Помните, в тот вечер мы говорили о моих недобрых
предчувствиях?
Лицо мистера Криспаркла вытягивается, он сокрушенно покачивает головой.
- Я тогда сказал, что ваше ручательство послужит мне противоядием, если
меня снова начнут терзать эти недобрые предчувствия. А вы посоветовали мне
предать их огню.
- Я и теперь вам это советую.
- Ваш совет не пропал даром. Я намерен под Новый год сжечь все мои
прошлогодние записи.
- Потому что вы... - начинает мистер Криспаркл с заметно посветлевшим
лицом.
- Вы угадали. Потому что я понял теперь, что просто был...
