Оноре де Бальзак. Утраченные иллюзии
страница №15
...ен садится в щегольской экипаж,поджидавший его на бульваре.
- Нынче они, видно, люди военные, а мы шлюпики,- сказал солдат.
- Право, журналисты, по-моему, удивительно славные люди,- сказал Люсьен
своей возлюбленной.- Вот я и журналист, у меня есть возможность, работая,
как вол, зарабатывать шестьсот франков в месяц; но теперь мои первые книги
увидят свет, и я напишу еще новые. Друзья обеспечат мне успех! Поэтому я
скажу, как и ты, Корали: "Что будет, то будет!"
- Конечно, ты прославишься, мой милый. Но, красавец мой, не будь таким
добрым. Иначе ты себя погубишь. Будь зол с людьми. Это хорошее правило.
Корали и Люсьен поехали в Булонский лес; они опять встретили маркизу
д'Эспар, г-жу де Баржетон и барона дю Шатле. Г-жа де Баржетон так
выразительно взглянула на Люсьена, что этот взгляд можно было счесть за
поклон. Камюзо заказал изысканнейший обед. Корали, почувствовав себя
свободной, была чрезвычайно ласкова с несчастным торговцем шелками; за
четырнадцать месяцев их связи он не видал ее такой обаятельной и милой.
"Ну, что ж,- сказал он про себя,- я не расстанусь с ней, несмотря ни на
что!"
Камюзо, улучив минуту, предложил Корали внести на ее имя шесть тысяч
ливров ренты, втайне от своей жены, лишь бы Корали пожелала остаться его
возлюбленной, и обещал закрыть глаза на ее любовь к Люсьену.
- Обманывать такого ангела?.. Несчастное чучело, да ты посмотри на него
и на себя!-сказала она, указывая на поэта, которого Камюзо слегка подпоил.
Камюзо решил ждать, покуда нужда не возвратит ему эту женщину, которую
уже однажды нищета предала в его руки.
- Хорошо, я останусь твоим другом,- сказал он, целуя ее в лоб.
Люсьен расстался с Корали и Камюзо и пошел в Деревянные галереи. Какая
перемена произошла в его сознании после посвящения в таинства журналистики!
Он бесстрашно отдался потоку толпы в галереях, он держался уверенно, оттого
что у него была любовница, и непринужденно вошел к Дориа, оттого что
чувствовал себя журналистом. Он застал там большое общество, он подал руку
Блонде, Натану, Фино и всем литераторам, с которыми сблизился за эту неделю;
он возомнил себя выдающимся человеком и льстил себя надеждой превзойти
товарищей; легкий хмель, воодушевлявший его, оказывал превосходное действие,
он блистал остроумием и показал, что с волками умеет выть по-волчьи. Однако
ж Люсьен не вызвал безмолвных или высказанных похвал, на которые он
рассчитывал, и даже заметил первые признаки зависти; но все эти люди
испытывали не столько тревогу, сколько любопытство: они желали знать, какое
место в их мире займет новое диво и какая доля падет на него в общем разделе
добычи. Улыбкой встретили его только Фино, который смотрел на Люсьена, как
эксплуататор на золотую руду, и Лусто, считавший, что имеет на него права.
Лусто, уже усвоивший приемы главного редактора, резко постучал в окно
кабинета Дориа.
- Сию минуту, мой друг,- отвечал книгопродавец, показавшись из-за
зеленых занавесок.
Минута длилась час, наконец Люсьен и его друг вошли в святилище.
-Так вот, подумали вы о книге нашего друга? - сказал новый редактор.
- Конечно,- сказал Дориа, раскинувшись в креслах, точно какой-нибудь
султан.- Я просмотрел сборник и дал его на прочтение человеку высокого
вкуса, тонкому ценителю,- сам я не притязаю на роль знатока. Я, мой друг,
покупаю проверенную славу, как один англичанин покупал любовь. Вы столь же
редкий поэт, сколь редкостна ваша красота,- сказал Дориа.- Клянусь, я говорю
не как книгопродавец. Ваши сонеты великолепны, в них не чувствуется никакого
напряжения, они естественны, как все, что создано по наитию и вдохновению.
И, наконец, вы мастер рифмы,- это одно из достоинств новой школы. Ваши
"Маргаритки" - прекрасная книга, но это еще не дело, а я могу заниматься
лишь крупным делом. Стало быть, я не возьму ваших сонетов, на них нельзя
заработать, а потому не стоит и тратиться на создание успеха. Притом вы
скоро бросите поэзию, ваша книга-книга-одиночка. Вы молоды, юноша! Вы
предложили мне извечный первый сборник первых стихов; так начинают по выходе
из коллежа все будущие писатели, и вначале они дорожат своими стихами, а
впоследствии сами над ними смеются. Ваш друг Лусто, наверно, хранит поэму,
спрятанную среди старых носков. Неужто у тебя
нет поэмы, в которую ты верил, Лусто? - дружески сказал Дориа, глядя на
Этьена.
- А иначе как бы я научился писать прозой? - сказал Лусто.
- Вот видите, он мне никогда о ней не говорил; но ваш друг знает
книжное дело и вообще коммерческие дела,- продолжал Дориа.- Для меня,-сказал
он, чтобы польстить Люсьену,- вопрос не в том, большой вы поэт или нет; у
вас много, очень много достоинств; если бы я был неопытен, я бы сделал
ошибку и издал вас. Но прежде всего мои вкладчики и пайщики нынче сильно
урезали меня; ведь не далее как в прошлом году я на стихах потерял двадцать
тысяч. Теперь они и слышать не хотят ни о какой поэзии, а они - мои хозяева.
Однако вопрос не в этом. Охотно допускаю, что вы великий поэт, но плодовитый
ли? Можно ли рассчитывать на ваши сонеты? Напишете ли вы десять томов?
Станете ли вы представлять дело? Нет. Из вас выйдет превосходный прозаик; вы
слишком умны, чтобы баловаться пустословием, вы будете зарабатывать в
газетах тысяч тридцать франков в год, так для чего же нужны вам те жалкие
три тысячи, что вы с трудом сколотите, кропая ваши полустишия, строфы и
прочую ерунду!
- Вы знаете, Дориа, что он сотрудник нашей газеты? - спросил Лусто.
- Да,- отвечал Дориа,- я прочел статью; и я отказываюсь издать
"Маргаритки", разумеется, в его же интересах! Да, сударь, в полгода за ваши
статьи, которые я сам закажу вам, я заплачу больше, нежели за вашу
бесполезную поэзию!
- А слава? -вскричал Люсьен. Дориа и Лусто рассмеялись.
- Вот видите,- сказал Лусто, он все еще предается юношеским мечтаниям.
- Слава,- отвечал Дориа,- это десять лет упорства, а для издателя -
либо убыток, либо прибыль в сто тысяч франков. Пусть даже отыщется безумец,
который издаст ваши стихи, все равно через год, узнав о последствиях этой
операции, вы проникнитесь ко мне уважением.
- Моя рукопись у вас? - сказал Люсьен холодно.
- Вот она, мой друг,- отвечал Дориа, и в его обращении с Люсьеном
появилась какая-то вкрадчивость.
Поэт взял сверток, не проверив состояние перевязи, настолько вид Дориа
внушал уверенность в том, что он прочел "Маргаритки", Люсьен вышел вместе с
Лусто; казалось
он не был ни удручен, ни раздосадован. Дориа проводил обоих друзей в
лавку, беседуя о своем журнале и о газете Лусто. Люсьен небрежно играл
рукописью "Маргариток".
- Ты в самим деле думаешь, что Дориа прочел или давал кому-нибудь
прочесть твои сонеты?-шепнул ему Этьен.
- Само собою,- сказал Люсьен.
- Посмотри на перевязь.
Люсьен взглянул и убедился, что пометка и шнур вполне совпадали.
- Какой сонет вам более всего пришелся по вкусу? - сказал Люсьен
издателю, побледнев от гнева и досады.
- Они все замечательны, мой друг,- отвечал Дориа,- но сонет,
посвященный маргаритке, просто прелесть! Он завершается тонкой и
восхитительной мыслью. Оттого я и предвижу, какой успех будет иметь ваша
проза. Оттого-то я сейчас же и рекомендовал вас Фино. Пишите статьи, мы их
хорошо оплатим. Мечтать о славе, разумеется, очень увлекательно, но не
забывайте о существенном и берите все, что можно взять. Когда вы
разбогатеете, пишите стихи.
Поэт, боясь вспылить, выскочил из лавки: он был взбешен.
- Полно, дружок,- сказал Лусто, выходя вслед за ним,- будь спокойнее,
принимай людей такими, каковы они есть, смотри на них как на средство.
Желаешь отомстить?
- Во что бы то ни стало,- сказал поэт.
- Вот экземпляр книги Натана, мне только что ее дал Дориа; второе
издание выйдет завтра, прочти книгу и настрочи убийственную статью. Фелисьен
Верну не выносит Натана, он боится, что успех книги повредит в будущем
успеху его собственных сочинений. Люди ограниченного ума - маньяки, они
воображают, что под солнцем недостанет Места для двоих. Фелисьен
постарается, чтобы твою статью поместили в большой газете, где он работает.
- Но что можно сказать против этой книги? Она прекрасна! - вскричал
Люсьен.
- Ты неисправим! Дорогой мой, обучайся своему ремеслу,- смеясь сказал
Лусто.- Книга, будь она даже чудом мастерства, должна под твоим пером стать
пошлым вздором, произведением опасным и вредным.
- Но каким образом?
- Обрати достоинства в недостатки.
- Я неспособен на подобную проделку.
- Дорогой мой, журналист - это акробат; тебе надо
привыкать к неудобствам своей профессии. Слушай! Я добрый малый! Вот
как надо действовать в подобных обстоятельствах. Внимание, дружок! Начни с
того, что произведение превосходно, и тут ты можешь излить свою душу,
написав все, что ты и впрямь думаешь. Читатель скажет: "Критик
беспристрастен, в нем нет зависти". Итак, публика сочтет твою критическую
статью добросовестной. Заручившись уважением читателя, ты выразишь сожаление
по поводу приемов, которые подобные книги вносят во французскую литературу.
"Неужто Франция,- скажешь ты,- в области мысли не господствует над всем
миром? Доныне французские писатели из века в век направляли Европу на путь
анализа, философского мышления, благодаря могуществу стиля и блестящей
форме, в которую они облекали идеи". Тут, в угоду мещанскому вкусу, ты
скажешь похвальное слово Вольтеру, Руссо, Дидро, Монтескье, Бюффону. Ты
разъяснишь, как неумолим французский язык, ты докажешь, что он точно лаком
покрывает мысль. Ты бросишь несколько истин в таком роде: "Во Франции
великий писатель - всегда великий человек: самый язык обязывает его мыслить,
тогда как в других странах..." и так далее. Ты наглядно объяснишь свое
положение, сравнив Рабенера, немецкого моралиста и сатирика, с Лабрюйером.
Ничто так не придает важности критику, как ссылка на неизвестного
иностранного автора. Кант послужил пьедесталом Кузену. Ступив на эту почву,
ты пустишь в ход словцо, которое в сжатой форме передает и объясняет
простакам сущность творчества наших гениев прошлого века: ты определишь их
литературу как литературу идей. Вооруженный этой формулой, ты обрушишь на
голову ныне здравствующих писателей всех уже почивших знаменитостей. Ты
объяснишь, что в наши дни возникла новая литература, злоупотребляющая
диалогом (самой легкой из литературных форм) и описаниями, избавляющими от
обязанности думать. Ты противопоставишь романы Вольтера, Дидро, Стерна,
Лесажа, столь содержательные, столь язвительные, современному роману, где
все передается образами, и который Вальтер Скотт чересчур драматизировал.
Подобный жанр годен только для вымыслов. "Роман в духе Вальтера Скотта - это
жанр, а не направление", скажешь ты. Ты разгромишь этот пагубный жанр,
разжижающий мысль, пропускающий ее сквозь прокатный стан, жанр для всех
доступный: каждый может легко стать писателем этого жанра; короче, ты
назовешь этот жанр литературой образов. Затем ты обратишь все эти доводы
против Натана, доказав, что он простой подражатель и что у него лишь
видимость таланта. Высокий выразительный стиль восемнадцатого века чужд его
книге, ты докажешь, что автор подменил чувства событиями; движение-де еще не
есть жизнь, картина - не есть мысль! Побольше таких сентенций, публика их
подхватывает. Несмотря на достоинства произведения, ты все же признаешь его
роковым и пагубным, ибо оно открывает для толпы двери в храм Славы, и ты
провидишь в будущем целую армию писак, стремящихся подражать столь легкой
форме. Тут ты можешь предаться стенаниям и жалобам по поводу упадка вкуса и
вскользь воздашь хвалу Этьену, Жуй, Тиссо, Госсу, Дювалю, Жэ, Бен-жамену
Констану, Эньяну, Баур-Лормиану, Вильмену, корифеям партии либеральных
бонапартистов, под покровительством коих находится газета Верну. Ты
покажешь, как эта доблестная фаланга противостоит вторжению романтиков,
защищает идеи и стиль против образа и пустословия, продолжает традиции
Вольтера и выступает против школы английской и школы немецкой, подобно тому
как семнадцать ораторов левой ведут борьбу за народ против крайней правой.
Под защитой этих имен, уважаемых огромным большинством французов, которые
всегда будут на стороне левой оппозиции, ты можешь раздавить Натана,
творение которого, хотя оно и таит в себе высокие красоты, все же дает во
Франции право гражданства литературе, лишенной идей. Затем речь пойдет уже
не о Натане, не об его книге- понимаешь? - но о славе Франции. Долг честного
и мужественного критика горячо противодействовать иностранным вторжениям. И
тут ты польстишь подписчику. Скажешь, что французский читатель - тонкий
знаток, что его не так-то легко обмануть. Если издатель, по каким-либо
причинам, в которые ты не желаешь входить, рекламирует негодную книгу,
разумные читатели поспешат исправить ошибки пяти сотен простаков,
представляющих их передовые отряды. Ты скажешь, что книгопродавец, которому
посчастливилось распродать первое издание, проявил излишнюю отвагу,
решившись переиздать книгу, и ты выразишь сожаление, что столь опытный
издатель так плохо знает состояние умов в нашей стране. Вот тебе основы.
Приправь эти рассуждения язвительными остротами, и Дориа поджарится на углях
твоей статьи. Но не забудь в заключение пожалеть о заблуждениях Натана, как
человека, которому современная литература будет обязана прекрасными
творениями, ежели он сойдет с ложного пути.
Люсьен, затаив дыхание, слушал речи Лусто: под влиянием откровений
журналиста упала пелена с его глаз, он открыл литературные истины, о которых
и не подозревал.
- Но ведь то, что ты сказал,- вскричал он,- умно и справедливо!
- А иначе разве можно было бы пробить брешь в книге Натана?-сказал
Лусто.- Вот тебе, дружок, первая форма статей, предназначенных для разгрома
произведения. Это критический таран. Но есть и другие формы! Всему
обучишься. Когда тебе прикажут говорить о человеке, которого ты не любишь, а
владелец газеты, в силу необходимости, принужден дать о нем отзыв, ты
прибегнешь к тому, что мы называем редакционной статьей. В заголовке ставят
название книги, данной на отзыв; статью начинают общими фразами,- тут можно
говорить о греках, о римлянах, а затем в конце сказать: "Эти соображения
обязывают нас обсудить книгу такого-то, что и послужит темой второй нашей
статьи". А эта вторая статья так и не появится. И вот книга задушена двумя
обещаниями. В настоящем случае тебе надо написать статью не против Натана,
но против Дориа; значит, требуется таран. Для хорошей книги таран безвреден,
дурную книгу он пробьет до самой сердцевины; в первом случае он бьет только
по издателю; во втором оказывает услугу публике. Эти формы литературной
критики применяются также в критике политической.
Жестокий урок Этьена вскрыл все тайны журналистики, и впечатлительный
Люсьен с удивительной ясностью понял сущность этого ремесла.
- Поедем в редакцию,- сказал Лусто,- мы там встретим наших друзей и
условимся, как повести атаку против Натана; ты увидишь, они будут хохотать.
Приехав в улицу Сен-Фиакр, они поднялись в мансарду, где составлялась
газета, и Люсьен был удивлен, восхищен, увидев, с какой радостью его
товарищи приняли предложение разгромить книгу Натана. Гектор Мерлен взял
листок бумаги и написал следующие строки, предназначавшиеся для его газеты:
Вторым изданием выходит книга г-на Натана. Мы полагали умолчать об этом
сочинении, но его мнимый успех принуждает нас поместить статью не столько о
самой книге, сколько о новых направлениях в нашей литературе.
В "Отделе юмора" для ближайшего номера Лусто поместил заметку:
Книгоиздатель Дориа выпускает вторым изданием книгу г. Натана. Разве
ему не ведома судейская аксиома: "Non bis in idem?"1 Отважным неудачникам
слава!
Речи Лусто были для Люсьена подобны факелу, желание отомстить Дориа
заступило место и совести и вдохновения. Три дня он не отрываясь работал над
статьей в комнате Корали, сидя перед камином; Береника ему прислуживала,
притихшая и внимательная, Корали оберегала его покой. Наконец Люсьен набело
переписал критическую статью, занявшую почти три столбца и отмеченную
высокими качествами. Он поспешил в редакцию: было девять часов вечера. Он
застал там сотрудников и прочел им свой труд. Все слушали серьезно.
Фелисьен, не сказав ни слова, взял рукопись и сбежал вниз по лестнице. "
- Что с ним? -вскричал Люсьен.
- Он понес твою рукопись в типографию,- сказал Гектор Мерлен,- это верх
мастерства, слова не выкинешь, строчки не прибавишь.
- Тебе только укажи путь!-сказал Лусто.
- Желал бы я видеть, какую мину состроит Натан, прочтя завтра вашу
статью,- сказал другой сотрудник, сияя от удовольствия.
- С вами опасно ссориться,- сказал Гектор Мерлен.
- Хлестко?-с живостью спросил Люсьен.
- Блонде и Виньон упадут в обморок,- сказал Лусто.
- А я еще написал для вас статейку; в случае удачи можно дать целую
серию этого жанра.
- Прочти,- сказал Лусто.
И Люсьен прочел одну из тех прелестных статей, создавших благоденствие
газетки, где он на двух столбцах описывал какую-нибудь подробность парижской
жизни, рисовал какой-либо портрет, тип, обычное явление или курьез. Эта
проба пера, озаглавленная "Парижские прохожие", была выполнена в новой и
своеобразной манере, где мысль рождалась от звучания слов и блеск наречий и
прилагательных возбуждал внимание. Эта статья так же отличалась от серьезной
и вдумчивой статьи о Натане, как "Персидские письма" отличаются от "Духа
законов".
1 Дважды за одну вину не карают (лат,).
- Ты прирожденный журналист,- сказал Лусто.- Статья пойдет завтра.
Писать можешь сколько душа пожелает.
- Ну! - сказал Мерлен.- Дориа в ярости от двух снарядов, которые мы
метнули в его лавку. Я только что от него; он изрыгал проклятия, срывал
злобу на Фино; ведь тот ему сказал, что газету он продал тебе. А я, отведя
его в сторонку, сказал ему на ухо: "Маргаритки" вам дорого обойдутся! К вам
приходит талантливый человек, а вы его выпроваживаете. Мы же встречаем его с
распростертыми объятиями!"
- Дориа как громом будет поражен статьей, которую мы только что
прослушали,- сказал Лусто Люсьену.- Видишь, дружок, что такое газета? А твое
отмщение идет своим чередом! Барон Шатле утром спрашивал твой адрес: ведь
сегодня напечатана убийственная для него статья, бывший щеголь потерял
голову: он в отчаянье. Ты не читал газеты? Статья препотешная. Вот, читай:
"Погребение Цапли, оплакиваемой Выдрой". В свете госпожу де Баржетон зовут
не иначе, как Выдра, а Шатле прозвали: Барон Цапля.
Люсьен взял газету и не мог без смеха прочесть этот шуточный шедевр
Верну.
- Они сдадутся,- сказал Гектор Мерлен.
Люсьен принял живое участие и составлении острот и заметок для газеты;
болтали, курили, рассказывали о событиях дня, подшучивали над товарищами,
подмечая смешные или своеобразные черты их характера. Эта в высшей степени
остроумная, злая, шутливая беседа познакомила Люсьена с литераторами и
литературными нравами.
- Покамест набирают газету,- сказал Лусто,- мы обойдем театры, я тебя
представлю контролерам и введу за кулисы всех тех театров, которые тебе
поручены; потом мы навестим Флорину и Корали в Драматической панораме и
подурачимся в их уборных.
И они рука об руку пошли из театра в театр, где Люсьена уже принимали
как сотрудника газеты; директора говорили ему любезности, актрисы умильно на
него поглядывали, ибо все они знали, какую роль сыграла его статья в судьбах
Флорины и Корали, получивших приглашение - одна в Жимназ на двенадцать тысяч
франков в год, другая в Панораму на восемь тысяч франков. То были скромные
овации, возвеличившие Люсьена в его собственных глазах и укрепившие его
уверенность в своем могуществе.
В одиннадцать часов оба друга появились в Драматической панораме, и
Люсьен держал себя столь непринужденно, что вызывал восхищение. Там был
Натан. Натан протянул руку Люсьену, и тот пожал ее.
- Итак, владыки мои,- сказал он, глядя на Люсьена и Лусто,- вы желаете
меня зарезать?
- Подожди до завтра, мой дорогой, ты увидишь, как Люсьен тебя разнес!
Поверь, будешь доволен. Когда критика настолько серьезна, как у него, книга
только выигрывает.
Люсьен покраснел от стыда.
- Полный разгром5 - спросил Натан.
- Ничуть,- сказал Лусто.
- Значит, ничего дурного? - продолжал Натан.- Гектор Мерлен говорил в
фойе Водевиля, что насмерть.
- Пускай говорит, а вы потерпите до завтра,- вскричал Люсьен, спасаясь
бегством в уборную Корали вслед за актрисой, одетой в обворожительный
испанский наряд и в ту минуту уходившей со сцены
На другой день, когда Люсьен завтракал с Корали, он услышал мягкий шум
колес, возвещавший, что в их пустынную улицу въехал элегантный экипаж, и
лошадь, судя по рыси и сноровке останавливаться, несомненно, была
чистокровной породы. В окно Люсьен и в самом деле увидел великолепную
английскую лошадь. Дориа бросил вожжи груму и взбежал на крыльцо
- Издатель! - воскликнул Люсьен, взглянув на свою возлюбленную.
- Попроси обождать,- живо приказала Корали Беренике.
Люсьен улыбнулся самоуверенности юной девушки, столь удивительно
вошедшей в его интересы; он обнял ее от чистого сердца: она поступила умно.
Проворство наглого книгопродавца, нежданное унижение этого князя
шарлатанов было вызвано обстоятельствами, ныне почти забытыми,- настолько
изменились условия книжного дела за пятнадцать лет Начиная с 1816 по 1827
год, до той поры, когда литературные кабинеты, открытые сначала лишь для
чтения газет и журналов, стали за известную плату давать на прочтение
книжные новинки и когда нажим налоговой системы на периодическую печать
породил в ней отделы объявлений, книжной торговле не оставалось иного пути
для публикаций, как включать их в текст статьи, либо печатать в виде
фельетона, или даже
среди основного материала газеты. До 1822 года французские газеты
выходили в листах небольшого размера, и самые крупные из них едва превышали
размеры малой прессы наших дней. Чтобы противостоять тирании журналистов,
Дориа и Лавока первые изобрели афиши, привлекая внимание Парижа причудливым
шрифтом, яркой раскраской, заставками, позже литографиями, обратившими афиши
в подлинную поэму для глаз и зачастую в обман, опустошительный для кошелька
любителей. Афиши отличались таким удивительным разнообразием, что пленили
одного из маньяков, именуемых коллекционерами, и он стал обладателем полного
собрания парижских афиш. Этот способ оповещения вначале довольствовался
окнами парижских лавок, витринами на бульварах, но позже охватил всю Францию
и, наконец, был вытеснен объявлениями. Однако ж афиша все еще бросается в
глаза, тогда как объявление, а часто и сама книга уже давно забыты; ей дана
долгая жизнь, особенно с тех пор как придумали рисовать афиши на стенах
зданий. Объявление, доступное каждому при условии оплаты наличными и
обратившее четвертую страницу газеты в поле, равно плодоносное и для казны,
и для спекулянтов, родилось под гнетом гербовых, почтовых сборов и залогов.
Ограничения печати, изобретенные во времена Виллеля, который мог бы убить
спекуляцию, сделав издание газет общедоступным, сыграли, наоборот, роль
некоего преимущества, ибо основание новой газеты стало почти невозможным.
Итак, в 1821 году газеты были вершителями судьбы всех творений мысли и
издательских предприятий. Объявление в несколько строк, втиснутых в хронику
парижских происшествий, стоило бешеных денег. Интриги в конторах редакций и
вечером на поле сражения - в типографиях, в тот час, когда уже верстается
номер газеты и наспех решают вопрос, поместить или выбросить ту или иную
статью,- приняли такие размеры, что богатые книжные фирмы были принуждены
нанимать литераторов для составления заметок, где немногими словами надо
было сказать многое. Эти безвестные журналисты, оплачиваемые лишь по
напечатании их материала, часто всю ночь просиживали в типографии, наблюдая,
пойдет ли большая статья, принятая бог весть каким путем, или же несколько
строчек, получивших с той поры название рекламы. Ныне нравы в литературном
мире и книжном деле столь резко изменились, что многие почитают за вымысел
те огромные усилия, те подкупы, подлости, происки, какими добивались этих
реклам издатели
и авторы - мученики славы, каторжники, приговоренные пожизненно к
погоне за успехом. Обеды, ласкательства, подношения - все пускалось в ход в
угоду журналистам. Вот анекдот, который лучше, нежели все уверения, осветит
тесный союз критики и книгоиздательства.
Человек с выспренним слогом, метивший в государственные деятели, в дни
своей молодости, будучи сотрудником одной крупной газеты и большим
волокитой, стал баловнем известного издательства. Однажды в воскресенье на
даче, где богатый издатель угощал именитых сотрудников газет, хозяйка дома,
молодая и красивая, увела прославленного писателя в парк. Старший служащий
фирмы, холодный, важный, аккуратный немец, всецело погруженный в дела,
прогуливался рука об руку с фельетонистом, обсуждая какое-то предприятие;
беседуя, они вышли из парка и оказались на опушке леса. В глубине чащи немец
заметил нечто, напоминавшее его хозяйку; он поднес к глазам лорнет, сделал
знак юному спутнику молчать и бесшумно удалиться.
- Что вы увидели?-спросил фельетонист.
- Почти ничего,- отвечал он.- Наша большая статья прошла. Завтра в
"Деба" у нас будет по меньшей мере три столбца.
А вот и другой факт, объясняющий могущество реклам. Книга Шатобриана о
последнем Стюарте валялась на складе, как залежавшийся товар.
Одна-единственная статья в "Журналь де Деба", написанная неким молодым
человеком, помогла распродать книгу в неделю. В те времена, чтобы прочесть
книгу, требовалось ее купить, а не взять в библиотеке, и некоторые
либеральные произведения, расхваленные всеми оппозиционными листками,
расходились в десяти тысячах экземпляров,- правда, тогда еще не было
бельгийской контрафакции. Нападки друзей Люсьена и его статья могли сорвать
продажу книги Натана. Для Натана это был лишь вопрос самолюбия, он ничего не
терял, книга была оплачена; но Дориа мог потерять тридцать тысяч франков. В
самом деле, торговля так называемыми новинками сводилась к коммерческой
теореме: стопа чистой бумаги стоит пятнадцать франков, напечатанная, она
стоит или сто су, или сто экю в зависимости от успеха. Статья за или против
часто разрешала в ту пору этот финансовый вопрос. Итак, Дориа, которому
необходимо было продать пятьсот стоп, поспешил сдаться на милость Люсьена.
Из султана издатель обратился в раба. Ему пришлось несколько подождать, он
ворчал, шумел по мере сил, вступал в переговоры с Береникой и, наконец, был
допущен к Люсьену. Спесивый издатель уподобился угодливому царедворцу,
явившемуся на прием ко двору, но все же он еще не вполне освободился от
обычного для него чванства и грубости.
- Не беспокойтесь, мои милые,- сказал он.- Как они трогательны! Два
голубка!.. Право, вы похожи н^ голубков! Кто мог бы сказать, мадемуазель,
что этот красавец с лицом юной девушки - настоящий тигр; у него стальные
когти, он разрывает репутации, как ему подобало бы разрывать пеньюары, когда
вы не спешите их сбросить.
И он расхохотался, не кончив шутки.
- Друг мой...- сказал он, продолжая свой монолог и подсаживаясь к
Люсьену.- Мадемуазель, я - Дориа,- сказал он, прерывая самого себя.
Книгопродавец почел необходимым выстрелить, как из пистолета, своим
именем, находя, что Корали оказывает ему недостаточно любезный прием.
- Сударь, вы завтракали? Не желаете ли составить компанию? - сказала
актриса.
- О, беседа за столом идет веселее,- отвечал Дориа.- Притом, принимая
ваше приглашение, я вправе просить вас откушать у меня вместе с моим другом
Люсьеном, ибо нам следует теперь жить душа в душу.
- Береника! Устриц, лимонов, свежего масла и шампанского! - приказала
Корали.
- Вы человек умный и, конечно, понимаете, что, собственно, меня к вам
привело,- сказал Дориа, глядя на Люсьена.
- Вы желаете купить мой сборник сонетов?
- Совершенно верно,- отвечал Дориа.- Прежде всего сложим оружие, как
вы, так и я.
Он вынул из кармана элегантный бумажник, достал три банковых билета в
тысячу франков каждый, положил их на тарелку и с церемонным поклоном поднес
Люсьену, сказав:
- Вы довольны?
- Да,- сказал поэт, преисполнившись неизъяснимого блаженства при виде
столь баснословной суммы.
Люсьен овладел собою, но он готов был петь, прыгать, он поверил в
волшебную лампу чародеев, короче, он поверил в свой гений.
- Итак, "Маргаритки", само собою, мои,- сказал издатель,- но вы не
станете нападать на мои издания?
- "Маргаритки" ваши, но я не могу продать мое перо, оно принадлежит
моим друзьям так же, как их перья принадлежат мне.
- Но ведь теперь вы мой автор. Мои авторы - мои друзья. Вы не пожелаете
вредить моим делам. Готовясь на меня напасть, вы поставите меня в
известность, чтобы я мог предотвратить неприятность.
- Согласен.
- За вашу славу! - сказал Дориа, поднимая бокал.
- Я вижу, что вы прочли "Маргаритки",- сказал Люсьен.
Дориа не смутился.
- Друг мой, купить "Маргаритки", не ознакомившись с ними, самая лучшая
лесть, какую только может себе позволить издатель. Через полгода вы будете
великим поэтом; появятся ваши статьи, вас станут бояться; мне не придется
хлопотать, чтобы продать вашу книгу. Нынче не я изменился, а вы. Я все тот
же коммерсант, как и четыре дня назад; на прошлой неделе ваши сонеты были
для меня не более, чем листы капусты; нынче благодаря вашему положению они
обратились в "Мессенские элегии".
- Отлично,- сказал Люсьен, чувствуя себя султаном, обладателем красивой
одалиски, баловнем успеха; он вновь обрел насмешливость и пленительное
безрассудство.- Но если вы не читали моих сонетов, вы прочли мою статью?
- Да, мой друг, иначе я не явился бы так поспешно! К несчастью, она
чересчур хороша, ваша ужасная статья. Да, у вас огромный талант, мой дружок.
Верьте мне, ловите удачу,- сказал он, пряча под личиной добродушия колкость
слов.- Вы прочли газету?
- Нет еще,- сказал Люсьен.- А между тем нынче вышла первая моя большая
статья; Гектор, Видимо, послал газету мне на дом в улицу Шарло.
- Читай!-сказал Дориа, подражая Тальма в "Манлии".
Люсьен взял газету, Корали вырвала ее у него из рук.
- Вы отлично знаете, что ваше перо посвящено мне,- смеясь сказала она.
Дориа был чрезвычайно искателен и любезен; он боялся Люсьена; он
пригласил его и Корали на званый обед, который давал журналистам в конце
недели. Он взял рукопись "Маргариток" и попросил поэта зайти, когда тому
будет угодно, в Деревянные галереи подписать договор, который он приготовит.
Верный своей обычной, царственной
манере, полагая, что этим он внушает почтение легковерным людям и
напоминает более мецената, нежели торговца, он оставил три тысячи франков,
отказавшись небрежным жестом от предложения Люсьена написать расписку, и
ушел, поцеловав руку Корали.
- Любовь моя, много ли таких бумажек увидел бы ты, сидя на своем
чердаке в улице Клюни и роясь в старых книгах библиотеки
Сент-Женевьев?-сказала Корали, знавшая из рассказов Люсьена всю его прошлую
жизнь.- Право, твои друзья с улицы Катр-Ван большие простофили!
Братья по кружку оказались простофилями! Люсьен, смеясь, выслушал этот
приговор. Он прочел свою статью, он вкусил от неизъяснимой радости
писателей, испытал то высшее наслаждение самолюбия, что лишь однажды в жизни
ласкает наше сознание. Читая и перечитывая статью, он вполне понял ее
значение и смысл. Печать для рукописей то же самое, что театр для женщин,-
она освещает все прелести и все изъяны, убивает и дает жизнь: промах
бросается в глаза столь же резко, как и яркая мысль. Люсьен в своем
опьянении не думал более о Натане, Натан был для него только ступенью, он
утопал в блаженстве, он мнил себя Крезом. Для мальчика, который, бывало,
скромно спускался по склонам Болье в Ангулеме, возвращаясь в Умо, на чердак
к Постэлю, где ютилась его семья, тратившая в год тысячу двести франков,
сумма, полученная от Дориа, была Потози. Воспоминание, столь еще живое, но
которому суждено было угаснуть среди парижских соблазнов, перенесло его на
площадь Мюрье. Он вспомнил свою великодушную сестру, Давида и бедную мать;
он тотчас же приказал Беренике разменять один билет, а тем временем написал
домой письмо; затем он послал Беренику в контору почтовых дилижансов,
приказав ей отправить пятьсот франков матери, опасаясь, что позже у него
недостанет воли выполнить свое желание. Он возвращал долг, но для него и для
Корали поступок этот казался добрым делом. Актриса поцеловала Люсьена, она
считала его примерным сыном и братом, она осыпала его ласками, ибо подобные
поступки восхищают этих добрых девушек, у которых сердце как на ладони.
- А теперь,- сказала она,- что ни день, то званый обед. Так пройдет
целая неделя, настоящий карнавал! Ну, что ж, ты немало поработал.
Корали, желавшая насладиться красотою Люсьена, причиной зависти к ней
всех женщин, повезла его к Штаубу: ей казалось, что Люсьен недостаточно
хорошо одет. Оттуда влюбленные отправились в Булонский лес и воротились к
обеду у г-жи дю Валь-Нобль; там Люсьен встретил Растиньяка, Бисиу, де Люпо,
Фино, Блонде, Виньона, барона де Нусингена, Боденора, Филиппа Бридо,
великого музыканта Конти - вошел в мир артистов, спекулянтов, всех этих
людей, склонных после волнений и забот искать рассеяния в острых
впечатлениях; и все они радушно приняли Люсьена. Люсьен, уверенный в себе,
расточал свое остроумие, словно им и не торговал, и был провозглашен
человеком без предрассудков,- модная в ту пору похвала в этой
полутоварищеской среде.
- Те-те-те! Полезно исследовать его сущность,- сказал Теодор Гайар,
снискавший покровительство двора; он носился с планом издания роялистской
газетки, позже столь известной под названием "Ревей".
После обеда оба журналиста в обществе своих любовниц направились в
Оперу, где у Мерлена была ложа; в ней уже собралась вся компания. Итак,
Люсьен предстал победителем там, где несколько месяцев назад он был столь
тяжко унижен. Он прохаживался в фойе под руку с Мерленом и Блонде, он
.смотрел в лицо денди, некогда над ним издевавшихся. Шатле был в его руках!
Де Марсе, Ванденес, Манервиль, львы той эпохи, обменялись с ним
высокомерными взглядами. В ложе г-жи д'Эспар речь, разумеется, шла о
прекрасном, изящном Люсьене: Растиньяк пробыл там очень долго, маркиза и
г-жа де Баржетон наводили лорнеты на Корали. Не пробудил ли Люсьен в сердце
г-жи де Баржетон сожалений об утраченном? Эта мысль занимала поэта; стоило
ему встретить Коринну из Ангулема, и жажда мести взволновала его сердце, как
и в тот день, в Елисейских полях, когда он испытал на себе презрение этой
женщины и ее кузины.
- Не с амулетом ли вы прибыли из провинции? -сказал Блонде Люсьену
несколькими днями позже, входя к нему около одиннадцати часов утра, когда
Люсьен был еще в постели.
- Красота его,- сказал он Корали, целуя ее в лоб и указывая на
Люсьена,- производит опустошения от подвала до чердака, от верхов до низов.
Я пришел похитить вас,- сказал он, пожимая руку поэта.- Вчера у Итальянцев
графиня де Монкорне изъявила желание с вами познакомиться. Вы, конечно, не
откажете прелестной молодой женщине, у которой принято избранное общество.
- Если Люсьен будет милым,- сказала Корали,- он не пойдет к вашей
графине. Что за охота шататься по великосветским гостиным? Он там от скуки
умрет.
- Вы желаете держать его взаперти?-сказал Блонде.- Вы его ревнуете к
светским женщинам?
- Да,- вскричала Корали,- они гаже нас!
- Откуда ты это знаешь, кошечка?-сказал Блонде.
- От их мужей,- отвечала она.- Вы забыли, что я полгода была близка с
де Марсе.
- Не думаете ли вы, дитя мое,- сказал Блонде,- что я только и мечтаю
ввести в дом г-жи де Монкорне такого красавца? Ежели вы тому противитесь,
сочтем, что я ничего не говорил. Но я знаю, что здесь дело не в женщине, а в
том, чтобы добиться от Люсьена мира и снисхождения в отношении одного
бедняги - посмешища вашей газеты. Барон дю Шатле по глупости принимает ваши
статьи всерьез. Маркиза д'Эспар, госпожа де Баржетон и салон графини де
Монкорне покровительствуют Цапле, и я обещал примирить Лауру и Петрарку,-
госпожу де Баржетон и Люсьена.
- Ах! - вскричал Люсьен, у которого утоленная жажда мести пьянящим
наслаждением разлилась по жилам.- Вот когда они оказались у моих ног! Я
готов обожать мое перо, обожать моих друзей, обожать роковое могущество
печати. Но ведь сам я не написал еще ни одной статьи против Выдры и Цапли. Я
поеду к ней, мой милый,- сказал он, обнимая Блонде за талию.- Да, я поеду,
но тогда лишь, когда эта чета почувствует всю тяжесть вот этой легкой
вещицы!
Он взял перо, которым писал статью о Натане, и потряс им.
- Завтра я швырну е них двумя столбцами. Потом посмотрим! Не тревожься,
Корали! Речь идет не о любви, а о мести, и я отомщу вполне.
- Вот человек! - сказал Блонде.- Если бы ты, Люсьен, знал, как редко
можно встретить в пресыщенном парижском свете подобный взрыв чувств, ты
больше бы себя ценил. Не оплошай,- сказал он, употребив выражение более
энергичное,- ты на пути к власти.
- Он достигнет своего,- сказала Корали.
- Он уже многого достиг в эти полтора месяца.
- Если случится, что его будет отделять от скипетра лишь пространство
не шире могилы, к его услугам труп Ко ради.
- Ваша любовь достойна Золотого века,- сказал Блонде.- Прими мои
поздравления; твоя статья превосходна,- продолжал он, глядя на Люсьена,- в
ней столько свежести! Ты проявил себя мастером этого жанра.
Явился Лусто вместе с Гектором Мерленом и Верну; Люсьен был в высшей
степени польщен, почувствовав себя предметом их внимания. Фелисьен принес
Люсьену сто франков за его статью. Газета сочла необходимым вознаградить
столь блестящий труд, чтобы приманить автора. Корали, увидев этот капитул
журналистов, послала заказать завтрак в "Кадран Бле", ближайшем ресторане;
как только Береника доложила, что завтрак подан, она пригласила всех в
нарядную столовую. В разгаре пиршества, когда шампанское бросилось в голову,
выяснилась причина посещения Люсьена его товарищами.
- Ты, конечно, не желаешь,- сказал ему Лусто,- нажить в лице Натана
врага? Натан журналист, у него есть друзья, он сыграет с тобой скверную
шутку при выходе твоей книги. Ведь ты хочешь продать "Лучника Карла IX"?
Утром мы видели Натана, он в отчаянье, но ты напишешь еще одну статью и
окропишь его похвалами.
- Как! После моей статьи против него вы желаете?..- спросил Люсьен.
Эмиль Блонде, Гектор Мерлен, Этьен Лусто, Фелисьен Верну прервали слова
Люсьена веселым смехом.
- Послезавтра у тебя ужин. Ты пригласил его?-сказал Блонде.
- Статья пошла без подписи,- сказал Лусто,- Фелисьен не так наивен, как
ты, он поставил вместо подписи внизу только "Ш"; ты можешь и дальше так
печататься в его газете; она левого направления. Мы все в оппозиции. Но
Фелисьен столь тактичен, что не желает насиловать твоих убеждений. Газета
Гектора - орган правого центра, там ты можешь подписываться буквой "Л".
Аноним необходим при нападении, похвальное слово идет за подписью.
- Подпись меня не заботит,- сказал Люсьен.- Я не знаю, что сказать в
пользу книги.
- Ты, значит, написал то, что думал?-спросил Гектор Люсьена.
-Да.
- Эх, мой милый,- сказал Блонде,- я считал тебя более сильным! Клянусь,
я полагал, глядя на твой лоб, что ты одарен способностью великих умов
рассматривать любую вещь с двух сторон. В литературе, мой милый, каждое
слово имеет изнанку, и никто не может сказать, что именно есть изнанка.
В области мысли все двусторонне. Мысль двойственна. Янус - миф,
олицетворяющий критику, и вместе с тем символ гения. Троичен только бог!
Отчего, как не в силу таланта, Мольер и Корнель, люди выдающиеся, заставили
Альцеста сказать да, а Филинта - нет, или же Октавия и Цинну? Руссо в "Новой
Элоизе" написал одно письмо за дуэль, другое - против дуэли; кто может
решить, в котором из них высказано его)личное мнение? Кто из нас предпочтет
Клариссу Ловласу, Ахилла - Гектору? Кто поистине герой Гомера? Что
руководило Ричардсоном? Критика обязана рассматривать произведение со всех
точек зрения. Мы просто докладчики.
- Итак, вы придерживаетесь того, что написали? - насмешливо сказал
Верну.- Но мы торгуем словом и живем нашей торговлей. Когда вы пожелаете
создать серьезное произведение, короче говоря, книгу, вы можете в ней излить
ваши мысли, вашу душу, вложить в книгу всего себя, защищать ее. Но статья?..
Сегодня она будет прочтена, завтра забудется; по-моему, статьи стоят лишь
того, что за них платят. Если вы дорожите такими пустяками, вам придется
осенять себя крестным знамением и прививать на помощь святого духа прежде,
нежели написать самое обычное объявление.
Казалось, все были удивлены, встретив в Люсьене столько щепетильности,
и принялись совлекать с него отроческие одежды и облекать в одеяние зрелого
мужа и журналиста.
- Знаешь, чем утешился Натан, прочтя твою статью? - сказал Лусто.
- Как я могу об этом знать?
- Натан изрек: "Статьи забываются, книги живут!" Он через два дня
придет сюда ужинать, он падет к твоим ногам, будет лобызать твои стопы,
скажет, что ты великий человек.
- Вот будет забава,- сказал Люсьен.
- Забава? - сказал Блонде.- Необходимость.
- Друзья мои, я бы рад был душою,- сказал Люсьен, слегка опьянев,- но
не знаю, как это сделать?
- А вот как,- сказал Лусто,- напиши для газеты Мерлена три полных
столбца и опровергни самого себя. Мы, насладившись яростью Натана, в
утешение скажем ему, что он сам будет благодарен нам за жестокую полемику,
ибо его книга разойдется в неделю. Сейчас ты в его глазах- предатель,
скотина, негодяй; завтра ты будешь великий человек, могучий талант, муж
Плутарха! Натан облобызает тебя как лучшего друга. Дориа уже был у тебя, ты
получил три билета по тысяче франков: дело сделано. Теперь ты должен
заслужить уважение и дружбу Натана. Удар предназначался торговцу. Приносить
в жертву, преследовать мы должны только врагов. Пусть бы речь шла о человеке
чужом, составившем себе имя помимо нас, о неудобном таланте, который следует
истребить, мы не стали бы настаивать; но Натан наш друг. Блонде в свое время
обрушился на него в "Меркюр", чтобы иметь удовольствие ответить в "Деба".
Таким путем разошлось первое издание.
- Друзья мои, уверяю вас, я не способен написать и двух слов в похвалу
этой книге...
- Ты получишь еще сто франков,- сказал Мерлен.- Натан уже принес тебе
десять луидоров. Затем ты можешь поместить статью в "Обозрении" Фино, за
которую сто франков тебе заплатит Дориа и сто франков - редакция: итого
двадцать луидоров!
- Но что сказать? -спросил Люсьен.
- Выйти из положения, мой милый, можно вот каким путем,- подумав,
сказал Блонде.- "Зависть,- скажешь ты,- сопутствующая всем прекрасным
произведениям, как червь, подтачивающий самые прекрасные плоды, пыталась
уязвить и эту книгу. Критика, желая отыскать в ней недостатки, была
вынуждена изобрести теории о двух якобы существующих литературных
направлениях: литературе идей и литературе образов". Тут, мой милый, ты
скажешь, что высшая степень мастерства писателя в том, чтобы выразить мысль
в образе. Стараясь доказать, что вся суть поэзии в образе, ты пожалеешь, что
наш язык мало пригоден для поэзии,- ты припомнишь упрек иностранцев по
поводу позитивизма нашего стиля и ты похвалишь господина де Каналиса и
Натана за услуги, которые они оказали Франции, совершенствуя наш язык.
Опровергни свою прежнюю аргументацию, доказав, что мы ушли далеко вперед
против восемнадцатого века. Сошлись на прогресс (отличная мистификация для
буржуа!). Наша юная словесность представлена полотнами, где сосредоточены
все жанры: комедия и драма, описания, характеристики, диалог в блестящей
оправе увлекательной интриги. Роман, требующий чувства, слога и образа,-
самое крупное достижение современности. Он наследник комедии, построенной по
законам прошлого времени и не приемлемой при современных нравах. Он вмещает
и факт и идею, для его замыслов надобно и остроумие Лабрюйера, и его
язвительные нравоучения, характеры, обрисованные в манере Мольера,
грандиозные замыслы Шекспира и изображение самых тонких оттенков страсти -
единственное сокровище, оставленное нам нашими предшественниками. Итак,
роман неизмеримо выше холодного, математического исследования и сухого
анализа в духе восемнадцатого века. "Роман,- наставительно скажешь ты,-
занимательная эпопея". Приведи цитаты из "Коринны", ссылайся на госпожу
Сталь. Восемнадцатый век поставил все под вопрос; девятнадцатый век
принужден делать выводы: он основывается на действительности, на живой
действительности в ее движении; затем он живописует страсти - элемент,
неизвестный Вольтеру. (Тирада против Вольтера.) "Что касается до Руссо, он
просто обряжал в пышные фразы рассуждения и доктрины. Юлия и Клара -
чистейшая схема без плоти и крови". Ты можешь развить эту тему и сказать,
что молодой и самобытной литературой мы обязаны наступлению мира и Бурбонам,
ибо ты пишешь для газеты правого центра. Вышути сочинителей всяких доктрин.
Наконец ты можешь в благородном порыве воскликнуть: "Сколько лжи, сколько
заблуждений у нашего собрата? И ради чего? Ради того, чтобы умалить значение
прекрасного произведения, обмануть читателя и привести его к такому выводу:
"Книга, которая имеет у читателей успех, совсем не имеет успеха". "Proh
pudor!" l Так и напиши: "Proh pudor!" - пристойная брань воодушевляет
читателя. Наконец оповести об упадке критики! Вывод: "Нет иной литературы,
кроме литературы занимательной". Натан вступил на новый путь, он понял свою
эпоху и отвечает ее потребностям. Потребность эпохи - драма. Именно драмы
жаждет наш век, век политики, этой сплошной мелодрамы. "Ужели мы не пережили
за двадцать лет,- скажешь ты,- четыре драмы: Революцию, Директорию, Империю
и Реставрацию?" Тут ты разразишься щедрыми дифирамбами,- и второе издание
живо расхватают! Так вот: к будущей субботе ты сделаешь лист для нашего
еженедельника и подпишешься полным именем - де Рюбампре. В этой хвалебной
статье ты скажешь: "Выдающимся произведениям свойственно возбуждать
страстные споры. На нынешней неделе такая-то газета сказала то-то о книге
Натана,
1 Какой позор! (лат.)
другая ответила весьма веско". Ты раскритикуешь обоих критиков, Ш. и
Л., мимоходом скажешь несколько приятных слов по поводу моей первой статьи в
"Деба", в заключение возвестишь, что книга Натана - превосходнейшая книга
нашего времени. Сказать так - значит ничего не сказать, так говорят о всех
книгах. Ты заработаешь в неделю четыреста франков и получишь удовольствие
кое-где высказать и правду. Умные люди согласятся либо с Ш., либо с Л., либо
с Рюбампре, а быть может, и со всеми троими! Мифология, несомненно, одно из
великих изобретений человечества, она поместила Истину на дне колодца. Чтобы
ее оттуда извлечь, надобно зачерпнуть хотя бы ведро воды. Вместо одного ты
дашь публике целых три. Ну так вот, видите, друг мой... Действуйте!
Люсьен был ошеломлен. Блонде расцеловал его, сказав:
- Спешу в свою лавочку.
Каждый спешил в свою "лавочку". Для этих даровитых людей газета была
лишь лавочкой. Условились встретиться вечером в Деревянных галереях, где
Люсьену предстояло подписать договор с Дориа. В этот день Флорина и Лусто,
Люсьен и Корали, Блонде и Фино обедали в Пале-Руаяле: дю Брюэль угощал там
директора Драматической панорамы.
- Они правы!-вскричал Люсьен, оставшись наедине с Корали.- В руках
выдающихся людей все прочие - лишь средство, не более. Четыреста франков за
три статьи! Догро с трудом соглашался дать столько за целую книгу, над
которой я работал два года.
- Займись критикой, позабавься! -сказала Корали.- Нынче вечером я буду
андалузкой, завтра обращусь в цыганку, а затем стану изображать юношу!
Поступай, как я, паясничай ради денег, и будем счастливы.
Люсьен, увлеченный парадоксом, оседлал своенравного мула, сына Пегаса и
Валаамовой ослицы. Не замечая прелести Булонского леса, он пустился вскачь
по просторам мысли и открыл удивительные красоты в тезисах Блонде. Он
пообедал, как обедают счастливые люди, подписал у Дориа договор, по которому
уступал в его полную собственность рукопись "Маргариток", не провидя в том
никаких неудобств; затем он зашел в редакцию газеты, написал два столбца и
воротился на улицу Вандом. Поутру он заметил, что вчерашние мысли окрепли в
его мозгу: так всегда бывает, когда мозг еще полон соков и ум не истощил
своих дарований. Люсьен испытывал радость, обдумывая новую статью, и
принялся за нее с воодушевлением. Под его пером заискрились красоты,
порождаемые противоречием. Он стал остроумен и насмешлив, он даже возвысился
до оригинальных рассуждений относительно чувств, идей и образов в
литературе. Изобретательный и тонкий, он, желая похвалить Натана,
восстановил свои первые впечатления при чтении этой книги в Литературном
кабинете Блоса. Из резкого и желчного критика, из язвительного юмориста он
превратился в поэта, ритмическими фразами воскуряющего похвалы, подобные
фимиаму перед алтарем.
- Сто франков, Корали!-сказал он, показывая восемь страниц, написанных
им, покамест она одевалась.
В воодушевлении он написал обещанную Блонде гневную статью против Шатле
и г-жи де Баржетон. В то утро он испытал одно из сокровенных и самых острых
переживаний журналиста,- наслаждение отта...
