Оноре де Бальзак. Утраченные иллюзии
страница №19
... - Презренная, ведь ты дала ей кусок хлеба! Если Жимназ желает, пустьпорвет контракт с тобою. Я стану графом де Рюбампре, составлю состояние,
женюсь на тебе.
- Какой вздор!-сказала Корали, печально взглянув на него.
- Вздор? - вскричал Люсьен.- Хорошо, потерпи еще несколько дней, и ты
будешь жить в прекрасном особняке, у тебя будет карета, и я создам для тебя
роль!
Он взял две тысячи франков и бросился к Фраскати. Несчастный пробыл там
семь часов, пожираемый фуриями, но его лицо оставалось спокойным и холодным.
В течение того дня и части той ночи счастье было для него переменчиво: он
был в выигрыше до тридцати тысяч, но вышел без единого су. Воротясь домой,
он застал там Фино, который пришел за статейками. Люсьен имел неосторожность
ему пожаловаться.
- Ах! в жизни не все одни розы!-отвечал Фино.- Вы сделали такой крутой
поворот, что должны были лишиться поддержки либеральной печати, а ведь она
куда сильнее печати правительственной и роялистской. Никогда не следует
переходить из одного лагеря в другой, не приготовив себе заранее мягкого
ложа, где можно было бы залечить раны, а к ним нужно быть готовым;
благоразумный человек в таких случаях предварительно обращается за советом к
друзьям, излагает свои доводы и склоняет их простить его отступничество,
обращает их в своих сообщников, вызывает к себе жалость, а затем, подобно
Натану и Мерлену, входит с товарищами в соглашение о взаимных услугах. Свой
своему поневоле брат. Вы обнаружили в этом деле невинность агнца. Вам
придется показать вашей новой партии когти, если вы пожелаете урвать малую
толику добычи. Вас, натурально, принесли в жертву Натану. Не скрою, ваша
статья против д'Артеза подняла целую бурю, шум, скандал. Марат в сравнении с
вами - святой. На вас готовится нападение, ваша книга провалится. Что слышно
о вашем романе?
- Вот последние листы,- сказал Люсьен, показывая пачку корректур.
- Безыменные статьи против д'Артеза в правительственных газетах и в
крайних правых приписывают вам. "Ревей" теперь изо дня в день направляет
свои шпильки против кружка в улице Катр-Ван, а остроты, чем они потешнее,
тем больнее ранят. За газетой Леона Жиро стоит политическая группа -
внушительная и серьезная группа, которая рано или поздно придет к власти.
- В "Ревей" ноги моей не было вот уже неделя.
- Так вот, подумайте о статейках, приготовьте сразу полсотни, я оплачу
оптом; но пишите в духе нашей газеты.
И Фино дал Люсьену тему юмористической статьи о министре юстиции,
небрежно рассказав ему забавный случай в качестве анекдота, по его словам,
обошедшего все салоны.
Люсьен так жаждал возместить проигрыш, что, несмотря на утрату сил,
вновь обрел воодушевление, свежесть мысли и написал тридцать статей, в два
столбца каждая. Когда статьи были окончены, Люсьен пошел к Дориа, надеясь
встретить там Фино и украдкой вручить ему рукопись; притом нужно было
потребовать от издателя объяснения о причине задержки выпуска "Маргариток".
Лавка была полна его врагов. Когда он вошел, разговоры оборвались,
водворилось глубокое молчание. Поняв, что он отлучен от журналистики, Люсьен
ощутил прилив мужества и, как некогда в аллее Люксембургского сада, он
мысленно воскликнул: "Я восторжествую!" Дориа не оказал ему ни
покровительства, ни внимания, принял насмешливый тон, ссылался на свои
права: он-де выпустит "Маргаритки", когда ему вздумается, он обождет, пока
положение Люсьена не обеспечит успеха, он ведь купил книгу в полную
собственность. Когда Люсьен возразил, что Дориа обязан издать "Маргаритки"
согласно самой природе договора и положению договаривающихся сторон,
издатель стал утверждать противное и заявил, что юридически его нельзя
принудить к операции, которую он считает убыточной, он один может судить о
своевременности издания. И, наконец, есть исход, который допустит любой суд:
Люсьен волен вернуть тысячу экю, взять обратно свое произведение и
напечатать его в каком-нибудь роялистском издательстве.
Люсьен ушел, обиженный сдержанным тоном Дориа более, нежели его
важностью при их первом свидании. Итак, сомнения не было, "Маргаритки" не
выйдут в свет, покуда Люсьен не обретет вспомогательной силы в лице
влиятельных друзей или сам не станет грозным противником. Поэт медленно
возвращался домой, охваченный унынием, которое привело бы его к
самоубийству, если бы за мыслью следовало действие. Он застал Корали в
постели, она лежала бледная и совсем больная.
- Достаньте ей роль, или она умрет,- сказала ему Береника, когда Люсьен
одевался, собираясь направиться в улицу Монблан к мадемуазель де Туш,
которая давала большой вечер; там ему предстояло встретить де Люпо, Виньона,
Блонде, г-жу д'Эспар и г-жу де Баржетон.
Вечер давался ради Конти, великого композитора и прославленного
камерного певца, а также ради Чинти, Паста, Гарсиа, Левассера и двух-трех
великосветских певцов. Люсьен проскользнул в уголок, где сидели маркиза, ее
кузина и г-жа де Монкорне. Несчастный юноша принял беспечный вид, казалось,
он был доволен, счастлив; он острил, держал себя, как в дни своего
торжества, он не желал чем-либо обнаружить, что нуждается в опоре высшего
света. Он пространно говорил о своих заслугах перед роялистской партией и в
доказательство указывал на бешеный вой, поднятый против него либералами.
- Вы будете щедро вознаграждены, мой друг,- сказала г-жа де Баржетон,
ласково ему улыбаясь.- Ступайте послезавтра в министерство вместе с Цаплей и
де Люпо, и вы получите указ, подписанный королем. Хранитель печати завтра
повезет его во дворец; но завтра заседание совета, он вернется поздно, все
же, ежели я вечером узнаю о результате, я вас извещу. Где вы живете?
- Я сам зайду,- отвечал Люсьен, устыдившись сказать, что он живет в
Лунной улице.
- Герцог де Ленонкур и герцог де Наваррен говорили о вас королю,-
заметила маркиза,- они отозвались с похвалой о вашей безграничной
преданности, достойной блестящей награды в воздаяние за те преследования,
которым вы подверглись со стороны либералов. Вы прославите имя и титул графа
де Рюбампре, на которые вы имеете право по материнской линии. Вечером король
приказал канцлеру приготовить указ, дарующий господину Люсьену Шардону право
косить имя и титул графов де Рюбампре, как внуку последнего Рюбампре по
женской линии. "Надобно поощрить щеглят с Пинда",- сказал он, прочтя ваш
сонет, посвященный лилии (к счастью, моя кузина вспомнила о ней и передала
его герцогу). "Тем более, что король властен совершить чудо, обратив их в
орлят",- заметил господин де Наваррен.
Люсьен отвечал сердечными излияниями, которые могли бы растрогать
женщину, не столь глубоко оскорбленную, как Луиза д'Эспар де Негрпелис. Чем
ярче выступала красота Люсьена, тем сильнее она жаждала мести. Де Люпо был
прав, Люсьену недоставало чуткости: он не догадывался, что указ, о котором
ему говорили, был одной из тех шуток, которые так мастерски изобретала г-жа
д'Эспар. Окрыленный успехом и лестным вниманием, оказанным, ему мадемуазель
де Туш, он пробыл в ее доме до двух часов ночи, желая побеседовать с нею
наедине. В редакциях роялистских газет Люсьен узнал, что мадемуазель де Туш
была негласным автором одной пьесы, в которой должна была выступать
маленькая Фэ, чудо того времени. Когда гостиные опустели, он усадил
мадемуазель де Туш на диван в будуаре и так трогательно рассказал ей о
несчастье Корали и о своем собственном, что эта знаменитая гермафродитка от
литературы обещала ему исхлопотать для Корали главную роль.
Утром, после этого вечера, когда Корали, осчастливленная обещанием
мадемуазель де Туш, возвратившись к жизни, завтракала со своим поэтом,
Люсьен прочел газету Лусто, где был помещен издевательский пересказ
вымышленного анекдота о министре юстиции и его жене. Самое язвительное
остроумие маскировало самый темный умысел. Король Людовик XVIII был так
замечательно выведен и осмеян, что прокуратура не могла к чему-либо
придраться. Вот история, которой либеральная партия пыталась придать
правдоподобие, но лишь умножила коллекцию остроумных вымыслов.
Пристрастие Людовика XVIII к изысканной галантной переписке, полной
мадригалов и блеска, истолковывалось как последнее проявление его любви,
становившейся чисто теоретической: он переходил, как говорится, от действия
К рассуждениям. Знаменитая его любовница, которую так жестоко высмеял
Беранже под именем Октавии, испытывала самые серьезные опасения. Переписка
не ладилась. Чем более изощрялась в остроумии Октавия, тем холоднее и
бесцветнее становился ее возлюбленный. Октавия, наконец, открыла причину
немилости: ее власти угрожала новизна и пряность новой переписки
августейшего автора с женою министра юстиции. Эта милейшая женщина слыла
неспособной написать даже самую простую записку, стало быть, она только была
ответственным издателем какого-то дерзновенного честолюбца. Кто мог
скрываться за ее юбками? После некоторых наблюдений Октавия открыла, что
король --переписывается со своим министром. План действий был готов. Однажды
она задерживает министра в палате, вызвав там при помощи верного друга
бурные прения, устраивает свидание с королем и возмущает его самолюбие,
рассказав, как его обманывают. Людовика XVIII охватывает приступ бурбонского
и королевского гнева, он обрушивается на Октавию, он ей не верит; Октавия
предлагает тотчас же представить доказательства: она просит написать
записку, требующую неотложного ответа. Несчастная женщина, застигнутая
врасплох, шлет за помощью к мужу в палату; но все было предусмотрено: он в
это время выступал с трибуны. Женщина в отчаянии трудится до седьмого пата,
ломает голову и отвечает с присущим ей остроумием.
- Ваш канцлер вам расскажет остальное! - вскричала Октавия, потешаясь
над разочарованием короля.
Статья, как бы лжива она ни была, задевала за живое министра юстиции,
его жену и короля. Автором анекдота был, по слухам, де Люпо, но Фино не
выдал его тайны. Эта остроумная и злая статья порадовала либералов и партию
брата короля. Сочиняя эту статью, Люсьен веселился, он видел в ней премилую
"утку". На другой день он зашел за де Люпо и бароном дю Шатле. Барон ехал
благодарить министра- г-н Шатле, произведенный в государственные советники
для особых поручений, получил графский титул и должен был занять место
префекта Шаранты, как только его предшественник дослужит несколько последних
месяцев до срока, необходимого для назначения пенсии в повышенном размере.
Граф дю Шатле - частица дю была внесена в указ - усадил Люсьена в свою
карету и отнесся к нему как к равному. Если бы не статьи Люсьена, возможно,
он не возвысился бы так скоро: преследование со стороны либералов послужило
для него как бы пьедесталом. Де Люпо находился в министерстве, в кабинете
старшего секретаря министра. Увидев Люсьена, чиновник привскочил как бы от
удивления и переглянулся с де Люпо.
- Как вы осмелились явиться сюда, сударь? - сказал грозно старший
секретарь ошеломленному Люсьену.- Его высокопревосходительство уничтожил
указ, вот он! - И чиновник положил руку на какой-то лист бумаги, разорванный
на четыре части.-Министр пожелал узнать имя автора вчерашнего чудовищного
пасквиля, и вот оригинал - сказал он, показывая Люсьену рукопись его статьи.
- Вы называете себя роялистом, сударь, а между тем сотрудничаете в
гнусной газете, от которой у министров седеют волосы, которая досаждает
деятелям центра и увлекает нас в бездну! Вы завтракаете с сотрудниками
"Корсара", "Мируар", "Конститюсьонель", "Курьера", вы обедаете с людьми из
"Котидьен" и "Ревей", а ужинаете с Мартенвилем, с этим злейшим врагом
правительства, с человеком, толкающим короля на путь абсолютизма, что
привело бы к революции столь же скоро, как если бы он доверился крайней
левой. Вы весьма остроумный журналист, но вам никогда не быть политическим
деятелем. Министр доложил королю, что вы автор статьи, и его величество,
разгневавшись, разбранил герцога де Наваррена, своего камергера. Вы нажили
себе врагов, тем более непримиримых, чем более они вам покровительствовали.
Поступок" весьма естественный со стороны недруга, становится чудовищным,
когда исходит от друга.
- Ужели вы малый ребенок, мой дорогой? -сказал де Люпо.- Вы поставили
меня в ужасное положение. Госпожа д'Эспар и госпожа де Баржетон, госпожа де
Монкорне, поручившиеся за вас, будут возмущены. Герцог, несомненно, выместил
гнев на маркизе, а маркиза сделала выговор своей кузине. Не показывайтесь
туда! Повремените.
- Вот идет его высокопревосходительство! Прошу вас выйти,- сказал
секретарь.
Люсьен очутился на площади Вандом, ошеломленный, точно его ударили
молотом по голове. Он пешком возвращался по Бульварам, пытаясь понять, в чем
была его вина.
Он почувствовал себя игрушкой в руках завистливых, алчных, вероломных
людей. Кем он был в этом мире честолюбцев? Ребенком, который гнался за
суетными удовольствия, мнимыми наслаждениями, ради них жертвуя всем;
легкомысленным поэтом, порхавшим, точно мотылек, от огонька к огоньку, без
определенной цели; рабом обстоятельств, преисполненным добрых намерений,
которые неизменно завершались дурными поступками. Совесть была его
неумолимым судьей. Притом у него не было денег, и он чувствовал, что изнемог
от работы и горя. Статьи его помещали во вторую очередь, после статей
Мерлена и Натана. Он шел наугад, погруженный в свои размышления; в витринах
некоторых читальных зал, начинавших выдавать для чтения книги вместе с
газетами, он заметил объявление, где под нелепым, незнакомым ему заглавием
красовалось его имя: Люсьен Шардон де Рюбампре. Книга его издана, он ничего
об этом не знал, газеты о ней молчали. Он остановился, опустив руки,
недвижимый, не замечая группы молодых щеголей, среди которых были Растиньяк,
де Марсе и некоторые другие его знакомые. Он не заметил и Мишеля Кретьена И
Леона Жиро, шедших к нему.
- Вы господин Шардон? -спросил Мишель таким тем ном, что в груди
Люсьена точно струны порвались.
- Вы меня не узнаете? -отвечал он побледнев. Мишель плюнул ему в лицо.
- Вот гонорар за ваши статьи против д'Артеза. Если бы каждый, защищая
себя или своих друзей, следовал моему примеру, печать была бы тем, чем она
должна быть: священным делом, достойным уважения и уважаемым.
Люсьен пошатнулся и, опершись о руку Растиньяка, сказал ему и де Марсе:
- Господа, не откажитесь быть моими секундантами. Но прежде я хочу
полностью воздать должное и сделать случившееся непоправимым.
И Люсьен дал пощечину Мишелю, который никак того не ожидал. Денди и
друзья Мишеля бросились между республиканцем и роялистом, опасаясь, чтобы
ссора не обратилась в драку. Растиньяк взял под руку Люсьена и увел его к
себе в улицу Тетбу, которая находилась в двух шагах от места этой сцены,
случившейся на Гентском бульваре в обеденный час. Вот отчего происшествие не
привлекло обычной в подобных случаях толпы. Де Марсе последовал за Люсьеном,
и оба денди уговорили его весело отобедать с ними в Английском кафе, где они
и напились.
- Вы хорошо владеете шпагой?-спросил де Марсе.
- В руках никогда не держал.
- А пистолетом? -сказал Растиньяк.
- В жизни своей ни разу не стрелял из пистолета.
- Случай на вашей стороне, вы страшный противник, вы можете убить этого
человека,- сказал де Марсе.
Корали, к счастью, уже спала, когда Люсьен вернулся домой. В этот вечер
актрисе неожиданно случилось выступить в маленькой пьесе, и она утешилась в
неудаче, заслужив на этот раз законные, неоплаченные рукоплескания. После
спектакля, не предвиденного для ее врагов, директор поручил ей главную роль
в пьесе Камилла Мопен, ибо он открыл в конце концов причины неудачи первого
выступления Корали. Раздраженный происками Флорины и Натана, желавших
провалить актрису, которой он дорожил, директор обещал Корали
покровительство администрации театра. В пять часов утра Растиньяк заехал за
Люсьеном.
- Ну, дорогой, ваша конура в стиле вашей улицы,- сказал он вместо
приветствия.- Явимся первыми к месту встречи, на Клиньянкурской дороге, это
хороший тон, и мы обязаны подавать пример.
- Программа такова,- сказал де Марсе, как только фиакр въехал в
предместье Сен-Дени.- Вы деретесь на пистолетах, расстояние двадцать пять
шагов, сходитесь на пятнадцать шагов. Каждый делает пять шагов и три
выстрела, не более. Что бы ни случилось, вы оба должны на этом покончить. Мы
заряжаем пистолеты вашего противника, а его секунданты заряжают ваши. Оружие
выбрано у оружейника всеми четырьмя секундантами. Будьте уверены, что мы
помогли случаю: пистолеты кавалерийские.
Жизнь для Люсьена обратилась в дурной сон; жить или умереть - для него
было одинаково безразлично. Мужество, присущее самоубийцам, помогло ему, он
предстал перед секундантами в благородном облачении храбрости. Он не
тронулся со своего места. Беззаботность его была принята за холодный расчет:
поэта сочли человеком смелым. Мишель Кретьен подошел к самому барьеру.
Противники выстрелили одновременно, ибо оскорбление было признано равным с
обеих сторон. При первом выстреле пуля Кретьена задела подбородок Люсьена,
пуля Люсьена пролетела на высоте десяти футов над головою противника. При
втором выстреле пуля Мишеля застряла в воротнике сюртука поэта: к счастью,
воротник был стеганый и подбитый проклеенным холстом. При третьем выстреле
Люсьен был ранен в грудь и упал.
- Убит? -спросил Мишель.
- Нет,- сказал хирург,- он выживет.
- Жаль!-отвечал Мишель.
- О, да, жаль! -повторил Люсьен, обливаясь слезами.
В полдень этот несчастный мальчик лежал в своей комнате и в своей
постели; понадобилось пять часов времени и много предосторожностей, чтобы
доставить его домой. Хотя прямой опасности не было, все же состояние
раненого требовало заботливого ухода: горячка могла вызвать пагубные
осложнения. Корали подавляла отчаяние и скорбь. Все ночи, пока ее друг был в
тяжелом положении, она с Береникой проводила подле его постели, разучивая
роли. Так прошли два месяца. Бедному созданию приходилось играть роли,
которые требовали веселости, меж тем как ее не оставляла мысль: "Быть может,
в эту минуту мой бедный Люсьен умирает!"
Все это время Люсьена лечил Бьяншон; жизнью поэт был обязан преданности
этого глубоко оскорбленного друга, которому д'Артез, оправдывая несчастного
поэта, доверил тайну посещения Люсьена. Однажды, когда Люсьен пришел в
сознание,- у него была нервная горячка в тяжелой форме,- Бьяншон, подозревая
д'Артеза в великодушной лжи, сам допросил больного; Люсьен сказал ему, что
он не писал никаких статей о книге д'Артеза, кроме одной серьезной и
основательной статьи, напечатанной в газете Гектора Мерлена.
На исходе первого месяца фирма "Фандан и Кавалье" признала себя
несостоятельной. Бьяншон посоветовал актрисе скрыть от Люсьена этот страшный
удар. Пресловутый роман "Лучник Карла IX", изданный под нелепым заглавием,
не имел ни малейшего успеха. Чтобы сколотить немного денег, прежде нежели
прекратить платежи, Фандан, без ведома Кавалье, оптом продал это
произведение букинистам, которые его перепродали по низкой цене для торговли
вразнос. В ту пору книга Люсьена украшала парапеты мостов и парижские
набережные. Книжные лавки на набережной Августинцев приобрели некоторое
количество экземпляров этого романа и понесли значительные убытки вследствие
внезапного падения цены: четыре тома в двенадцатую долю листа, купленные за
четыре франка пятьдесят сантимов, приходилось отдавать за пятьдесят су.
Книгопродавцы вопили, газеты по-прежнему хранили глубокое молчание. Барбе не
предвидел подобной передряги, он верил в талант Люсьена; вопреки своему
обыкновению, он рискнул купить двести экземпляров, и теперь предвидение
убытка приводило его в бешенство, он всячески поносил .Люсьена. Барбе принял
героическое решение: из упрямства, свойственного скупцам, он сложил свои
экземпляры в уголок склада и предоставил собратьям спускать роман за
бесценок. Позднее, в 1824 году, когда прекрасное предисловие д'Артеза,
достоинства книги и две статьи Леона Жиро завоевали ей заслуженное
признание, Барбе продал свои экземпляры, один за другим, по десяти франков.
Несмотря на бдительность Береники и Корали, все же нельзя было запретить
Гектору Мерлену навестить умирающего друга; и он дал ему испить капля за
каплей горькую чашу, описывая канитель, как называют на жаргоне издателей
злополучную операцию, на которую решились Фандан и Кавалье, издавая книгу
начинающего писателя. Мартенвиль, единственный верный друг Люсьена, написал
великолепную хвалебную статью; но и либералы и приверженцы правительства
настолько были восстановлены против главного редактора "Аристарха",
"Орифламмы" и "Драпо Блан", что усилия этого отважного борца, всегда
сторицею воздававшего либералам за оскорбления, только повредили .Люсьену.
Ни одна газета не подняла перчатки и не открыла полемики, как ни энергичны
были нападки этого роялистского bravo. Корали, Береника и Бьяншон запирали
двери перед всеми мнимыми друзьями Люсьена, подымавшими по этому случаю
страшный шум; но они не могли запереть их перед судебным исполнителем. Крах
Фандана и Кавалье давал право на немедленное взыскание по их векселям, в
силу одной из статей торгового кодекса, посягающей на права третьих лиц,
которые тем самым лишаются льгот в отношении сроков. Камюзо стал настойчиво
преследовать Люсьена. Услышав это имя, актриса поняла, на какой страшный и
унизительный поступок решился ее поэт, по-ангельски ее оберегавший; она
полюбила его в десять раз сильнее и не стала умолять Камюзо о пощаде. Агенты
коммерческого суда, явившиеся арестовать Люсьена, застали его в постели и не
осмелились увезти больного; поэтому, прежде чем обратиться к председателю
суда за указанием, в какую больницу поместить должника, они направились к
Камюзо. Камюзо тотчас же побежал в Лунную улицу. Корали вышла к нему и
вернулась с исполнительным листом: согласно передаточной надписи на векселе
Люсьен
объявлялся коммерсантом. Как удалось ей получить эти бумаги от Камюзо?
Какое обещание она дала? Она угрюмо молчала, но она вернулась полуживая.
Корали играла в пьесе Камилла Мопен и много способствовала успеху
прославленной литературной гермафродитки. Создание этой роли было последней
вспышкой прекрасной лампады. Шло двадцатое представление пьесы; Люсьен уже
совершал небольшие прогулки, у него появился аппетит, он мечтал о работе,
как вдруг Корали заболела: тайная печаль снедала ее. Береника подозревала,
что ради спасения Люсьена Корали обещала Камюзо вернуться к нему. Актриса
была в отчаянии - ей пришлось уступить свою роль Флорине. Натан грозил
войною Жимназ, если театр не заменит Корали Флориной. Корали играла до
последней минуты, не желая отдать роли, и совсем надорвала свои силы; пока
Люсьен был болен, Жимназ выдавал ей авансы, и она не могла ничего требовать
от театра; Люсьен, несмотря на горячее желание, еще не мог работать, и к
тому же он вместе с Береникой ухаживал за больной Корали; злосчастная чета
впала в крайнюю нужду, но у них в лице Бьяншона был искусный и преданный
врач, он устроил им кредит в аптеке. Положение Корали и Люсьена вскоре стало
известно поставщикам и владельцу дома. Мебель их была описана. Модистка и
портной, не опасаясь более журналиста, безжалостно преследовали этих
несчастных детей богемы. Наконец только аптекарь да колбасник согласились
оказывать им кредит. Люсьен, Береника и больная Корали были вынуждены почти
целую неделю питаться свининой Во всех тех видах, какие придают ей
затейливые колбасники. Колбасные изделия, отнюдь не полезные, ухудшили
состояние больной. Нищета принудила Люсьена пойти к Лусто и потребовать от
своего бывшего друга, от предателя, возврата долга в тысячу франков. Из всех
бедствий этот шаг был для него наиболее тягостен. Лусто не смел уже
появляться дома, в улице Лагарп, он ночевал у приятелей; заимодавцы не
давали ему покоя и травили его, точно зайца. Наконец у Фликото Люсьен нашел
своего рокового проводника в литературный мир. Лусто сидел за тем же столом,
как и в тот день, когда Люсьен на свое горе встретил его, отвратившись от
д'Артеза. Лусто пригласил его отобедать с ним, и Люсьен согласился. В тот
день у Фликото обедали Клод Виньон и великий незнакомец, заложивший свою
одежду у Саманона; но когда, окончив обед, они решили пойти в "Кафе Вольтер"
выпить по чашке кофе, у них не нашлось даже тридцати су, хотя они и
вытряхнули всю медь, бренчавшую в их карманах. Они бродили по
Люксембургскому саду в надежде встретить какого-нибудь " книгоиздателя и
действительно повстречали одного из знаменитых типографов того времени.
Лусто попросил у него взэймы сорок франков, и тот их дал. Лусто разделил эту
сумму на четыре равные части, и каждый из них получил свою долю. Нищета
убила в Люсьене всю его гордость, все чувства; он плакал, рассказывая
спутникам о своем положении; но и они, в свою очередь, могли рассказать ему
такие же жестокие драмы; когда каждый из них поведал свою повесть, поэт
почувствовал, что из всех четверых он наименее несчастен. Все они испытывали
потребность заглушить боль и угасить сознание, удваивавшее несчастье. Лусто
побежал в Пале-Рояль поставить на карту девять франков из десяти, выпавших
на его долю. Великий незнакомец, хотя у него была божественная возлюбленная,
пошел в гнусный вертеп, чтобы окунуться в омут опасных наслаждений. Виньон
отправился в "Роше де Канкаль" в намерении выпить бутылки две бордоского и
утопить в вине разум и воспоминания. Люсьен расстался с Клодом Виньоном на
пороге ресторана, отказавшись разделить с ним ужин. Провинциальная
знаменитость и единственный журналист, не питавший к нему вражды, обменялись
рукопожатием, и сердце Люсьена болезненно сжалось.
- Что делать? - спросил он.
- Война есть война,- сказал ему великий критик.- Ваша книга прекрасна,
но она возбудила зависть; борьба будет долгой и трудной. Талант - страшный
недуг. Каждый писатель носит в своем сердце тлетворного паразита, подобного
солитеру в кишечнике; он пожирает все чувства, по мере того как они
расцветают. Кто восторжествует? Болезнь над человеком или человек над
болезнью? Воистину надобно быть великим человеком, чтобы хранить равновесие
между гениальностью и характером. Талант расцветает, сердце черствеет.
Надобно быть гигантом, надобно обладать мощью Геркулеса, иначе погибнет либо
сердце, либо талант. Вы существо слабое и хрупкое, вы погибнете,- прибавил
он, входя в ресторан.
Люсьен воротился домой, размышляя об этом страшном приговоре,
представившем литературную жизнь в истинном свете.
"Денег!" - кричал ему какой-то голос.
Он сам написал три векселя, своему приказу, в тысячу
франков каждый, сроком на один, два и три месяца, и с удивительным
мастерством подделал подпись Давида Сешара; поставив передаточную подпись на
векселях, он на следующий день понес их к Метивье, поставщику бумаги в улице
Серпант, и тот учел их без малейшего возражения. Люсьен написал несколько
строк зятю, чтобы предупредить его об этом нападении на его кассу, пообещав,
как водится, выкупить векселя в срок. Долги Корали и долги Люсьена были
уплачены. Осталось триста франков, поэт вручил их Беренике, приказав ей не
давать ему ни сантима, пусть бы он даже стал просить: он знал свою страсть к
игре. Ночами, при свете лампы, бодрствуя у постели Корали, Люсьен в порыве
мрачной, холодной безмолвной ярости написал cвои самые остроумные статьи.
Обдумывая их, он глаз не отрывал от обожаемого существа; белая, точно
фарфоровая, красивая особой красотою умирающих, с улыбкой на бледных устах,
она смотрела на него блестящими глазами - глазами женщины, погибающей от
недуга и тоски. Люсьен посылал свои статьи во все газеты; но так как он не
мог ходить по редакциям и надоедать редакторам, его статьи не печатались.
Однажды он решился зайти в редакцию "Ревей" Теодор Гайар, когда-то столь
предупредительный к нему, и в дальнейшем воспользовавшийся его литературными
перлами, принял его холодно.
- Берегитесь, мой милый, вы исписались; но не падайте духом, больше
жизни! -сказал он ему.
- За душою у Люсьена только и было, что его роман да первые статьи,-
кричали Фелисьен Верну, Мерлен, все его ненавистники, когда о нем заходила
речь у Дориа или в театре Водевиль.- Он посылает нам жалкие вещи.
Исписался - обиходное слово на языке журналистов, верховный приговор,
который трудно оспаривать, когда он произнесен. Это суждение, широко
разглашенное, убивало Люсьена без его ведома, ибо он был всецело поглощен
горестями, превышавшими его силы. В разгар изнурительной работы на него было
подано ко взысканию по векселям Давида Сешара, и он прибег к опытности
Камюзо. Бывший друг Корали проявил великодушие и помог Люсьену. Отчаянное
положение длилось два месяца, и немало гербовых бумаг за эти два месяца
Люсьен, по совету Камюзо, посылал Дэрошу, приятелю Бисиу, Блонде и де Люпо.
В начале августа месяца Бьяншон сказал поэту, что Корали обречена, дни
ее сочтены. Эти роковые дни Береника и Люсьен провели в слезах, не умея
таить свое горе от бедной девушки, а ее приводила в отчаяние мысль, что,
умирая, она разлучается с Люсьеном. По необъяснимому движению чувств, Корали
потребовала, чтобы Люсьен привел к ней священника. Актриса пожелала
примириться с церковью и умереть в мире. Кончина ее была христианской, ее
покаяние было искренно. Эта агония и эта смерть лишили Люсьена последних сил
и мужества. Поэт в полном изнеможении сидел в кресле подле постели Корали,
он не сводил с нее взгляда до того мгновения, когда очей актрисы коснулась
рука смерти. Было пять часов утра. Птичка вспорхнула на цветы, стоявшие
снаружи за оконной рамой, и прощебетала свои песенки. Береника, опустившись
на колени, целовала руку Корали, холодевшую под ее слезами. На камине лежало
одиннадцать су. Люсьен вышел, гонимый отчаянием; ради того, чтобы предать
земле свою возлюбленную, он был готов просить милостыню, броситься к ногам
маркизы д'Эспар, графа дю Шатле, г-жи де Баржетон, мадемуазель де Туш или
жестоког9 денди де Марсе: у него не было более ни сил, ни гордости. Чтобы
добыть хоть немного денег, он пошел бы в солдаты. Неверной, знакомой
несчастным, расслабленной походкой он дошел до особняка Камилла Мопен; он
вошел, не обращая внимания на небрежность своей одежды, и попросил о себе
доложить.
- Мадемуазель еще почивает, она легла в три часа утра. Покуда она не
позвонит, никто не осмелится потревожить,- отвечал лакей.
- Когда же она позвонит?
- Не раньше десяти.
Тогда Люсьен написал одно из тех отчаянных писем, в которых нищие
щеголи ни с чем более не считаются. Однажды вечером, слушая рассказы Лусто о
том, с какими унизительными просьбами обращаются к Фино молодые таланты,
Люсьен не поверил ему, и вот собственное перо увлекло его по пути унижения,
может быть еще далее, нежели его злополучных предшественников. Он
возвращался домой в лихорадочном состоянии, равнодушный ко всему, не
подозревая, какое страшное произведение продиктовало ему отчаянье; на
Больших бульварах он встретил Барбе.
- Барбе, пятьсот франков!-сказал он, протягивая руку.
- Желаете двести? -отвечал издатель.
- Помилуйте, вы человек добрый!
- Но и деловой! Вы причинили мне ущерб,- прибавил он и рассказал о
банкротстве Фандана и Кавалье.- Дайте мне заработать.
Люсьен вздрогнул.
- Вы поэт, стало быть, умеете писать веселые стихи,- продолжал
издатель.- Сейчас мне нужны веселые песенки, чтобы поместить их среди песен,
позаимствованных у других авторов; тогда я могу не опасаться преследования
за контрафакцию, и я выпущу для уличной продажи отличный сборник стишков за
десять су. Ежели вы завтра принесете мне десяток хороших песенок -
застольных и вольных... понимаете? - я вам заплачу двести франков.
Люсьен воротился домой. Корали, вытянувшаяся и застывшая, лежала на
складной кровати, обернутая грубой простыней, которую, обливаясь слезами,
зашивала Береника. Толстая нормандка зажгла четыре свечи по углам постели.
На лицо Корали легло сияние той красоты, что глубоко поражает живых, как
выражение совершенного покоя; она была похожа на юную девушку, больную
белокровием; казалось порою, что ее лиловые губы раскроются и прошепчут имя
Люсьена; это имя, как и имя бога, сопутствовало ее последнему вздоху. Люсьен
послал Беренику заказать похороны, которые обошлись бы не дороже двухсот
франков, включая службу в убогой церкви Бон-Нувель. Когда Береника ушла,
поэт сел к столу подле тела бедной своей подруги и сочинил десять песенок на
веселые темы и излюбленные парижские мотивы. Он испытал неизреченные муки,
прежде чем приневолил себя взяться за работу; но он все же принудил свое
дарование служить необходимости, будто и не страдал. Он уже осуществлял
страшный приговор Клода Виньона о разладе между сердцем и мозгом. Какую ночь
провел бедный мальчик, как надрывал он свою душу, сочиняя стихи для кабацких
пирушек и записывая рифмованные строки при свете восковых свечей, близ
священника, молившегося за Корали!.. Поутру, окончив последнюю песню, Люсьен
пытался положить ее на модный в ту пору мотив; священник и Береника, услышав
его пение, испугались, подумав, что он сошел с ума.
Друзья, на что мораль стихам?
С ней только скука и усталость
Рассудок неуместен там,
Где председательствует шалость.
Все песни годны за вином,
Нам Эпикур - свидетель в том.
Где чаши зазвучали,
Где Бахус - кравчий за столом,
Там покидают музы дом.
Мы пьем, поем,
А что потом - нам нет печали.
Сулил гулякам Гиппократ,
Что долгий век пошлют им боги.
И мы с тобой не плачем, брат,
Что дни не те, не резвы ноги,
Что от красотки отстаем,
Зато от пьяниц за столом
Еще мы не отстали.
Зато в кругу друзей хмельном
Мы в шестьдесят, как в двадцать, пьем,
Мы пьем, поем,
А что потом - нам нет печали
Откуда в мир мы все пришли,
Узнать - не мудрена наука.
Узнать, куда уйдем с земли,
Вот это потруднее штука
Но для чего, друзья, гадать?
Пошли нам, боже, благодать
В конце, как и вначале.
Когда-нибудь мы все умрем,
Но будем жить, пока живем.
Мы пьем, поем,
А что потом - нам нет печали.
В то время как поэт пел последние страшные куплеты, вошли Бьяншон и
д'Артез, они нашли его в полном изнеможении. Он обливался слезами, у него не
было сил переписать набело свои песенки. Когда сквозь рыдания он рассказал о
случившемся, на глазах присутствующих он увидел слезы.
- Да,- сказал д'Артез,- много грехов этим искупится!
- Блаженны познавшие ад на земле,- торжественно сказал священник.
Мертвая красавица, улыбающаяся вечности, возлюбленный, окупающий ее
могилу непристойными песнями, Барбе, оплачивающий гроб, четыре свечи вокруг
тела актрисы, которая еще недавно в испанской баскине и в красных чулках с
зелеными клиньями приводила в трепет всю залу, и в дверях священник,
примиривший ее с богом и направляющийся в церковь отслужить мессу по той,
что так умела любить! Зрелище величия и падения, скорбь, раздавленная
нуждой, потрясли великого писателя и великого врача; они сели, не проронив
ни слова. Вошел лакей и доложил о приезде мадемуазель де Туш. Эта прекрасная
девушка с возвышенной душой поняла все. Она подбежала к Люсьену, пожала ему
руку и вложила в нее два билета по тысяче франков.
- Поздно,- сказал он, кинув на нее угасший взгляд.
Д'Артез, Бьяншон и мадемуазель де Туш покинули Люсьена, убаюкав его
отчаяние нежнейшими словами, но все силы его были подорваны. В полдень весь
кружок, исключая Мишеля Кретьена, который, однако, убедился в невиновности
Люсьена, собрался в маленькой церкви Бон-Нувель; там были Береника и
мадемуазель де Туш, две статистки из Жимназ, костюмерша Корали и несчастный
Камюзо. Мужчины проводили актрису на кладбище Пер-Лашез. Камюзо плакал
горькими слезами; он торжественно обещал Люсьену купить могилу на вечные
времена и воздвигнуть колонну с надписью:
КОРАЛИ УМЕРЛА ДЕВЯТНАДЦАТИ ЛЕТ АВГУСТ 1822
Люсьен в одиночестве пробыл до заката солнца на этом холме, откуда его
взорам открывался Париж. "Кто будет меня любить?-спрашивал он себя.-
Истинные друзья меня презирают. Все, что бы я ни делал, казалось прекрасным
и благородным той, что здесь лежит. У меня остались только сестра, Давид и
моя мать. Что они там вдали думают обо мне?"
Несчастный провинциальный гений воротился в Лунную улицу, но опустевшие
комнаты удручали его, и он ушел ночевать в скверную гостиницу в той же
улице. Две тысячи франков мадемуазель де Туш и деньги, вырученные от продажи
обстановки, позволили ему расплатиться со всеми долгами. На долю Береники и
Люсьена пришлось сто франков, и достало их на два месяца, которые Люсьен
провел в подавленном, болезненном состоянии: он не мог ни думать, ни писать,
он весь ушел в скорбь. Береника жалела его.
- Вам было бы лучше вернуться в свои края, но как?-сказала она однажды
в ответ на стенания Люсьена, упомянувшего о сестре, матери и Давиде.
- Пешком,- сказал он.
- Но ведь в пути все же надо чем-то питаться и платить за ночлег. Если
вы даже будете делать в день двенадцать миль, вам надобно иметь при себе не
менее двадцати франков.
- Я их раздобуду,- сказал он.
Он взял свою одежду и лучшее белье, оставив только самое необходимое,
пошел к Саманону, и тот предложил за все его вещи пятьдесят франков. Он
молил ростовщика прибавить хотя бы немного, чтобы оплатить дилижанс, но
Саманон был неумолим. В ярости Люсьен помчался к Фраскати попытать счастья и
воротился без единого су. Очутившись опять в своей жалкой комнате в Лунной
улице, он попросил у Береники шаль Корали. Добрая девушка, выслушав
признание Люсьена в проигрыше, догадалась о намерении бедного поэта: с
отчаяния он решил повеситься.
- Вы с ума сошли, сударь,- сказала она.- Ступайте прогуляйтесь-ка и к
полуночи возвращайтесь обратно,- деньги я достану; но гуляйте на Бульварах,
не ходите на набережные.
Люсьен, убитый горем, бродил по Большим бульварам; перед ним мелькали
экипажи, прохожие, и в круговороте толпы, подхлестываемой несчетными
парижскими интересами, он переживал свое унижение и одиночество. Он
перенесся мыслями на берега Шаранты, он мечтал найти утешение подле своих
близких, он ощутил прилив энергии, столь обманчивой в этих женственных
натурах, он отказался от решения расстаться с жизнью, он желал прежде
излиться в жалобах перед Давидом Сешаром, испросить совета трех ангелов,
оставшихся при нем. На углу грязного Вульвара Бон-Нувель и Лунной улицы он
натолкнулся на принаряженную Беренику, беседующую с каким-то мужчиной.
- Что ты тут делаешь?! - вскричал Люсьен, с ужасом глядя на нормандку.
- Вот двадцать франков! Они могут дорого мне обойтись, но вы все же
уедете,- отвечала она, сунув в руку поэта четыре монеты по сто су.
Береника исчезла так поспешно, что Люсьен не заметил, куда она
скрылась; и к чести его следует сказать, что эти деньги жгли ему руку и он
хотел их возвратить; но он был вынужден принять их как знак последнего
бесчестия парижской жизни.
Часть третья
СТРАДАНИЯ ИЗОБРЕТАТЕЛЯ
На другой день Люсьен засвидетельствовал паспорт, купил вязовую палку и
сел на стоянке, что в улице Анфер, в кукушку, которая за десять су доставила
его в Лонжюмо, а далее он пошел пешком. На первом привале он ночевал в
конюшне какой-то фермы, в двух лье от Арпажона. Когда он пришел в Орлеан,
силы уже его оставляли, так он был истомлен; но лодочник переправил его за
три франка в Тур, и во время этого переезда он истратил всего лишь два
франка на пищу. От Тура до Пуатье Люсьен шел пять дней. Пуатье было уже
далеко позади, в кармане у него оставалось всего лишь сто су, но Люсьен,
собрав последние силы, продолжал путь. Однажды ночь настигла Люсьена среди
поля, и он уже решил было ночевать под открытым небом, как вдруг заметил
карету, подымавшуюся по склону горы. Украдкой от почтаря, путешественников и
лакея, сидевшего на козлах, он примостился на запятках экипажа, между двумя
тюками и, устроившись поудобнее, чтобы не упасть при толчках, заснул.
Поутру, разбуженный солнцем, светившим ему прямо в глаза, и шумом голосов,
он узнал Манль, тот самый городок, где тому полтора года он ожидал г-жу де
Баржетон,- как ликовало тогда его сердце от избытка любви и надежды! Он был
весь в пыли, а вокруг него толпились зеваки и почтари, и он понял, что его в
чем-то подозревают; он вскочил на ноги и хотел было заговорить, но, увидев
двух путешественников, выходивших из кареты, лишился дара речи: перед ним
стояли новый префект Шаранты граф Сикст дю Шатле и его жена Луиза де
Негрпелис.
- Если бы мы знали, что случай пошлет нам такого спутника! - сказала
графиня.- Пожалуйте к нам в карету, сударь.
Люсьен холодно поклонился этой чете и, метнув в нее взгляд униженный и
одновременно угрожающий, скрылся на проселочной дороге, огибавшей Манль; он
надеялся встретить там какую-нибудь ферму, где бы он мог позавтракать
молоком и хлебом, отдохнуть и подумать в тиши о будущем. У него оставалось
еще три франка. Автор "Маргариток", гонимый нервным возбуждением, быстрыми
шагами прошел немалое расстояние; он шел вниз по течению реки, любуясь
окрестностью, которая становилась все живописнее. Около полудня он очутился
близ заводи, образовавшей некое подобие озера, осененного ивами. Он
остановился, чтобы полюбоваться свежей и тенистой рощицей, взволновавшей его
душу своей сельской прелестью. Из-за вершин деревьев виднелась соломенная,
поросшая молодилом, кровля домика, прилегавшего к мельнице, которая
приютилась у излучины реки. Единственным украшением этого незатейливого
строения были кусты жасмина, жимолости и хмеля, а вокруг, среди тучных,
густых трав, пестрели флоксы. На вымощенной щебнем плотине, выведенной на
крепких сваях, способных выдерживать самые сильные паводки, сушились на
солнце сети. За мельницей, у запруды, в прозрачном водоеме, между двумя
бурлящими потоками плавали утки. Доносился задорный шум мельничных колес.
Поэт увидел сидевшую на простой скамье толстую добродушную женщину; она
вязала, приглядывая за ребенком, который гонялся за курами.
- Голубушка,- сказал Люсьен, подходя к ней,- я страшно устал, меня
лихорадит, а в кармане всего лишь три франка; не согласитесь ли вы покормить
меня неделю хлебом и молоком и не разрешите ли поспать на сеновале? А я тем
временем напишу родным, и они пришлют мне денег или приедут за мной.
- С охотой,- сказала она,- только бы муж согласился. Эй, муженек!
Мельник вошел, оглядел Люсьена и, вынув трубку изо рта, сказал:
- Три франка в неделю? Да лучше ничего с вас не брать.
"Как знать, не кончу ли я батраком на мельнице?"- сказал про себя поэт,
наслаждаясь прелестным пейзажем, прежде чем лечь в постель, постланную для
него мельничихой, и заснул таким непробудным сном, что напугал хозяев.
- Ну-ка, Куртуа, поди погляди-ка, не помер ли наш гость? Вот уже
четырнадцать часов, как он спит, я даже заглянуть к нему боюсь,- говорила на
другой день около полудня мельничиха.
- А по мне,- отвечал мельник жене, оканчивая расставлять сети и
рыболовные снасти,- так этот пригожий малый не иначе как какой-нибудь
бродячий комедиант без единого су за душой.
- С чего ты это взял, муженек? -сказала мельничиха.
- Фу-ты, да ведь он ни князь, ни министр, ни депутат, ни епископ,
почему же у него руки, как у белоручки?
- Удивительно, как только голод его не пробудит,- t сказала мельничиха,
готовившая завтрак для гостя, посланного ей накануне случаем.-
Комедиант?-повторила ' она.- Куда же он путь держит? Ярмарка в Ангулеме еще
не открыта.
Ни мельник, ни мельничиха не могли представить себе, что, помимо
комедианта, князя и епископа, существует человек, и князь и комедиант
одновременно, человек, на которого возложена высокая миссия поэта, который,
казалось бы, ничего не делает и, однако ж, властвует над человечеством,
ежели сумеет его живописать.
- Кто же он такой? - сказал Куртуа жене.
- И не опасно ли его в доме держать?-спросила -мельничиха.
- Э-э! Вор, тот зевать не стал бы, он бы уже обчистил нас,- возразил
мельник.
- Я не князь, не вор, не епископ, не комедиант,- печально сказал
внезапно появившийся Люсьен, который, как видно, услышал через окно разговор
жены с мужем.- Я беден, иду пешком от самого Парижа и очень устал. Мое имя
Люсьен де Рюбампре, я сын покойного господина Шардона, бывшего аптекаря в
Умо; господин Постэль его преемник. Моя сестра замужем за Давидом Сешаром,
типографом, что живет на площади Мюрье в Ангулеме.
- Постойте-ка,- сказал мельник,- а не отцом ли ему приходится старый
плут, что нажил себе изрядное именьице в Марсаке?
- Увы, да!
- Ну, и отец же, можно сказать,- продолжал Куртуа.- Говорят, он вконец
разорил сына, а у самого добра, пожалуй, тысяч на двести, да еще в кубышке
кое-что припрятано.
Когда душа и тело разбиты в долгой и мучительной борьбе, час наивысшего
напряжения сил влечет за собой или смерть, или изнеможение, подобное смерти;
однако натуры, способные к сопротивлению, черпают в нем свежие силы. Люсьен,
находившийся в состоянии именно такого припадка, едва не умер, услыхав о
несчастье, постигшем его зятя, Давида Сешара, хотя известие это не вполне
дошло до его сознания.
- Сестра!-вскричал он.- Ах, что я натворил, презренный!
И, смертельно побледнев, он упал на деревянную скамью; мельничиха
проворно принесла кувшин с молоком и заставила его выпить, но он обратился к
мельнику с просьбой помочь ему добраться до постели, извиняясь заранее в
том, что причинит ему хлопоты своей смертью,- он думал, что пришел его
последний час. Чувствуя близ себя призрак смерти, этот прелестный поэт
проникся религиозным настроением: он пожелал пригласить кюре, исповедаться и
причаститься. Столь жалобные просьбы, высказанные столь слабым голосом и
исходившие от такого очаровательного и стройного юноши, как Люсьен, тронули
за живое г-жу Куртуа.
- А, ну-ка, муженек, садись на коня и скачи в Марсак за врачом,
господином Марроном; пускай он поглядит, что приключилось с мальчуганом; по
мне, так он при последнем издыхании; и попутно привези кюре; они, пожалуй,
лучше твоего знают, что стряслось с типографом с площади Мюрье; ведь Постэль
зятем приходится господину Маррону.
Куртуа пустился в путь; мельничиха, как все деревенские люди, держалась
того мнения, что больных прежде всего надо усиленно питать, а потому
принялась усердно кормить Люсьена, и тот покорно принимал ее заботы.
Жестокие угрызения совести терзали его; однако они оказались спасительными в
его унынии, ибо послужили своего рода нравственной встряской.
Мельница Куртуа находилась на расстоянии одного лье от Марсака,
главного местечка кантона, лежащего на полпути между Манлем и Ангулемом,
поэтому добрый мельник быстро доставил врача и кюре из Марсака. Оба они
слышали о связи Люсьена с г-жой де Баржетон, ведь в ту пору весь департамент
Шаранты только и говорил, что об ее замужестве и возвращении в Ангулем с
новым префектом Шаранты, графом Сикстом дю Шатле, а потому и врач
и кюре, услыхав, что Люсьен находится у мельника, почувствовали
неодолимое желание узнать, какие причины помешали вдове г-на де Баржетона
выйти замуж за юного поэта, с которым она бежала, и разузнать, не для того
ли он воротился на родину, чтобы выручить своего зятя, Давиду Сешара. Таким
образом, любопытство и человечность соединились, чтобы оказать скорую помощь
умирающему, поэту. И вот через два часа после отъезда Куртуа Люсьен;
услыхал, как по мощеной плотине мельницы продребезжала плохонькая пролетка
деревенского врача. Господа Марроны, (врач приходился племянником кюре) не
замедлили прибыть. Итак, Люсьен встретился с людьми, близкими к отцу Давида
Сешара, насколько могут быть близки соседи в маленьком винодельческом
поселке. Врач, осмотрев умирающего, проверив пульс, попросив его показать
язык, взглянул, на мельничиху... с улыбкой, способной рассеять все тревоги.!
- Госпожа Куртуа,- сказал он,- если у вас в погребе найдется бутылка
доброго вина, в чем я не сомневаюсь, а в садке жирный угорь, угостите-ка
больного. Он просто-напросто переутомлен, и мы быстро поставим на ноги
нашего великого человека.
- Ах, сударь,- сказал Люсьен,- я болен не телом, а душой; эти славные
люди убили меня, рассказав о несчастье, постигшем мою сестру, госпожу Сешар.
Ваша дочь, судя по словам госпожи Куртуа, замужем за Постэлем, а вы? должны
знать о делах Давида Сешара. Ради бога...
- Он, должно быть, арестован,- отвечал врач,- отец? не пожелал ему
помочь. ,
- Арестован! - сказал Люсьен.- По какой причине?
- Из-за каких-то векселей, присланных из Парижа. Он, видимо, о них
забыл; говорят, он большой ротозей.
- Прошу вас, оставьте меня наедине со священником,- сказал поэт, сильно
изменившись в лице.
Врач, мельник и его жена вышли. Когда Люсьен остался наедине со старым
священником, он вскричал:
- Я достоин смерти и чувствую ее близость! Я презренный из презренных и
лишь покаянием могу заслужить прощение. Я палач моей сестры и моего брата,
ведь Давид Сешар был братом для меня! Я подделал подпись на векселях,
которые Давид не мог оплатить... Я разорил его. Я жил в страшной нужде и
забыл об этом подлоге. Дело, возбужденное в связи с этими векселями, было на
время улажено благодаря помощи одного богача... Я думал, что он погасил
векселя, но он, оказывается, ничего не сделал.
И Люсьен рассказал о своих несчастьях. Когда эта поэма, переданная в
горячечной, поистине достойной поэта форме, была закончена, Люсьен стал
умолять кюре съездить в Ангулем и выведать у Евы, его сестры, ...
