Оноре де Бальзак. Утраченные иллюзии
страница №13
...ану, пусть они для блестящей концовки номера дадут намдесятка два эпиграмм на депутатов, на канцлера Круао, на министров и, ежели
понадобится, на наших друзей. В подобных случаях не щадишь родного отца,
уподобляешься корсару, который заряжает орудия награбленными экю, только бы
не погибнуть. Блесните остроумием в своей статье, и вы завоюете расположение
Фино: он признателен из расчета. Это лучший вид признательности, надежный,
как квитанция ссудной кассы!
- Что за народ журналисты!-вскричал Люсьен.- Как же так! Сесть за стол
и вдруг загореться остроумием?..
- Точно так же, как загорается кенкет... и горит, пока
не иссякнет масло.
В то время как Лусто отворял дверь ложи, вошли директор и дю Брюэль.
- Сударь,- сказал автор пьесы Люсьену,- разрешите от вашего имени
сказать Корали, что вы после ужина поедете к ней, иначе моя пьеса
провалится. Бедная девушка не соображает, что она говорит и что делает; она
станет рыдать, когда надо смеяться, и смеяться, когда надо рыдать. Уже
раздавались свистки. Вы можете еще спасти пьесу. И, кстати, удовольствие,
которое вас ожидает, отнюдь нельзя назвать бедой.
- Сударь, я не имею привычки терпеть соперников,-отвечал Люсьен.
- Не передавайте ей нашего разговора,- вскричал директор, взглянув на
автора.- Корали выставит Камюзо за дверь и погибнет. Уважаемый владелец
"Золотого кокона" дает Корали две тысячи франков в месяц, оплачивает ее
костюмы и клакеров.
- Обещание меня ни к чему не обязывает. Спасайте вашу пьесу,-
величественно сказал Люсьен.
- Но вы и виду не показывайте этой прелестной девушке, что она вам не
нравится,- умоляюще сказал дю Брюэль.
- Стало быть, я должен написать рецензию о вашей пьесе и улыбаться
вашей юной героине? Согласен! - вскричал поэт.
Автор удалился, подав знак Корали, и с той минуты она играла
превосходно. Буффе, исполнявший роль старого алькада и впервые обнаруживший
талант изображать стариков, вышел и под гром рукоплесканий сказал:
- Авторы пьесы, которую мы имеем честь сегодня исполнять,- господин
Рауль и господин де Кюрси.
- Кто мог подумать! Натан соавтор пьесы!-сказал Аусто.- Теперь я не
удивляюсь, что он здесь.
- Корали! Корали!-кричал весь партер, поднявшись с мест.
Из ложи, где сидели торговцы, кто-то громовым голосом закричал:
- Флорину!
- Флорину! Корали!-подхватило несколько голосов.
Занавес взвился. Буффе появился с обеими актрисами, и Матифа и Камюзо
бросили каждой из них по венку: Корали подняла венок и протянула его
Люсьену. Для Люсьена эти два часа, проведенные в театре, пронеслись, как
сон. Кулисы, несмотря на всю их гнусность, таили в себе какое-то странное
очарование. Поэт, еще не совращенный, вдохнул там воздух распущенности и
сладострастия. Как проказа, снедающая душу, порок владычествует в этих
грязных, загроможденных машинами коридорах, где чадят масляные кенкеты. Там
жизнь утрачивает чистоту и реальность. Там смеются над вещами серьезными и
неправдоподобное кажется правдоподобным. Для Люсьена все это было
наркотиками, и Корали завершила его веселое опьянение. Люстра погасла. В
зале остались только капельдинерши, слышно было, как они собирают скамеечки
для ног и запирают ложи. Рампа, погасшая, точно сальная свеча,
распространяла смрадный запах. Занавес поднялся. Фонарь опустили с
колосников. Пошли в обход пожарные и служители. Волшебство сцены, зрелище
лож, переполненных прекрасными женщинами, потоки света, чары пышных
декораций и ослепительных нарядов сменил холод, мрак, страх. Мерзость
запустения. Невыразимое недоумение овладело Люсьеном.
- Милый, где же ты?-крикнул Лусто со сцены.- Прыгай сюда прямо из ложи.
Одним прыжком Люсьен очутился на сцене. Он едва узнал Флорину и Корали:
закутанные в салопы и плащи, в шляпах с черными вуалями, они походили на
бабочек, вновь обратившихся в личинки.
- Вы позволите мне опереться на вашу руку?-трепеща, сказала Корали.
- - С охотою,- сказал Люсьен, чувствуя, как сердце актрисы бьется под
его рукой, точно пойманная птица.
Актриса прижималась к поэту с сладострастием кошки, что, ластясь, льнет
к ногам хозяина.
- Значит, мы ужинаем вместе! - сказала она.
Все четверо вышли; у актерского подъезда, со стороны улицы Фоссе дю
Тампль, стояли два фиакра. Корали усадила Люсьена в карету, где уже сидели
Камюзо и его тесть, этот милейший Кардо. Они предложили также место дю
Брюэлю. Директор поехал с Флориной, Матифа и Лусто.
- Что за гадость эти фиакры!-сказала Корали.
- Отчего вы не держите экипажа?-заметил дю Брюэль.
- Отчего? - с досадой вскричала она.- Я не хочу об этом говорить при
господине Кардо; ведь, конечно, это он так воспитал своего зятя. Взгляните
на него, как он невзрачен и стар, а Флорентине он дает всего лишь пятьсот
франков в месяц, ровно столько, чтобы достало на квартиру, похлебку и сабо!
Старый маркиз де Рошгюд, у которого шестьсот тысяч ливров ренты, вот уже два
месяца как предлагает мне в подарок карету. Но я артистка, а не девка.
- Послезавтра у вас будет карета,- ласково сказал Камюзо,- ведь вы
никогда меня об этом не просили.
- А неужто об этом просят? И неужто любимой женщине позволяют шлепать
по грязи, не опасаясь, что она искалечит себе ноги о камни? Фи!.. Только
рыцарям торговли мила грязь на подолах платьев.
Произнося эти слова с горечью, разрывавшей у Камюзо сердце, Корали
коснулась ноги Люсьена и сжала ее своими ногами; она взяла его руку. Она
умолкла и, казалось, погрузилась в бесконечное наслаждение, вознаграждающее
эти бедные создания за все прошлые горести, за все несчастья и рождающее в
их душах поэзию, неведомую женщинам, к своему счастью не испытавшим столь
жестоких противоположностей.
- В последнем акте вы играли, как мадемуазель Марс,- сказал дю Брюэль.
- Да,- сказал Камюзо,- вначале мадемуазель Корали была, вероятно,
чем-то раздосадована; но с середины второго акта она играла восхитительно.
Вы ей наполовину обязаны своим успехом.
- А она мне наполовину своим,- сказал дю Брюэль.
- Ах, все это пустое! - сказала Корали взволнованным голосом.
В темноте актриса поднесла к губам руку Люсьена и поцеловала ее,
обливаясь слезами. Люсьен был растроган до глубины души. В смирении
влюбленной куртизанки есть какое-то ангельское величие души.
- Сударь, вы будете писать статью о пьесе,- сказал дю Брюэль, обращаясь
к Люсьену.- Вы, конечно, посвятите несколько благосклонных строк прелестной
Корали
- Да, сделайте одолжение, напишите,- сказал Камюзо заискивающим тоном.-
И я всегда готов буду вам, услужить.
- Пусть господин де Рюбампре пишет, что он желает,- разгневанно
вскричала актриса.- Не посягайте на его независимость. Камюзо, покупайте мне
кареты, но не похвалы.
- Вам они обойдутся недорого,- учтиво отвечал Люсьен.- Я никогда не
писал в газетах, мне неведомы их обычаи, вам я посвящу мое девственное
перо...
- Это будет забавно,- сказал дю Брюэль.
- Вот мы и на улице Бонди,- сказал старый Кардо, совершенно
уничтоженный вспышкой Корали.
- Если ты посвящаешь мне свое перо, я посвящаю тебе мое сердце,-
сказала Корали в то краткое мгновение, когда они оставались в карете вдвоем.
Корали пошла в спальню Флорины переодеться в вечерний туалет, заранее
присланный ей из дому. Люсьен и не представлял себе, какою роскошью окружают
актрис и любовниц разбогатевшие коммерсанты, желающие наслаждаться жизнью.
Матифа не обладал столь крупным состоянием, как его приятель Камюзо, и был в
расходах достаточно осторожен; однако Люсьена поразило убранство столовой,
артистически отделанной, обитой зеленым сукном, на котором поблескивали
бронзовые шляпки гвоздиков, освещенной дивными лампами, полной цветов в
роскошных жардиньерках; гостиной, задрапированной желтым шелком и
обставленной великолепной мебелью в духе того времени; там была люстра от
Томира, персидский ковер. Часы, канделябры, камин - все было хорошего вкуса.
Матифа убранство квартиры поручил молодому архитектору Грендо, который
строил его особняк и, зная назначение этих покоев, проявил о них особую
заботу. Матифа, всегда остававшийся торговцем, прикасался к любой безделке
чрезвычайно бережно: ему мерещилась сумма счета, и он смотрел на все эти
роскошные вещи, как на драгоценности, безрассудно вынутые из ларца.
"Однако и я буду вынужден потратиться ради Флорентины!" - вот мысль,
которую можно было прочесть в глазах старика Кардо.
Люсьен вдруг понял, отчего убожество комнаты, где жил Лусто, ничуть не
расстраивало влюбленного журналиста. Тайный владыка этих сокровищ, Этьен
наслаждался здесь изысканной роскошью. Он покойно, точно хозяин дома,
расположился перед камином, беседуя с директором, который поздравлял дю
Брюэля.
- Копии! Копии!-вскричал Фино, входя в гостиную.- В портфеле редакции
пусто. В типографии набирают мою статью и скоро кончат.
- А вот и мы,- сказал Этьен.- В будуаре Флорины есть стол и горит
камин. Ежели господин Матифа отыщет нам бумаги и чернил, мы состряпаем
газету, покамест Флорина и Корали одеваются.
Кардо, Камюзо и Матифа исчезли, кинувшись разыскивать перья, перочинные
ножи и все необходимое для двух писателей. В эту минуту одна из самых
красивых танцовщиц того времени, Туллиа, взошла в гостиную.
- Мое возлюбленное чадо,- сказала она Фино.- Дирекция согласна
подписаться на сто экземпляров твоей газеты; они ничего не будут ей стоить:
их сбыли хору, оркестру и кордебалету. Впрочем, твоя газета так остроумна,
что никто не станет сетовать. Получишь и ложи. Короче, вот тебе плата за
первый квартал,- сказала она, подавая два банковых билета.- Итак, пощади
меня!
- Я погиб!-вскричал Фино.- У меня нет передовицы: ведь я должен снять
мой проклятый памфлет...
- Какое чудное мгновенье! Божественная Лаиса! - восклицал Блонде,
взойдя вслед за танцовщицей в сопровождении Натана, Верну и Клода Виньона,
которого он привел с собой.- Любовь моя! Оставайся с нами ужинать, или я
тебя раздавлю, как мотылька. Ведь ты мотылек! Оставайся. В качестве
танцовщицы ты здесь не пробудишь зависти к таланту. А что до красоты... Вы
все умные девочки и в обществе не покажете себя завистницами.
- Бог мой! Друзья! Дю Брюэль, Натан, Блонде, спасайте меня! - вскричал
Фино.- Мне необходимы пять столбцов.
- Я займу два рецензией,- сказал Люсьен.
- У меня материала достанет на один,- сказал Лусто.
- Отлично! Натан, Верну, дю Брюэль, сочините что-нибудь позабавнее на
закуску. А милый мой Блонде подарит мне два небольших столбца для первой
страницы. Бегу в типографию. По счастью, Туллиа, у тебя карета?
- Но там сидит герцог с германским послом,- сказала она.
- Пригласим герцога и посла,- сказал Натан.
- Немец? Стало быть, изрядно пьет и внимательно слушает. Мы ему
наговорим таких ужасов, что он сообщит об этом своему двору! -вскричал
Блонде.
- У кого из нас достаточно внушительный вид? Кто пойдет их
приглашать?-сказал Фино.- Ступай-ка ты, дю Брюэль, ты чиновник; приведи
-герцога де Ретора и посла, да предложи же руку Туллии. Бог мой, как хороша
нынче Туллиа!..
- Но нас будет тринадцать за столом!-побледнев, сказал Матифа.
- Нет, четырнадцать!-вскричала Флорентина, входя в комнату.- Я буду
опекать милорда Кардо.
- И кстати Блонде привел Клода Виньона,- сказал Лусто.
- Я привел его, чтобы пить,- отвечал Блонде, взяв чернильницу.-
Послушайте! Не жалейте остроумия ради тех пятидесяти шести бутылок вина, что
нам предстоит выпить,- сказал он Натану и Верну.- Особенно подстрекайте дю
Брюэля, он водевилист и способен пустить шпильку.
Люсьен, одушевленный желанием выдержать испытание перед столь
замечательными людьми, написал свою первую статью за круглым столом в
будуаре Флорины, при свете розовых восковых свечей, зажженных Матифа:
"ДРАМАТИЧЕСКАЯ ПАНОРАМА
Первое представление "Алькад в затруднении", имброльо в трех актах.-
Дебют мадемуазель Флорины, мадемуазель Корали.- Буффе.
Входят, выходят, говорят, чего-то ищут и ничего не находят, все в
волнении. У алькальда пропала дочь, а он находит шляпу, шляпа ему не по
голове: должно быть, это шляпа похитителя. Где же похититель? Входят,
выходят, говорят, ходят, усердно чего-то ищут. Наконец алькальд находит
мужчину без своей дочери, а дочь свою без мужчины; это удовлетворяет судью,
но не публику. Водворяется спокойствие, алькальд желает допросить мужчину.
Старый алькальд усаживается в большое алькальдово кресло, оправляет свои
алькальдовы нарукавники. Испания - единственная страна, где алькальд утопает
в широчайших рукавах с нарукавниками и где еще носят брыжжи, представляющие
на парижских театрах половину обязанностей алькальда. И этот алькальд,
старик, семенящий ногами, страдающий одышкой,- не кто иной, как Буффе.
Буффе, преемник Потье, молодой актер, но он столь искусно изображает
стариков, что вызывает смех у самых древних старцев. Будущность тысячи
старцев таит в себе этот лысый лоб, этот дрожащий голос, эти тонкие дряблые
ноги и торс Жеронта. Он так дряхл, этот молодой актер, что становится
страшно,- боишься, что его старость прилипчива, как заразная болезнь. И
какой изумительный алькальд! Какая прелестная беспокойная улыбка! Какая
чванная глупость! Какая дурацкая важность! Какая нерешительность в
суждениях! Как хорошо знает этот человек, что поочередно все может стать и
правдой и ложью! Он достоин быть министром конституционного короля! На
каждый вопрос алькальда незнакомец отвечает вопросом; Буффе в свой черед ему
отвечает, и таким путем, вопросами и ответами, алькальд все разъясняет. Эта
сцена в высшей степени комическая, где все овеяно духом Мольера, развеселила
залу. Казалось, все пришли к соглашению, но я не в состоянии сказать вам,
что именно разъяснилось и что осталось неясным. Дочь алькальда изображала
чистокровная андалузка, испанка с испанскими глазами, испанским цветом кожи,
испанским станом, испанской походкой, испанка с головы до ног, с кинжалом за
подвязкой, любовью в сердце и крестом на груди. В конце акта кто-то спросил
меня, как идет пьеса, я ответил: "Она в красных чулках с зелеными клиньями,
в таких вот крохотных лаковых башмачках, во всей Андалузии не сыщешь ножек,
столь божественных!" Ах, эта дочь алькальда! При виде ее слова любви
срываются с уст, она внушает жестокие желания; готов прыгнуть на сцену и
предложить ей свою хижину и сердце или тридцать тысяч ливров ренты и свое
перо. Эта андалузка - самая красивая актриса в Париже, Корали, приходится
открыть ее имя,- способна предстать и графиней, и гризеткой. И трудно
сказать, в каком обличье она более пленительна. Она будет такой, какой
пожелает быть, она создана для любой роли. Разве это не лучшая похвала для
актрисы?
Во втором акте появилась парижская испанка, с лицом камеи и
сокрушительными глазами. Я в свою очередь спросил, откуда она, и мне
ответили, что она явилась из-за кулис и имя ее Флорина; но, клянусь, я тому
не поверил,- столько огня было в каждом ее движении, столь яростна была ее
любовь. Это соперница дочери алькальда,- жена сеньора, скроенного из плаща
Альмавивы, а этого материала достанет для сотни вельмож с Больших бульваров.
Если Флорина не надела красных чулок с зелеными клиньями и лакированных
башмачков, то у нее была мантилья и вуаль, и в качестве светской дамы она
пользовалась ими с удивительным мастерством. Она великолепно доказала, что
тигрица может стать кошкой. По колким словам, которыми обменивались обе
испанки, я понял, что , происходит какая-то драма ревности. Затем, когда все
распуталось, глупость алькальда снова все перепутала. Весь этот мир факелов,
богачей, слуг, фигаро, сеньоров, алькальдов, девушек и женщин пришел в
движение: ходили, приходили, уходили, искали, кружились. Узел снова
завязался, у я дал ему волю развязываться, ибо эти две женщины, ревнивая
Флорина и счастливица Корали, снова опутали меня своими сборчатыми баскинами
и мантильями, и я попал к ним под башмак.
Мне удалось просмотреть третий акт, не натворив бед, не вызвав
вмешательства полицейского комиссара и возмущения зрительной залы, и я
поверил с той поры в могущество общественной и религиозной нравственности,
предмета сугубой заботы палаты депутатов, как будто во Франции уже иссякла
нравственность! Я понял, что речь идет о мужчине, который любит двух женщин,
не будучи любим, или любим, но сам не любит, который не любит и алькальдов
или алькальды его не любят; но он несомненно весьма достойный сеньор и
кого-то любит: себя ли самого, или хотя бы бога, ибо он идет в монахи. Ежели
вы желаете узнать больше, спешите в Драматическую панораму, вы уже
достаточно подготовлены к тому, чтобы пойти туда и в первое же посещение
насладиться победоносными красными чулками с зелеными клиньями,
многообещающей ножкой, глазами, излучающими солнечный свет, изяществом
парижанки, переряженной андалузкой, и андалузки, переряженной парижанкой;
затем вы придете вторично, чтобы насладиться пьесой, и образ старого
алькальда заставит вас смеяться до слез, а образ влюбленного сеньора -
плакать. Пьеса заслужила успех двоякого рода. Автор, как говорят, написал ее
в сотрудничестве с одним из наших крупных поэтов, избрав приманкою успеха
двух влюбленных красавиц: взволнованный партер едва не умер от восторга.
Казалось, ноги девушек были красноречивее штора. Тем не менее, когда обе
соперницы удалились, нашли, что диалог остроумен, а это достаточно
доказывает превосходное качество пьесы. Имя автора было встречено
оглушительными рукоплесканиями, встревожившими архитектора - строителя залы;
но автор, привычный к извержениям опьяненного Везувия под театральной
люстрой, не дрогнул: то был господин де Кюрси. Актрисы проплясали знаменитое
севильское болеро,- некогда этот танец пощадили отцы вселенского собора, и
ныне на него не наложила запрета цензура, несмотря на его сладострастие.
Довольно одного этого болеро, чтобы привлечь всех старцев, не ведающих, как
пристроить остатки своей любви, и из чувства милосердия я советую им
тщательно протереть стекла лорнетов".
В то время как Люсьен писал эти строки в новой, необычной манере,
вызвавшей целый переворот в журналистике, Лусто писал статью, трактовавшую о
нравах, озаглавленную: Бывший щеголь, и начиналось она так:
"Щеголь времен Империи, как водится, высокий и стройный мужчина,
прекрасно сохранившийся: он носит корсет и орден Почетного легиона. Имя его
что-то вроде Потле: желая быть любезным нынешнему двору, барон времен
Империи пожаловал себя частицей "дю"; ныне он дю Потле, а в случае революции
опять обратится в Потле. Человек переменчивый, как его фамилия, он волочится
теперь за одной дамой из Сен-Жерменского предместья, меж тем как ранее он
был достойным, полезным и приятным шлейфоносцем у сестры некой особы, имени
которой я не называю из скромности. Ныне дю Потле отрицает свою службу при
дворе ее императорского высочества, но он все еще распевает романсы своей
любезной покровительницы..."
Статья представляла сплетение намеков, достаточно вздорных, обычных в
ту пору для газет; впоследствии этот жанр был удивительно усовершенствован
газетами, и особенно "Фигаро". Лусто проводил между г-жой де Баржетон, за
которой волочился Шатле, и костлявой выдрой шутовскую параллель,
забавлявшую, независимо от того, кто именно скрывался за этими фигурами,
избранными предметом насмешек. Шатле был уподоблен цапле. Любовь цапли не
шла впрок выдре; стоило выдре к ней прикоснуться, она сгибалась в три
погибели. Статья вызывала безудержный смех. Эти вышучивания, продолжавшиеся
из номера в номер и, как известно, наделавшие много шуму в Сен-Жерменском
предместье, было одною из тысячи и одной причин введения суровых законов
против печати. Часом позже Блонде, Лусто и Люсьен вернулись в гостиную, где
беседовали гости: герцог, министр и четыре женщины, три коммерсанта,
директор театра и Фино. Типографский ученик в бумажном колпаке уже явился за
материалом для газеты.
- Наборщики разойдутся, если я им ничего не принесу,- сказал он.
- Вот тебе десять франков, пусть подождут,- отвечал Фино.
- Если я им отдам деньги, сударь, они займутся пьянографией, а тогда
прощай газета!
- Здравый смысл этого мальчугана приводит меня в ужас,- сказал Фино.
В ту минуту, когда посол предсказывал мальчику блестящую будущность,
вошли три автора. Блонде прочел чрезвычайно остроумную статью против
романтиков. Статья Лусто всех позабавила. Герцог Реторе советовал воздать
косвенно хвалу г-же д'Эспар, дабы не чересчур прогневить Сен-Жерменское
предместье.
- А ну прочтите, что вы написали,- сказал Фино Люсьену.
Когда Люсьен, замирая от страха, кончил чтение, гостиная огласилась
рукоплесканиями, актрисы целовали новообращенного, три негоцианта едва его
не задушили в объятьях, дю Брюэль, пожимая ему руку, прослезился, ~ а
директор пригласил его к себе на обед.
- Нет больше детей!-сказал -Блонде.- Шатобриан уже прозвал Виктора Гюго
"вдохновенным ребенком", и я могу лишь прибавить, что вы человек большого
ума, сердца и вкуса.
- Итак, сударь, вы теперь сотрудник нашей газеты,- сказал Фино,
поблагодарив Лусто и окинув Люсьена взглядом эксплуататора.
- А что вы придумали? - спросил Лусто у дю Брюэ-ля и Блонде.
- Вот произведение дю Брюэля,- сказал Натан:
"Заметив, что виконт д'А... успешно занимает общество, виконт Демосфен
вчера сказал: "Возможно, меня теперь оставят в покое".
"Некая дама сказала ультрароялисту, бранившему речь г-на Паскье как
развитие системы Деказа: "Да, но у него чисто монархические икры".
- Если таково начало, дальше и слушать не надо. Все идет отлично,-
сказал Фино.- Беги отнеси копии,- приказал он ученику.- Газета сшита на
живую нитку, но это наш лучший номер,- сказал он, оборачиваясь к группе
писателей, уже искоса поглядывавших на Люсьена.
- Юноша остроумен,- сказал Блонде.
- Да, статья хороша,- сказал Клод Виньон.
- Прошу к столу! - возвестил Матифа.
Герцог подал руку Флорине, Корали приняла руку Люсьена, танцовщицу
сопровождали Блонде и немецкий посланник.
--- Не понимаю, отчего вы нападаете на госпожу де Баржетон и барона дю
Шатле; он, говорят, назначен префектом Шаранты и докладчиком дел.
- Госпожа де Баржетон выпроводила Люсьена за дверь, точно какого-нибудь
шалопая,- сказал Лусто.
- Такого-то красавца! - заметил дипломат.
Ужин, поданный на новом серебре, на севрском фарфоре, на камчатной
скатерти, отличался обилием и пышностью. Блюда готовил сам Шеве, вина
выбирал знаменитый виноторговец с набережной Сен-Бернар, приятель Камюзо,
Матифа и Кардо. Люсьен, впервые столкнувшись с парижской роскошью в
действии, непрерывно изумлялся, но он скрывал свое изумление, как "человек
большого ума, отваги и вкуса", каким он был, по словам Блонде.
Проходя по гостиной, Корали шепнула Флорине:
- Прошу, подпои хорошенько Камюзо, и пусть он проспится у тебя.
- Ты уже поймала журналиста? - отвечала Флорина, употребляя слово,
обычное на языке этих девиц.
- Нет, милая, я в него влюбилась!-возразила Корали, очаровательно
поводя плечами.
Слова эти уловило ухо Люсьена, и донес их до него пятый смертный грех.
Корали была одета обворожительно, и тщательно обдуманный наряд подчеркивал
особенности ее красоты, ибо каждая женщина неповторима в своей прелести.
Платье ее, как и платье Флорины, было сшито из восхитительной ткани, так
называемого шелкового муслина - новинки, переданной на несколько дней
лионскими фабрикантами в распоряжение Камюзо, их па-
рижского покровителя и главы фирмы "Золотой кокон". Итак, любовь и
туалет, женские прикрасы и духи еще усугубили обольстительную красоту
счастливой Корали. Предвкушаемые радости, притом доступные, являют огромный
соблазн для молодых людей. Может быть, в этой доступности и кроется
притягательность порока, может быть, в этом и тайна длительной верности?
Любовь чистая, искренняя, короче, первая любовь в соединении с порывом
вулканических страстей, обуревающих порою эти бедные создания, а также
преклонение перед несравненной красотою Люсьена взволновали ум и сердце
Корали.
- Я любила бы тебя, будь ты дурен собою и тяжко болен,- шепнула она
Люсьену, когда все садились за стол.
Какие слова для поэта! Камюзо точно исчез: Люсьен, глядя на Корали, уже
его не замечал. И мог ли уклониться от этого пышного пиршества человек,
алчущий чувственных наслаждений, истосковавшийся в однообразии провинции,
вовлеченный в парижские бездны, измученный нуждой, истомленный невольным
целомудрием, изнемогший от монашеской жизни в улице Клюни и от бесплодных
трудов? Люсьена неудержимо влекло ложе Корали, и он уже вкусил от приманок
журналистики, прежде не доступных для него. Газету, которую он долго и
напрасно подкарауливал на улице Сантье, он подстерег теперь за столом в
образе пирующих веселых малых. Газета отомстит за все его горести, она
завтра же пронзит два сердца; а как желал он, но, увы, тщетно, напоить их
тем же бешенством и отчаянием, каким они его напоили! Глядя на Лусто, он
говорил про себя: "Вот это друг!"-не подозревая, что Лусто уже боится его
как опасного соперника. Люсьен совершил оплошность, обнаружив всю остроту
своего ума: бледная статья прекрасно ему бы послужила. Блонде, не в пример
Лусто, снедаемому завистью, сказал Фино, что приходится склониться перед
талантом, столь явным. Приговор этот определил поведение Лусто, он решил
остаться другом Люсьена и вместе с Фино эксплуатировать опасного новичка, не
давая ему выбиться из нужны. Решение было быстро принято и вполне понято
обоими журналистами, судя по кратким фразам, которыми они вполголоса
обменялись:
- У него есть талант.
- Он будет требователен.
- А-а!..
- Э-э-э!..
- Я всегда испытываю некоторый страх, ужиная с французскими
журналистами,- сказал германский дипломат, с безмятежным и полным
достоинства добродушием глядя на Блонде, с которым встречался у графини де
Монкорне.- Вам предстоит осуществить предсказание Блюхера.
- Какое предсказание? - сказал Натан.
- Когда Блюхер вместе с Сакеном достиг высот Мон-марта в 1814 году,-
простите, господа, что я напоминаю об этом роковом для вас дне,- Сакен,
человек грубый, сказал: "Теперь мы сожжем Париж!" - "И не помышляйте об
этом! Франция погибнет вот отчего!" - отвечал Блюхер, указывая на огромный
гнойник, зиявший у их ног в огнях и дыме в долине Сены.- Я благодарю бога,
что у меня на родине нет газет,- помолчав, продолжал посол.- Я еще не
оправился от ужаса, который вызвал во мне этот человечек в бумажном колпаке:
он в десять лет рассуждает, как старый дипломат. И право, мне кажется, что
ныне вечером я ужинаю с львами и пантерами, которые оказали мне честь,
спрятав свои когти.
— И точно,- сказал Блонде.- Мы могли бы заявить и доказать Европе, что
нынче вечером вы, ваше превосходительство, изрыгнули змия, что этот змий
соблазнил мадемуазель Туллию, самую красивую нашу танцовщицу, и отсюда
перейти к истолкованию библии, истории Евы и первородного греха. Но будьте
покойны, вы наш гость.
— Это было бы забавно,- сказал Фино.
- Мы могли бы обнародовать научные диссертации о всех видах змиев,
таящихся в сердце и корпусе человеческом, и затем перейти к дипломатическому
корпусу,- сказал Лусто.
- Мы могли бы доказать, что некий змий притаился и в этом бокале, под
вишнями в спирту,- сказал Верну.
- Ив конце концов вы бы этому поверили,- сказал Виньон дипломату.
- Господа, не выпускайте своих когтей - восклицал герцог де Реторе.
- Влияние, могущество газеты лишь на своем восходе,- сказал Фино.-
Журналистика еще в детском возрасте, она вырастет; через десять лет все
будет подлежать гласности. Мысль все озарит, она...
- Она все растлит,- сказал Бленде, перебивая Фано.
- Совершенно верно,- сказал Клод Виньон.
- Она будет возводить на престол королей,- сказал Лусто.
- И низвергать монархии,- сказал дипломат.
- Итак,- сказал Блонде,- если бы пресса не существовала, ее не
следовало бы изобретать! Но она существует, мы ею живем.
- Она вас и погубит,- сказал дипломат.- Разве вы не видите, что
господство масс, ежели предположить, что вы их просвещаете, затруднит
возвышение личности, что, сея зерна самосознания в умах низших классов, вы
пожнете бурю и станете первыми ее жертвами? Что в Париже сокрушают прежде
всего? .
- Уличные фонари,- сказал Натан,- но мы чрезвычайно скромны и этого не
опасаемся; самое большее, вы дадим трещину.
- Вы народ чересчур остроумный и ни одному правительству не дадите
укрепиться,- сказал посол.- Иначе вы своими перьями завоевали бы Европу,
тогда как не могли ее удержать мечом.
- Газета - зло,- сказал Клод Виньон.- Зло можно было бы обратить в
пользу, но правительство желает с ним бороться. Пусть попробует. Кто
потерпит поражение? Вот вопрос.
- Правительство,- сказал Блонде.- Я всегда буду это утверждать. Во
Франции остроумие превыше всего, и газеты обладают тем, что превыше
остроумия всех вместе взятых остроумцев,- лицемерием Тартюфа.
- Блонде, Блонде, поосторожнее! - сказал Фино.- Здесь сидят наши
подписчики.
- Ты владелец одного из таких складов ядовитых веществ, ты и трепещи;
но я смеюсь над нашими лавочками, хотя и живу ими.
- Блонде прав,- сказал Клод Виньон,- газета, вместо того чтобы
возвыситься до служения обществу, стала орудием в руках партий; орудие
обратили в предмет торговли; и, как при любом торгашестве, не стало ни стыда
ни совести. Всякая газета, как сказал Блонде,- это лавочка, где торгуют
словами любой окраски, по вкусу публики. Издавайся газета для горбунов, и
утром и вечером доказывалась бы красота, доброта, необходимость людей
горбатых. Газета существует не ради того, чтобы направлять общественное
мнение, но ради того, чтобы потворствовать ему. И недалек час, когда все
газеты станут вероломны, лицемерны, бесчестны, лживы и смертоносны; они
станут губить мысль,
доктрины, людей, и в силу этого будут процветать. У них преимущество
всех отвлеченных существ: зло будет совершено, и никто в том не будет
повинен. Я, Виньон, ты, Лусто, ты, Блонде, и ты, Фино, будем Аристидами,
Платонами, Катонами, мужами Плутарха, мы все будем невиновны, мы омоем руки
от всякой скверны. Наполеон назвал причину этого нравственного, а ежели
угодно, безнравственного явления - вот великолепные слова, подсказанные ему
изучением деятельности Конвента: "Коллективные преступления ни на кого не
возлагают ответственности". Газета может позволить себе самые гнусные
выходки, и никто из виновников не сочтет себя лично запятнанным.
- Но власть издает карательные законы,- сказал дю Брюэль,- они уже
подготовляются.
- Б-ба!-сказал Натан.- Что же может сделать закон против французского
остроумия, самого ядовитого из всех ядовитых веществ?
- Идеи могут быть обезврежены только идеями,- продолжал Виньон.- Только
террор и деспотизм могут уду- . шить французский гений; наш язык чудесно
приспособлен к намекам, к выражению двойного смысла вещей. Чем жестче будут
законы, тем разрушительнее будет сила остроумия, как взрывы пара в котле с
закрытым предохранительным клапаном. Допустим, король сделает что-либо для
блага страны; если газета настроена против короля, все будет приписано
министру, и обратно. Если газета измыслила наглую клевету, она сошлется на
неверные сведения. Если оскорбленный ею человек вздумает жаловаться, она
попросит простить ей вольность. Если подадут в суд, она будет возражать, что
от нее не требовали опровержения; но, ежели бы потребовали опровержения,
натолкнулись бы на отказ в шутливой форме,- она сочтет свое преступление
вздором. Наконец, она высмеет свою жертву, если та восторжествует. Ежели
газете случится понести наказание, заплатить слишком крупный штраф, она
представит жалобщика врагом свободы, родины и просвещения. Она скажет, что
такой-то, допустим, вор, а потом разъяснит, что он самый честный человек в
королевстве. Итак, ее преступление- милая шутка! Ее обидчики - чудовища! И в
ее власти, в тот или иной срок, заставить людей, читающих газету, всему
поверить. Затем все, что ей не по нраву, окажется непатриотичным, и она
всегда будет права. Она обратит религию против религии, хартию против
короля; она вышутит судебные власти, когда те ее затронут, и станет их
восхвалять, когда они будут потакать страстям толпы. Чтобы привлечь
подписчиков, она сочинит самые трогательные сказки, будет паясничать, точно
Бобеш перед балаганом. Газета ради хлесткого слова не пожалеет родного отца,
v_ только бы заинтересовать или позабавить читателей. Она уподобится актеру,
который в бутафорскую урну положил прах своего сына, чтобы на сцене плакать
настоящими слезами, или возлюбленной, готовой пожертвовать всем ради своего
милого.
- Словом, это народ in folio! 1 - вскричал Блонде, прерывая Виньона.
- Народ лицемерный и лишенный великодушия,- продолжал Виньон,- он
изгонит из своей среды талант, как афиняне изгнали Аристида. Мы увидим, что
газеты, руководимые вначале честными людьми, попадут в руки людей
посредственных, эластичных, как гуттаперча, отличающихся податливостью и
малодушием - качествами, которых недостает гению, либо в руки лавочников,
достаточно богатых, чтобы покупать наше перо. Мы уже наблюдаем нечто
подобное. Но через десять лет любой мальчишка, вышедший из коллежа, возомнит
себя великим человеком, он взберется на газетный столбец, чтобы надавать
пощечин своим предшественникам; он стащит их оттуда за ноги, чтобы занять их
место. Наполеон был прав, надев на печать намордник. Держу пари, что
оппозиционные листку, когда им удастся провести своих людей в правительство,
сбросят его при помощи тех же доводов и тех же статей, какие нынче
выдвигаются против короля, и это не замедлит случиться, как только новое
правительство в чем-либо им откажет. Чем больше будет поблажек журналистам,
тем требовательнее станут газеты. На смену журналистам-выскочкам придут
журналисты голодные, нищие. Язва неисцелима, она станет еще злокачественнее,
еще нестерпимее; и чем более будет угнетать зло, тем безропотнее будут его
сносить до той поры, когда из-за обилия газет произойдет вавилонское
столпотворение. Мы все, сколько тут нас есть, знаем, что в отсутствии
чувства благодарности газеты перещеголяют королей, в спекуляциях и расчетах
они перещеголяют самых грязных торгашей, и они пожрут наше дарование,
принуждая нас каждое утро продавать экстракт нашего мозга; но мы все будем
работать для них, как рабочие на ртутных рудниках, зная, как и они, что нас
ждет смерть. Вот там,
1 Буквально- в лист (лат.)-.
Подле Корали, сидит молодой человек... Как его имя? Люсьен! Он красив,
он поэт и, что для него важнее, умный человек; и что ж, он вступит в грязный
притон продажной мысли, именуемый газетами, он расточит свои лучшие замыслы,
иссушит мозг, развратит душу, ступит на путь анонимных низостей, которые в
словесной войне заменяют военные хитрости, грабежи, поджоги и переходы в
другой лагерь, по обычаю кондотьеров. Когда же он, подобно тысяче других,
растратит свой прекрасный талант на потребу пайщиков газеты, эти торговцы
ядом предоставят ему умирать от голода, если он будет жаждать, и от жажды,
если он будет голодать.
- Благодарю,- сказал Фино.
- Но, боже мой,- сказал Клод Виньон,- я все это знаю, я сам в каторге,
а появление нового каторжника меня радует. Блонде и я, мы выше таких-то и
таких-то спекулирующих на наших талантах, и тем не менее они всегда будут
нас эксплуатировать. Под нашим интеллектом скрыто сердце, нам недостает
жестоких свойств эксплуататора. Мы ленивы, мы созерцатели, мечтатели,
ценители; развратив нашу мысль, они нас же обвинят в беспутстве!
- Я думала, что вы будете забавнее! - вскричала Флорина.
- Флорина права,- сказал Блонде,- предоставим врачевание общественных
зол шарлатанам - государственным деятелям. Как говорит Шарле: "Плевать в
колодец? Да никогда!"
- Знаете, кого напоминает Виньон? - сказал Лусто, кивнув в сторону
Люсьена.- Жирную бабу с улицы Пеликан, когда она говорит школьнику: "Милок,
ты еще слишком молод, чтобы ходить сюда..."
Острота была встречена смехом, но она пришлась по душе Корали.
Торговцы, слушая, пили и ели.
- Что за нация! Добро и зло мирно уживаются в ней,- сказал посланник
герцогу де Реторе.- Господа, вы моты, которые не в силах промотать свои
сокровища.
Итак, по милости судьбы Люсьен не мог сетовать на отсутствие
предостережений на скользком пути, ведущем в бездну. Д'Артез указал поэту
иной, благородный путь труда, стремился пробудить в нем чувства, сокрушающие
все преграды. Сам Лусто, из эгоистических побуждений, пытался оттолкнуть его
от журналистики, изображая журналистов и литераторов в истинном свете.
Люсьен не желал верить в столь глубокое растление; но он слышал стенания
журналистов, обнажающих свои язвы, он наблюдал, как они работают. Он видел,
как они анатомируют свою кормилицу, он знал их прорицания будущего. В тот
вечер их мир предстал перед ним таким, каков он есть. Перед ним раскрылась
вся глубина парижской растленности, столь ярко охарактеризованной Блюхером,
но он не отшатнулся от страшного зрелища, он в упоении наслаждался
остроумным обществом. Эти необыкновенные люди под дамасской i сталью своих
пороков, под сверкающим шлемом холодного анализа таили какое-то очарование и
были ему милее серьезных и строгих членов содружества. И тут он впервые
познал услады богатства, он познал обаяние роскоши, власть плотских
наслаждений; пробудились его прихотливые инстинкты, он впервые пил отборные
вина, вкушал от изысканных яств высшей кулинарии, он встретил посланника,
герцога и его танцовщицу в обществе журналистов, и оба вельможи воздавали
должное их страшной власти; он чувствовал неодолимое желание владычествовать
в этом мире владык, он ощущал в себе силу восторжествовать над ними. Наконец
тут была Корали, осчастливленная его небрежными словами; он изучал ее при
блеске пиршественных свечей, сквозь пар от яств и туман опьянения, и она
казалась ему совершенством, любовь сделала ее еще краше! И в самом деле эта
девушка была самой красивой и обворожительной парижской актрисой.
Содружество, этот небосвод благородного разума, должно было померкнуть перед
лицом столь сильного искушения. Тщеславие, присущее всем писателям, было
польщено одобрением знатоков: Люсьена расхвалили его будущие соперники. Два
таких торжества, как успех статьи и победа, одержанная над Корали, могли
вскружить и не столь юную голову. Покамест шла беседа, все отлично ели и еще
лучше пили. Лусто, сосед. Камюзо, несколько раз тайком подлил ему в вино
киршу и, подзадорив его самолюбие, уговорил пить побольше. Он так искусно
все это проделал, что торговец ничего не заметил, хотя и думал, что по этой
части он не менее хитер, чем журналисты. Когда были поданы сласти и пошли в
ход шампанское и ликеры, остроты приняли чересчур вольной характер.
Дипломат, человек искушенный, подал знак герцогу и танцовщице, лишь только
услышал первые вольности, возвещавшие, что эти остроумцы дойдут и до
разнузданных сцен, завершающих оргии; и все трое исчезли. Заметив, что
Камюзо совсем пьян, Корали и Люсьен, которые за ужином вели себя, как
влюбленные подростки, сбежали с лестницы и бросились в фиакр. Камюзо лежал
под сто-, лом, и Матифа решил, что он уехал вместе с актрисой; он
предоставил своим гостям курить, пить, смеяться, спорить, а сам пошел вслед
за Флориной в ее спальню. Рассвет застиг врасплох сражающихся, вернее одного
Блонде, неугомонного пьяницу: он один еще в состоянии был говорить и
предложил спящим тост во славу розовоперстой Авроры. Люсьен не привык к
парижским оргиям; разум еще служил ему, покамест он спускался с лестницы, но
на свежем воздухе он совершенно опьянел, и опьянел отвратительно. Корали и
ее горничная принуждены были втащить поэта на второй этаж прекрасного дома в
улице Вандом, где жила актриса; на лестнице Люсьен едва не лишился чувств, и
ему стало совсем скверно.
- Живей, Береника!-вскричала Корали.- Чаю! Приготовь чай!
- Ничего, это от воздуха,- лепетал Люсьен,- ведь я никогда столько не
пил.
- Бедный мальчик! Он невинен, как агнец,- сказала Береника, толстая
нормандка, столь же дурная собою, сколь хороша была Корали.
Наконец Люсьен, сам того не ведая, очутился в постели Корали. При
помощи Береники актриса заботливо и любовно, как мать раздевает ребенка,
раздела своего поэта, который все твердил:
- Ничего! Это от воздуха! Благодарю, мама!
- Как он мило говорит "мама"! - вскричала Корали, целуя его волосы.
- Какая радость любить такого ангела! И где вы его поймали? Я не
думала, что мужчина может быть так красив,- сказала Береника.
Люсьену хотелось спать, он не понимал, где он, и ничего не видел.
Корали дала ему выпить несколько чашек чаю, затем оставила его в покое.
- Ни привратница, ни кто-либо другой нас не видел? - спросила Корали.
- Нет, я вас ждала.
- Виктория ничего не знает?
- Откуда же ей знать! -сказала Береника.
Десять часов спустя, около полудня, Люсьен пробудился под взглядом
Корали, любовавшейся спящим. Поэт это почувствовал. Актриса была все в том
же прекрасном, но отвратительно испачканном платье, и она желала сохранить
его как реликвию. Люсьен узнал преданность, чуткость истинной любви,
ожидающей награды; он взглянул на Корали. Корали быстро разделась и, как
змейка, скользнула к Люсьену. В пять часов поэт спал, убаюканный
божественными наслаждениями; он мельком видел комнату актрисы,
восхитительное творение роскоши, всю белую и розовую, целый мир чудес и
неизъяснимого изящества, превосходивших все, чему Люсьен дивился у Флорины.
Корали уже встала. Она должна была в семь часов быть в театре, где ей
предстояло выступать в роли андалузки. Она пожелала еще раз взглянуть на
своего поэта, заснувшего среди утех, она была в упоении и не смела предаться
этой благородной любви, что, соединяя чувственность и сердце, сердце и
чувственность, воспламеняет и то и другое. В этом обоготворении любимого,
когда два земные существа чувствуют себя на небесах, слитыми воедино
любовью, было оправдание Корали. И кому бы не послужила оправданием
сверхчеловеческая красота Люсьена? Опустившись на колени, Корали смотрела на
спящего, счастливая самой любовью; актриса чувствовала себя освященной ею.
Эти радости были нарушены Береникой.
- Камюзо пришел! Он знает, сударь, что вы здесь! - вскричала она.
Люсьен встал и, по врожденному великодушию, решил пойти на все, лишь бы
не повредить Корали. Береника откинула занавес. Люсьен очутился в прелестной
уборной; Береника и ее госпожа с удивительной быстротой перенесли туда его
одежду. Негоциант уже входил в комнату, как вдруг взгляд Корали упал на
сапоги поэта. Береника тайком почистила их и поставила посушить у камина.
Служанка и госпожа забыли про эти уличающие сапоги. Береника ушла,
обменявшись с хозяйкой тревожным взглядом. Корали опустилась на козетку,
пригласив Камюзо сесть в кресло напротив нее. Добряк, обожавший Корали,
глядел на сапоги, не смея глаз поднять на свою любовницу.
"Должен ли я рассердиться из-за этой пары сапог и бросить Корали? Это
значит рассориться попусту. Сапоги есть везде. Конечно, было бы лучше, если
бы эти сапоги красовались на выставке у сапожника или разгуливали по
бульварам, надетые на мужские ноги. Однако, очутившись здесь, они и при
отсутствии ног отнюдь не свидетельствуют о верности. Правда, мне пятьдесят
лет, я должен быть слеп, как сама любовь".
Малодушный монолог был неизвинителен. Пара сапог не походила на
нынешние полусапожки, которые человек
рассеянный мог бы и не заметить: сапоги были во вкусе того времени,
высокие сапоги с кисточками, весьма элегантные, из тех, чей блеск особенно
ослепителен на фоне светлых панталон и в которых предметы отражаются, как в
зеркале. Итак, сапоги кололи глаза почтенному торговцу шелками, и, скажем
прямо, они кололи ему и сердце.
- Что с вами? -спросила его Корали.
- Ничего,- отвечал он.
- Позвоните,- сказала Корали, издеваясь над малодушием Камюзо,-
Береника,- сказала она нормандке, когда та вошла,- дайте мне крючки, я еще
раз примерю эти проклятые сапоги. Не забудьте принести их вечером ко мне в
уборную.
- Как!.. Это ваши сапоги?..- сказал Камюзо, вздохнув с облегчением.
- А что же вы думали?-спросила она высокомерно.- Грубое животное, уж не
вообразили ли вы?.. Ах! Он, конечно, вообразил, что...- сказала она
Беренике.- Какова потеха! В новой пьесе у меня мужская роль, а я никогда не
носила мужского костюма. Театральный сапожник принес сапоги, чтобы я
приучилась ходить в них, покамест сошьют новые, по ноге; я уже пыталась их
примерить, но я так с ними измучилась! А все же надо еще раз попробовать.
- Не надевайте, если вам в них не по себе,- сказал Камюзо, которому
было не по себе от этих сапог.
- Мадемуазель,- сказала Береника,- бросьте вы их, ради чего вам мучить
себя? Она сейчас только что плакала из-за них, сударь! Будь я мужчиной, у
меня никогда бы любимая женщина не плакала. Я бы ей заказала сапожки из
тончайшего сафьяна. Дирекция у нас такая скаредная! Вы сами должны, сударь,
заказать...
- Да, да,- сказал негоциант.- Когда вы встали? - спросил он Корали.
- Только что. Я воротилась в шесть часов, искала вас повсюду, из-за вас
держала карету целых семь часов. Вот ваша заботливость! Позабыть обо мне
ради бутылок! Я должна себя поберечь; покуда "Алькальд" делает сборы, у меня
все вечера будут заняты. Я не желаю, чтобы статья молодого человека
оказалась вздором.
- Мальчик красив,- сказал Камюзо.
- Неужели? Я не люблю таких мужчин, они слишком похожи на женщин; и
притом они не умеют любить; не то, что вы, старые дурачины, торгаши! Ведь вы
умираете от скуки.
- Сударь, вы откушаете вместе с мадемуазель? - спросила Береника.
- Нет, у меня скверно во рту.
- Вчера вы порядком были навеселе. Ах, папаша Камюзо! Во-первых, я не
люблю, когда пьют...
- Ты должна сделать подарок этому молодому журналисту,- сказал
негоциант.
- Право! Я предпочитаю дарить, нежели делать то, что делает Флорина.
Фи! Несносный человек, подите прочь или преподнесите карету, чтобы мне даром
не терять времени.
- Вы завтра же получите карету и поедете в ней на обед с директором в
"Роше де Канкаль". В воскресенье новой пьесы давать не будут.
- Пойдемте, мне надо пообедать,- сказала Корали,
уводя Камюзо.
Часом позже Люсьена освободила Береника, подруга детства Корали,
женщина столь же ловкая и сообразительная, сколь и дородная.
- Подождите здесь. Корали вернется одна. Она и вовсе спровадит Камюзо,
если он вам станет досаждать,- сказала Береника Люсьену.- Но вы радость ее
сердца, вы сущий ангел, и вы не пожелаете ее разорить. Она мне сказала, что
решила все бросить, уйти из этого рая и жить с вами в мансарде. Ах, ревнивцы
и завистники уже сказали ей, что у вас нет ни гроша, что вы живете в
Латинском квартале! Я, видите ли, вас не брошу, я буду вести ваше хозяйство.
Но я хочу утешить бедную девочку. Не правда ли, сударь, вы слишком умны,
чтобы натворить глупостей? Ах, вы скоро поймете: с этим толстяком она -
настоящий труп, а вы для нее - нежно любимый возлюбленный, божество, ради
вас она душу отдаст. Если бы вы знали, как мила моя Корали, когда я с ней
репетирую ее роли! Сколько в ней детской прелести! Она заслуживает, чтобы
бог послал ей одного из своих ангелов: ведь она разочарована в жизни. Она
была несчастна в детстве, мать ее била, а потом продала! Да, сударь, родная
мать продала собственное дитя! Будь у меня дочь, я ухаживала бы за ней, как
за моей Корали, я считаю ее своим ребенком. И вот впервые настало для нее
хорошее время, в первый раз ей так хлопали. Вы что-то там написали, так вот
на второе представление наняли славную клаку. Покуда вы спали, приходил
Бролар условиться с Корали.
- Кто такой Бролар?-спросил Люсьен; ему показалось, что он уже слышал
это имя.
- Начальник клакеров, он советовался с Корали, в каких местах роли ее
вызывать. Флорина хоть и выдает себя за подругу Корали, однако может сыграть
какую-нибудь скверную шутку и приписать успех всецело себе. На Бульварах
только и говорят, что о вашей статье. Ну, что за постель, просто
княжеская!..- сказал она, оправляя кружевное покрывало.
Она зажгла свечи. При зажженных свечах ошеломленный Люсьен и впрямь
поверил, что он в чертоге из волшебных сказок "Сокровищницы фей". Для
убранства спальни, для занавесей Камюзо выбрал драгоценнейшие ткани
"Золотого кокона". Поэт ступал по королевскому ковру. Палисандровое дерево
отражало трепещущий свет, преломлявшийся в резьбе украшений. Камин из белого
мрамора блистал безделушками баснословной ценности. На полу, подле постели,
лежал коврик из лебяжьего пуха, отороченный куницей. Черные бархатные
туфельки, подбитые алым шелком, сулили радости поэту "Маргариток".
Прелестная лампа спускалась с потолка, обтянутого шелком. Повсюду, в дивных
жардиньерках, Виднелись изысканные цветы: нежный белый вереск, благоуханные
камелии. Все здесь являло воплощенный образ невинности. Как можно было
вообразить здесь актрису и театральные нравы? Береника заметила смятение
Люсьена.
- Не правда ли, мило?-сказала она вкрадчивым голосом.- Не лучше ли
любить здесь, нежели на чердаке? Не потворствуйте ее безрассудству,-
добавила она, подкатывая к Люсьену великолепный столик, уставленный яствами,
которые припрятаны были от обеда хозяйки, чтобы повари...
