Оноре де Бальзак. Утраченные иллюзии
страница №23
...ратном пути Ева опять зашла к Постэлю, желая якобы разъяснитькое-какие сомнения, которые, по ее словам, вынудили ее вновь обратиться к
помощи столь сведущего члена коммерческого суда, и позволила ему проводить
ее до дому, выслушав по дороге его сетования. "Вышли бы вы за меня замуж, не
мучились бы так!.." Такова была мысль, сквозившая во всех речах фармацевта.
Воротясь домой, Постэль выдержал сцену ревности, ибо жена приревновала его к
удивительной красоте г-жи Сешар; взбешенная любезностью мужа, Леони все же
укротилась, вняв, наконец, уверениям аптекаря, что на его вкус маленькие
рыжие женщины имеют преимущество перед высокими брюнетками, которые, по его
мнению, годны, как и породистые лошади, только на то, чтобы красоваться в
конюшне. Он, несомненно, дал ей некоторые доказательства своей искренности,
ибо на другой день г-жа Постэль нежничала с мужем.
- Мы можем быть спокойны,- сказала Ева матери и Марион, у которых, по
выражению Марион, со страху в голове полный ералаш.
- Не беспокойтесь, они уже ускакали,- сказала Марион, когда Ева
невольно заглянула в спальню.
- Кута нам нато ехать?..- спросил Кольб, проскакав, с милю по большой
парижской дороге.
- В Марсак,- отвечал Давид.-Раз уж ты вывез меня на эту дорогу, я хочу
в последний раз испытать отцовское
сердце.
- Легше атаковать патарей, потому што у вашего патюшка нет сертца.
Старый печатник не верил в сына; он судил о нем, как судят люди,- по
его успехам. Прежде всего ему и в ум не приходило, что он обобрал Давида;
затем он не понимал, что времена переменились, он говорил себе: "Я дал ему в
руки дело, которым сам управлял, а он, хоть и ученее меня в сто раз, не мог
с ним управиться!" Он был неспособен понять сына, он его осуждал и, воздавая
должное своему мнимому превосходству над этой высокоодаренной натурой,
рассуждал: "Я приберегаю для него же кусок хлеба". Нравоучители никогда не
дойдут до полного понимания того, какое влияние оказывают чувства на расчет.
Влияние это столь же сильно, как влияние расчета на чувства. Все законы
природы оказывают двойственное действие в обратном направлении. Давид
понимал отца и по своему великодушию прощал его. Давид и Кольб прискакали в
Марсак к восьми часам вечера, когда старик кончал обедать, а после обеда
непременно ложился спать.
- Счастью тебя видеть я обязан правосудию,- с горькой усмешкой сказал
отец сыну.
- Ну, как мой козяин мог витеть вас?.. Он виталь з небесах, а ей всегта
копалъ винократник!..- вскричал возмущенный Кольб.- Платить, платить! Вот
ваш отцовски толг...
- Полно, Кольб! Ступай, отведи лошадь к госпоже Куртуа, чтобы не
беспокоить отца, и помни, что отцы всегда правы.
Кольб ушел, ворча, как пес, которого хозяин побранил за излишнее
усердие,- повинуясь ему и все же выражая свое несогласие. Давид, не посвящая
отца в тайну своего изобретения, обещал предоставить ему самое наглядное
доказательство своего открытия и предложил ему стать пайщиком в деле в
размере той суммы, которая требовалась для его немедленного освобождения,
короче, которая требовалась для извлечения доходов из его изобретения.
- А ну-ка! Поглядим, как это ты докажешь, что ты мастер из ничего
изготовлять порядочную бумагу, которая ничего не стоит? - сказал бывший
типограф, бросив на сына пьяный, но хитрый, испытующий, алчный взгляд. Вы
сравнили бы его с молнией, блеснувшей из грозовой тучи, ибо старый Медведь,
верный заведенному уставу, отходя ко сну, не забывал разогреться на ночь.
Грелка его состояла из двух бутылок превосходного старого вина, которое он,
по его выражению, потягивал.
- Ну, посудите сами,-отвечал Давид,- на что мне нужно было брать с
собой бумагу? Тут я очутился невзначай, скрываясь от Дублона. И только по
дороге в Марсак мне пришло на ум, что ведь вы можете выручить меня, как
выручил бы ростовщик. Кроме одежды, при мне нет ничего. Заприте меня в
надежном месте, куда никто не мог бы проникнуть, куда ни один чужой глаз не
мог бы заглянуть, и...
- Как!-сказал старик, бросив на сына злобный взгляд.- Ты не позволишь
мне полюбопытствовать, что это у тебя за опыты?
- Отец,- отвечал Давид,- вы мне доказали, что в делах нет ни отцов...
- А-а, ты не доверяешь тому, кто дал тебе жизнь!
- Скажите лучше: тому, кто лишил меня средств к жизни!
- Те-те-те! Всяк за себя, ты прав! - сказал винокур.- Я запру тебя в
подвале.
- Заприте вместе со мной Кольба, дайте мне котел для изготовления
бумажной массы,- сказал Давид, не замечая, какой взгляд кинул на него отец,-
потом достаньте мне стеблей артишока, спаржи, крапивы, нарежьте камыша на
берегу вашей речушки. Поутру я выйду с великолепной бумагой.
- Ежели это не блажь...- вскричал Медведь, мучась икотой,- я тебе,
пожалуй, дам... там поглядим, могу ли я тебе дать... Э-э... двадцать пять
тысяч франков, но помни, я должен зарабатывать столько же ежегодно...
- Испытайте меня, я согласен!-вскричал Давид.- Седлай лошадь, Кольб!
Скачи в Манль, купи там у бондаря большое волосяное сито, клей у
бакалейщика, и галопом назад!
- А ну! Выпей-ка...- сказал отец, подставляя сыну бутылку вина, хлеб и
остатки холодной говядины.- Подкрепись, а я припасу тебе зеленое тряпье;
ведь оно зелено, твое тряпье! Боюсь, как бы не оказалось оно чересчур
зелено.
Два часа спустя, в исходе одиннадцатого, старик запер сына и Кольба в
смежном с погребом маленьком, крытом черепицей чуланчике, где находились
приборы для перегонки ангулемских вин, из которых изготовляются, как
известно, все виды виноградной водки, именуемые коньяком.
- О! Да тут настоящая фабрика... вот и дрова и котлы! - вскричал Давид.
- Стало быть, до завтра? - сказал Сешар-отец.- Уж, куда ни шло, запру я
вас тут, да спущу с цепи двух моих собачек. Пусть-ка попробует кто-нибудь
подкинуть вам хоть клочок бумаги!.. Завтра ты' покажешь мне свое
изготовленье... Но гляди, чтобы хороша была! Я войду с тобой в компанию.
Тогда дела пойдут гладко, без сучка и задоринки...
Кольб и Давид оказались запертыми в погребе, и там почти два часа они
дробили и разминали стебли с помощью толстых брусков. Огонь пылал, вода
кипела. Около двух часов ночи Кольб, менее поглощенный работой, нежели
Давид, услыхал вздох, похожий на икоту пьяницы; он взял сальную свечу и стал
осматриваться по сторонам; и тут-то он разглядел фиолетовую физиономию
папаши Сешара, заслонившую собою квадратное окошечко над дверью, через
которую винокурня сообщалась с подвалом и которая была прикрыта
порожними бочками. Лукавый старик ввел сына и Кольба в винокурню через
наружные двери, через которые выкатывали бочки с вином для продажи. Вторая,
внутренняя дверь позволяла вкатывать бочки из подвала в винокурню, минуя
двор.
- Эй! Папаша, это вам не игрушки! Ви шелали нату-ватъ ваш сын...
Знаете, што ей телаете, когта выпиваете кароши вино? Ви угощаете мошеника...
- Ах, отец!..- сказал Давид.
- Надобно же мне знать, нет ли у вас в чем нужды? - сказал винокур,
почти протрезвившись.
- И штоп сошустфовать нам, папаша праль этот лесенка?..- сказал Кольб,
когда, освободив проход, отпер двери и увидел взобравшегося на приставную
лестницу старца в ночной сорочке.
- Щадите хоть здоровье свое, отец! -вскричал Давид.
- Неужто я стал лунатиком? - сказал пристыженный старик, слезая с
лестницы.- А всему виной ты! Родному отцу не доверяешь, вот и довел меня до
того, что всякое стало чудиться. Я и подумал: а что как мой сынок и впрямь
спутался с чертом?
- Сам шорт вас на шерфонцах попутал! - вскричал Кольб.
- Ложитесь спать, отец,- сказал Давид.- Заприте нас, ежели вам угодно,
но не трудитесь ^возвращаться: Кольб будет сторожить.
На другой день, в четыре часа пополудни, Давид вышел из винокурни,
уничтожив прежде все следы своей работы, и преподнес отцу листов тридцать
бумаги, по тонкости, белизне, плотности и прочности не оставлявшей желать
ничего лучшего, и филиграном ее служил отпечаток сетки волосяного сита.
Старик взял образцы, попробовал на язык, как положено Медведю, измлада
приученному определять качество бумаги на вкус; он щупал бумагу, мял,
складывал,- короче, подвергал всем возможным испытаниям, которые применяют
типографы, чтобы установить ее качество, и, хотя ему нечего было поставить
на вид сыну, однако он не желал признать себя побежденным.
- Поглядим еще, годится ли она для печати!..- сказал он, чтобы
избавиться от похвал сыну.
- Шутак! - вскричал Кольб.
Старик напустил на себя суровость, прикрывая отцовским достоинством
притворные колебания.
- Если уж все хотите доподлинно знать, эта бумага, по моему мнению, все
же обойдется чересчур дорого, я хочу изыскать способ проклейки ее в чане...
в этом все дело...
- Э! Так ты хотел меня надуть!
- Не стану лгать, батющка, проклейка в чане идет удачно, но все же клей
расходится неравномерно в бумажной массе, и поэтому бумага выходит шершавая,
точно
щетка.
- Уж куда ни шло! Добейся проклейки в чане, тогда
и получай денежки.
- Бее равно моему козяину никогта не увитатъ ваших теньшек!
Очевидно, старик хотел отплатить Давиду за тот срам, который претерпел
ночью; поэтому он обходился с ним более чем холодно.
- Не мне судить вас, отец,- сказал Давид, отослав Кольба,- ни за
чрезмерно высокую оценку типографии, ни за то, что вы ее продали мне по этой
произвольной расценке; я всегда чтил в вас отца. Я говорил себе: "Старик не
мало хлебнул горя в жизни, он дал мне образование, бесспорно лучшее, нежели
можно было ожидать; пусть же он мирно и по своему вкусу наслаждается плодами
своих трудов". Я даже приданое матери уступил вам и безропотно согласился
влачить эту обремененную долгами жизнь, на которую вы меня обрекли. Я
поклялся составить себе крупное состояние, не докучая вам. Словом сказать, я
сделал открытие, работая, как каторжный, отказывая себе в куске хлеба,
мучаясь долгами, которые сделаны не мною... Я боролся упорно, до изнеможения
сил. И что я теперь? Как мне быть? Вам, пожалуй, следовало бы прийти мне на
помощь!.. Но не обо мне речь, вспомните о матери, о малыше... (Тут Давид не
мог сдержать слез.) Позаботьтесь о них, заступитесь! Неужто Марион и Кольб
окажутся отзывчивее вас! Ведь они отдали мне все свои сбережения! - вскричал
сын, видя, что его отец холоден, как мрамор станка.
- Вот тебе на! Ему и этого мало!..- вскричал старик, не испытывая ни
малейшего стыда.- Да, ты разоришь и Францию!.. Покорно благодарю! Куда уж
мне, неучу, соваться в разработку изобретения, вся суть которого в том, как
бы меня обработать! Не Обезьяне скушать Медведя! - сказал он, намекая на их
типографские прозвища.- Я винодел, не банкир!.. И потом, видишь ли, дела
между отцом и сыном никогда до добра не доведут. Давай-ка лучше обедать. Вот
и не скажешь, что я тебе ничего не даю!..
Давид был из тех великодушных людей, которые предпочитают страдать
молча, не огорчая своих близких, и уж если их скорбь изливается в слезах,
стало быть, их силы иссякли. Ева превосходно понимала эту мужественную
натуру. Но отец усматривал в этом потоке скорби, вырвавшейся из глубин,
обычное нытье детей, пытающихся разжалобить родителей, и отнес крайнее
уныние сына к чувству стыда после неудачи. Отец и сын расстались в ссоре.
Давид и Кольб около полуночи воротились в Ангулем; они прокрались в город
пешком и с такими предосторожностями, что их легко было счесть за воров.
Было около часа ночи, когда Давид, никем не замеченный, водворился у
мадемуазель Базины Клерже, в надежном убежище, приготовленном для него
женой. Входя туда, Давид отдавал себя на попечение жалости, наиболее
изобретательной: жалости гризетки. Поутру Кольб хвалился, что спас хозяина,
ускакав с ним на лихом коне, и что потом, дескать, усадил его в попутную
таратайку, ехавшую куда-то в окрестности Лиможа. Достаточно солидный запас
сырья был сложен в погребе Базины и, стало быть, Кольбу, Марион, г-же Сешар
и ее матери не требовалось никаких личных сношений с мадемуазель Клерже.
Через два дня после упомянутой сцены с сыном Сешар-отец, у которого до
сбора винограда оставалось в запасе еще двадцать дней, движимый скупостью,
прибежал к невестке. Старик потерял сон, ему не терпелось узнать, подает ли
изобретение надежды на богатство. И ему хотелось, как он говорил, прощупать
первые ростки. Он поселился в мансарде, над квартирой невестки, в одной из
двух комнаток, которые он оставил за собой, и жил там, закрывая глаза на
бедственное положение семьи своего сына. Но позвольте, разве они не в долгу
у него за наем дома? Ну, значит, они и обязаны его кормить. Он не находил
ничего удивительного в том, что к столу подавались оловянные ложки. - Я сам
так начал,- отвечал он невестке, когда она извинялась, что не может подать
серебряные приборы. Марион пришлось задолжать лавочникам .за провизию,
которую она брала для всей семьи. Кольб работал каменщиком за двадцать су в
день. Словом, у бедной Евы вскоре осталось всего десять франков, ибо ради
ребенка и Давида она жертвовала последними деньгами, лишь бы получше
угостить винодела. Она по-прежнему надеялась, что ее ласковое обхождение, ее
почтительная нежность, ее безропотность тронут скрягу, но она по-прежнему
встречала
глубокое равнодушие. Короче сказать, чувствуя на себе его ледяной
взгляд, напоминавший ей Куэнте, Пти-Кло и Серизе, она пожелала изучить
натуру старика и разгадать его замыслы; но то были напрасные старания! Вечно
хмельной, Сешар-отец был непроницаем. Хмель - двойная завеса. Под защитою
опьянения, столь же часто притворного, как и действительного, старик пытался
вырвать у Евы тайну Давида. То он ласкал, то он запугивал невестку. Когда
Ева отвечала ему, что она сама в полном неведении, он говорил ей: "Все
пропью, все заложу в пожизненный доход..." Унизительная борьба намучила
несчастную женщину, и, опасаясь оказаться непочтительной со свекром, Ева
вовсе перестала ему отвечать. Однажды, выведенная из терпения, она сказала
ему:
- Полноте, отец! Неужто так трудно все это уладить? Заплатите долги
Давида, он воротится домой, и вы сговоритесь.
- А-а-а! Вот что вам от меня нужно! - вскричал он.- Так и знать будем!
Папаша Сешар, не веривший в своего сына, верил в Куэнте. Куэнте, к
которым он пошел за советом, намеренно обольщали его, говоря, что изыскания,
предпринятые его сыном, сулят миллионы.
- Пускай Давид добьется признания своего изобретения, и я без колебаний
вступлю в дело,- сказал ему Куэнте-большой.- В качестве пая я предложу мою
бумажную фабрику. Право, я считаю открытие вашего сына не менее ценным
вкладом.
Недоверчивый старик собрал столько нужных ему сведений, выпивая по
рюмочке с мастеровыми, он так искусно выспросил Пти-Кло, прикинувшись
простофилей, что в конце концов начал подозревать, не скрываются ли за
спиной Метивье братья Куэнте. Он вообразил, что Куэнте умышленно разваливают
типографию Сешара и, соблазнив старика приманкой изобретения, хотят вынудить
его заплатить сыновьи долги. Мог ли старый простолюдин заподозрить Пти-Кло в
соучастии, догадаться, какие козни строились в надежде рано или поздно
овладеть заманчивой производственной тайной? Короче сказать, отчаявшись
сломить молчание невестки и выведать у нее, где скрывается Давид, старик
решил взломать дверь мастерской для отливки валиков, пронюхав как-то, что
сын производил там свои опыты. Однажды на рассвете он сошел во двор и начал
взламывать замок.
- Э! Что это вы там делаете, папаша Сешар? -вскричала, бросаясь к
мойке, Марион, которая поднялась с зарей, собираясь идти на фабрику.
- Неужто я тут не хозяин?-сказал сконфуженный старик.
- Еще чего! Уж не воровать ли собираетесь на старости-то лет... А ведь
вы и трезвы еще... Пойду сейчас же все расскажу хозяйке.
- Цыц, Марион! -сказал старик, вынимая из кармана два экю по шесть
франков.- На... держи...
- Так и быть, помолчу, только не вздумайте в другой раз!-сказала
Марион, грозя ему пальцем.- А не то трезвон задам на весь Ангулем!
Как только старик ушел, Марион поднялась к хозяйке.
- Получайте, сударыня! Я выманила у вашего свекра двенадцать франков,
вот, пожалуйте...
- Как тебе удалось?
- Да вот, сунулся было он осматривать котлы и припасы хозяина, ну, сами
знаете, вся эта канитель с открытием! Мне-то хорошо известно, что дичинкой в
этой кухоньке не полакомишься... но я на него такого страху нагнала, будто и
впрямь изловила на краже у собственного сына! Ну, он и отвалил мне два экю,
чтоб я молчала...
В это время пришла Базина и украдкой радостно вручила подруге письмо
Давида, написанное на великолепной бумаге.
"Ева, моя обожаемая, тебе первой пишу я на первом листе бумаги,
изготовленной по моему способу, Я справился с задачей проклейки бумаги в
чане! Фунт бумажной массы обойдется в пять су, даже учитывая обработку почвы
для полезных мне культур. Так, стопа бумаги весом в двенадцать фунтов
потребует всего на три франка проклеенной массы. Я уверен, что наполовину
уменьшу вес книг. Конверты, почтовая бумага, образцы - все это изготовлено
различным способом. Обнимаю тебя. Фортуна сулит нам полное счастье, ибо
единственное, чего нам недоставало,- богатства!"
- Ну, вот, видите! - сказала Ева свекру, подавая ему образцы.- Отдайте
сыну выручку с урожая, помогите ему составить состояние, и он возвратит вам
долг в десятикратном размере, ведь он добился успеха!..
Папаша Сешар тотчас побежал к Куэнте. Там каждый образец был
испробован, тщательно изучен: одни были проклеены, другие без клея; на
каждом была обозначена цена - от трех до десяти франков за стопу; одни
отличались металлическим блеском, другие мягкостью китайской бумаги, тут
были всевозможные оттенки белизны. У ростовщиков, когда они оценивают
алмазы, не разгораются так глаза, как разгорелись они у Куэнте и старика
Сешара.
- Ваш сын на верном пути,- сказал Куэнте-толстый.
- А раз так, заплатите за него долги,- сказал старый
печатник.
- С охотою, ежели он примет нас в товарищество,-
отвечал Куэнте-большой.
- Вы жмоты!-вскричал отставной Медведь.- Вы судитесь с моим сыном под
вывеской Метивье, вы хотите заставить меня заплатить вам долги Давида, вот в
чем фокус! Как бы не так! Нашли дурака!..
Братья переглянулись, но не выдали удивления, которое вызвала у них
проницательность скряги.
- Мы еще не такие миллионеры, чтобы забавляться учетом векселей,-
возразил Куэнте-толстый.- Мы сочли бы себя счастливцами, ежели бы нам было
под силу хотя бы за тряпье платить наличными, а мы еще вынуждены выдавать
векселя нашему поставщику.
- Надо на широкую ногу поставить опыты,- холодно заметил
Куэнте-большой.- То, что удается в печном горшке, терпит неудачу в фабричном
производстве. Выручайте-ка сына,
- Так-то оно так! Только примет ли меня сын в компанию, ежели получит
свободу? - спросил старый Сешар.
- Нас это не касается,- сказал Куэнте-толстый.- Неужто вы полагаете,
почтенный, что вот, мол, отвалю сыну десяток тысяч франков, и этим все
сказано? Патент на изобретение стоит две тысячи франков, придется не раз
съездить в Париж; притом, прежде чем вкладывать деньги в предприятие,
благоразумнее было бы, как говорит брат, приготовить пробную тысячу стоп,
рискнуть целыми чанами бумажного месива, составить себе точное представление
о ценности изобретения. Видите ли, меньше всего приходится доверять
изобретателям.
- Что до меня касается,- сказал Куэнте-большой,- я предпочитаю вполне
выпеченное тесто.
Всю ночь напролет старик обдумывал, как ему поступить: "Заплачу я долги
Давида, он получит свободу, а какая ему будет тогда нужда делить со мной
барыши? Он хорошо понимает, что я надул его, втянув тогда в компанию
со мною; обжегся один раз, вторично остережется. Мне выгоднее держать
его в тюрьме... в нужде..."
Куэнте достаточно хорошо знали папашу Сешара и понимали, что ему с ними
не по пути. Итак, все трое рассуждали: "Чтобы образовать товарищество,
основанное на таинственном изобретении, надо произвести ряд опытов, но,
чтобы произвести опыты, надо освободить Давида Сешара. А Давид, получив
свободу, от нас ускользнет". Сверх того, у каждого была какая-нибудь задняя
мысль. Пти-Кло говорил себе: "Женюсь, буду ходить козырем, а покуда надо
кланяться Куэнте". Куэнте-большой говорил себе: "Предпочитаю держать Давида
под замком и быть хозяином положения". Старик Сешар говорил себе: "Заплачу
сыновьи долги, а он и скажет: мое вам почтение!" Ева, несмотря на воркотню
старого винокура и угрозы выгнать ее из дому, не соглашалась ни открыть
убежища мужа, ни даже предложить мужу где-нибудь встретиться со стариком.
Она не была уверена, что во второй раз удастся спрятать Давида так же
хорошо, как в первый, и упорно отвечала: "Выручите сына - и все узнаете".
Никто из четырех заинтересованных лиц, собравшихся тут, точно пирующие за
столом, не осмеливался прикоснуться к яствам из боязни, что его опередят; и
все следили друг за другом, опасаясь один другого.
Через несколько дней после исчезновения Давида Пти-Кло навестил
Куэнте-большого на его фабрике.
- Я сделал все, что мог,- сказал он.- Давид добровольно заточил себя в
какой-то неизвестной нам тюрьме и там преспокойно совершенствует свое
изобретение. Ежели вы не достигли цели, я в том не повинен; угодно ли вам
исполнить ваше обещание?
- С охотою в случае успеха,- отвечал Куэнге-большой.- Сешар-отец вот
уже несколько дней как околачивается тут; заходил к нам, расспрашивал насчет
производства бумаги; старый скряга пронюхал об изобретении сына, он хочет
извлечь из него барыш. Стало быть, есть некоторая надежда основать
товарищество. Вы поверенный отца и сына...
- И святого духа, который и предаст их в наши руки,- докончил Пти-Кло
усмехнувшись.
- Да будет так!-отвечал Куэнте.- Посадите Давида в тюрьму или передайте
его в наши руки, и тогда вы станете мужем мадемуазель де Ляэ.
- Это ваш ультиматум? - спросил Пти-Кло.
- Yes!'-сказал Куэнте.- Раз уж мы говорим с вами на иностранных языках.
- Так послушайте, что я вам отвечу на чистейшем французском языке,-
продолжал Пти-Кло сухим тоном.
- Гм!.. Послушаем,- сказал в ответ Куэнте с серьезной миной.
- Представьте меня завтра же мадемуазель де Ляэ, добейтесь для меня
чего-нибудь положительного, короче, исполните ваше обещание, или я сам
заплачу долги Давида и, перепродав контору, вступлю с ним в товарищество, Я
не желаю оказаться на бобах. Вы изъяснялись со мною без обиняков, не4премину
воспользоваться вашей манерой разговора. Я выполнил свои обязательства,
выполните и вы. У вас есть все, у меня ничего. Ежели вы не докажете
искренности ваших обещаний, я знаю, как отшутить вам вашу шутку.
Куэнте-большой взял шляпу, зонтик, состроил иезуитскую физиономию и
вышел, пригласив Пти-Кло следовать за ним.
- А ну-ка, поглядим, друг любезный, проторил ли я для вас дорожку? -
сказал фабрикант стряпчему.
В одну минуту фабрикант - тонкая бестия! - взвесил всю опасность
положения и понял, что с людьми такого пошиба, как Пти-Кло, играть надобно в
открытую. Впрочем, он уже успел на всякий случай и ради очистки совести, под
видом заботы о благосостоянии мадемуазель де Ляэ, шепнуть несколько слов
бывшему генеральному консулу.
- Я нашел для Франсуазы подходящую партию. Ведь с тридцатью тысячами
франков приданого по нынешним временам,- сказал он усмехнувшись,- девушке не
пристало быть слишком разборчивой!
- Мы еще вернемся к нашему разговору,- отвечал Франсис дю Отуа.- После
отъезда госпожи де Баржетон положение госпожи де Сенонш круто переменилось:
мы можем выдать Франсуазу за какого-нибудь старого помещика, дворянина.
- И она дурно кончит,- сказал фабрикант, напуская на себя суровость.-
Послушайте, выдайте-ка ее лучше за молодого человека, подающего надежды,
честолюбивого, которому вы будете покровительствовать и который составит
жене прекрасное положение.
- Посмотрим, посмотрим, - повторял Франсис.- Прежде я желал бы слышать
мнение ее крестной матери.
После смерти г-на де Баржетона Луиза де Негрпелис продала особняк в
улице Минаж. Г-жа де Сенонш, находя свою квартиру чересчур тесной, уговорила
г-на де Сенонш купить этот дом, колыбель честолюбивых мечтаний Люсьена и
место завязки настоящей истории. Зефирина де Сенонш поставила себе целью
унаследовать, в своем роде, королевскую власть, которой пользовалась г-жа де
Баржетон иметь салон, словом стать знатной дамой. В высшем ангулемском
обществе после дуэли г-на де Баржетона с г-ном де Шандуром произошел раскол:
одни доказывали невиновность г-жи де Баржетон, другие верили клевете
Станислава де Шандура. Г-жа де Сенонш высказалась за Баржетонов и сразу же
завоевала симпатии их приверженцев. Потом, переехав в особняк Баржетонов,
она воспользовалась привычкой многих ангулемцев издавна собираться в этом
доме за карточным столом. Она принимала у себя всякий вечер и решительно
взяла верх над Амели де Шандур, которая возглавляла вражескую сторону.
Надежды Фрэнсиса дю Отуа, оказавшегося в самом средоточии ангулемской
аристократии, зашли так далеко, что он возымел желание выдать Франсуазу за
старого г-на де Севрака, уловить которого для своей дочери не удалось г-же
де Броссар. Возвращение г-жи де Баржетон, ставшей супругой ангулемского
префекта, увеличило претензии Зефирины в отношении ее горячо любимой
крестницы. Она говорила себе: графиня Сикст дю Шатле, конечно, воспользуется
своей влиятельностью, чтобы достойно отблагодарить свою защитницу.
Фабрикант, зная свой Ангулем как собственные пять пальцев, сразу учел всю
сложность обстановки, но решил выйти из затруднительного положения дерзким
маневром, который разве только Тартюф мог себе позволить. Стряпчий,
чрезвычайно удивленный честностью своего сообщника, предоставил ему
предаваться размышлениям, покамест они шли от фабрики до особняка в улице
Минаж; но тут же, в подъезде, незваным гостям пришлось остановиться при
словах: "Господа кушают!"
- Все же доложите,- отвечал Куэнте-болыпой.
И ханжа-купец, стоило только назвать его имя, был тотчас принят, и
адвокат был представлен жеманной Зефирине, которая завтракала с глазу на
глаз с г-ном Франси-сом дю Отуа и мадемуазель де Ляэ. Г-н Сенонш, как
водится, был в отъезде: он был приглашен на открытие охотничьего сезона к
г-ну де Пимантелю.
- Позвольте, сударыня, представить вам молодого адвоката-стряпчего, о
котором я вам уже говорил! Он позаботится ввести в права вашу прелестную
питомицу.
Бывший дипломат рассматривал Пти-Кло, который со своей стороны украдкой
поглядывал на прелестную питомицу. Что касается до Зефирины, в присутствии
которой ни Куэнте, ни Франсис ни разу не обмолвились о нем ни одним словом,
то удивление ее было так велико, что вилка выпала у нее из рук. Мадемуазель
де Ляэ, угрюмую девицу из породы сварливых, сложения мало изящного, тощую, с
белесыми волосами, было крайне трудно выдать замуж, несмотря на ее
аристократические замашки. Слова: родители неизвестны, стоявшие в
метрическом свидетельстве, в сущности преграждали ей доступ в высшие сферы,
куда любящие крестная мать и Франсис желали ее ввести. Мадемуазель де Ляэ не
знала истинного своего положения и была чрезвычайно разборчива: она отвергла
бы и самого богатого купца из Умо. Та же довольно выразительная гримаса,
которой передернулось лицо мадемуазель де Ляэ при виде тощего стряпчего,
искривила, как заметил Куэнте, и физиономию Пти-Кло. Г-жа де Сенонш и
Франсис, казалось, вопрошали один другого, каким бы способом им выпроводить
Куэнте и его ставленника. Куэнте, от внимания которого ничто не ускользало,
попросил г-на дю Отуа уделить ему минуту для беседы и прошел с дипломатом в
гостиную.
- Сударь,- четко выговорил он,- отцовское чувство вас ослепляет. Вам
трудно будет выдать замуж вашу дочь: и в ваших же интересах я поставил вас в
безвыходное положение, ведь я люблю Франсуазу, как любят свою питомицу.
Пти-Кло знает все!.. Его чрезмерное честолюбие служит порукой, что ваша
дорогая крошка будет счастлива. Я уже не говорю, что Франсуаза будет вертеть
мужем, как ей вздумается; ну а вы при содействии супруги префекта,-ведь она
на днях приезжает,- исхлопочите для зятя должность прокурора коронного суда.
Господин Мило, как слышно, получает назначение в Невер. Пти-Кло продаст
контору, вы без труда устроите его на первых порах вторым товарищем
прокурора и не оглянетесь, как он станет прокурором, а там, глядишь, и
председателем суда, депутатом... Воротясь в столовую, Франсис был
чрезвычайно мил с женихом своей дочери. Он выразительно посмотрел на г-жу де
Сенонш и заключил эту сцену представления жениха любезным приглашением
Пти-Кло отобедать у них завтра и кстати поговорить о делах. Потом он из
вежливости проводил фабриканта и стряпчего до самых дверей и сказал Пти-Кло,
что он, а равно и г-жа де Сенонш, доверяя отзыву Куэнте, расположены
согласиться со всяким предложением опекуна мадемуазель де Ляэ, если оно
может составить счастье их ангелочка. i
- О-о! Она чертовски дурна!-вскричал Пти-Кло.- Я попался!..
- Она глядит аристократкой,- отвечал Куэнте.- Ну, а будь она хороша
собой, неужто ее бы за вас выдали?.. Э-ге, друг мой, не перевелись еще
захудалые дворянчики! которым чудо как пригодились бы тридцать тысяч фран-1
ков, покровительство госпожи де Сенонш и графиня-дю Шатле; тем более что
Франсис дю Отуа никогда нет. женится, а эта девушка его наследница... Ваша
женитьба^ слажена'..
- Какими судьбами?
- А вот в каком положении стояло дело...- И Куэнте-большой одним духом
изложил стряпчему свой смелый маневр.- Ходит слух, любезнейший, что господин
Мило получает назначение в Невер прокурором. Продавайте контору. Глядишь,
какой-нибудь десяток лет, и вы уже министр юстиции! Вы достаточно смелы, вы
не побрезгуете услугами, которых потребует от вас двор.
- Так, стало быть, завтра в половине пятого будьте", на площади Мюрье,-
отвечал стряпчий, взволнованный" предвкушением такого будущего.- Я увижусь с
Сешаром-отцом, и мы сколотим товарищество, в котором отец и сын попадут в
руки святого духа Куэнте.
В то время как старый кюре из Марсака подымался по ангулемским склонам,
спеша осведомить Еву о том, в каком состоянии он нашел ее брата, Давид уже
двенадцатый! день скрывался почти рядом с тем домом, откуда вышел! почтенный
священник.
На площади Мюрье аббат Маррон встретил трех чело-г век, из которых
каждый был в своем роде примечателен и( каждый мог оказать влияние на
будущее и настоящее несчастного добровольного узника, а именно: отца Сешара,
Куэнте-большого и тощего стряпчего. Три человека, три" образа алчности! Но
алчности столь различной, как различны были эти люди. Один вздумал торговать
своим сыном, другой своим клиентом, а Куэнте-большой покупал обоих негодяев,
лаская себя надеждой, что их надует. Было около пяти часов вечера, и многие
горожане, спешившие домой обедать, останавливались на минуту, чтобы
поглядеть на этих трех человек. "Что за дьявольщина! О чем могут толковать
между собою папаша Сешар и Куэнте-большой?.."- размышляли наиболее
любопытные. "Ну, конечно, речь идет о бедняге, что оставил без куска хлеба
жену с ребенком и тещу",- отвечали иные. "Вот и посылай детей учиться в
Париж!" - изрек какой-то провинциальный мудрец.
- Э-ге-ге-ге! Какими судьбами вы очутились тут, господин кюре?-вскричал
винокур, едва аббат Маррон показался на площади.
- Ваши близкие тому причиной,- отвечал старик.
- А полно, нет ли тут каких-нибудь затей моего сынка?..- сказал старый
Сешар.
- В вашей власти сделать всех их счастливыми, и даже без урона для
себя,- сказал священник, указывая на окна, где из-за занавесей виднелась
красивая голова г-жи Сешар.
В эту минуту Ева укачивала плачущего младенца, напевая ему песенку.
- Неужто вы принесли весточку о моем сыне? - сказал папаша.- А еще того
лучше, не денежки ли мне несете?
- Нет,- сказал господин Маррон,- я несу сестре весть о брате.
- О Люсьене?..- вскричал Пти-Кло.
- Да. Бедный юноша пришел пешком из Парижа. Я видел его у Куртуа, он
умирает от усталости, от голода...- отвечал священник.- Ах, он так глубоко
несчастен!
Пти-Кло раскланялся со священником и, взяв под руку Куэнте-большого,
громко сказал:
- Мы обедаем нынче у госпожи де Сенонш, надо поспеть переодеться! -И,
отойдя на два шага, шепнул: -Коготок увяз, всей птичке пропасть! Давид в
наших руках...
- Я вас сосватал, сосватайте и вы меня,- сказал Куэнте-большой с
лицемерной улыбкой.
- Люсьен мой товарищ по коллежу, мы с ним однокашники!.. В течение
недели я у него кое-что разузнаю. Добейтесь церковного оглашения, я же
ручаюсь, что упрячу Давида в тюрьму. А раз он будет заключен под стражу, моя
миссия окончена.
- Ах!-проворковал Куэнте-большой.- Славное было бы дельце получить
патент на наше имя' ,
Услыхав последнюю фразу, тощий стряпчий вздрогнул.
В это самое время к Еве входили ее свекор и аббат Маррон, который
только что одним своим словом привел к развязке судебную драму.
- Послушайте-ка, госпожа Сешар,- сказал снохе старый Медведь,- что за
истории рассказывает наш кюре о вашем братце!
- Ах! - воскликнула бедная Ева, пораженная в самое сердце.- Что же еще
могло с ним случиться!
В ее восклицании чувствовалось столько пережитого горя, столько
опасений, что аббат Маррон поспешил сказать:
- Успокойтесь, сударыня, он жив!
- Сделайте одолжение, отец,- сказала Ева старому винокуру,- позовите
матушку, пусть и она послушает, что господин кюре расскажет нам о Люсьене.
Старик пошел за г-жой Шардон и сказал ей:
- Вам-таки придется потолковать с аббатом Марроном; хотя он и
священник, а человек неплохой. Обед, пожалуй, запоздает, я ворочусь через
часок.
И старик, равнодушный ко всему, что не звенит и не сверкает, как
золото, ушел, даже не подумав, какой удар ожидает эту старую женщину
Несчастье, тяготевшее над ее детьми, гибель надежд, возлагавшихся на
Люсьена, неожиданная перемена в его характере, столь долго считавшемся
стойким и благородным,- короче, все события, происшедшие за последние
полтора года, состарили до неузнаваемости г-жу Шардон. Она была не только
благородного происхождения, но у нее было благородное сердце, и она обожала
своих детей. За последние шесть месяцев она перестрадала больше, чем за все
время вдовства. Люсьен имел случай принять по указу короля имя де Рюбампре,
вновь вызвать к жизни старинный род, восстановить титул и герб, стать
знатным! А он упал в грязь! Мать судила Люсьена строже, нежели сестра, и с
того дня, как ей стала известна история с векселями, она считала сына
погибшим Матери порой склонны к самообману, но они чересчур хорошо знают
своих детей, которых вскормили, с которыми никогда не расставались, и
поэтому г-жа Шардон, казалось, вполне разделявшая обольщения Евы насчет
брата, прислушиваясь к спору, возникавшему иной раз между Давидом и его
женой по поводу возможных успехов Люсьена в Париже, в душе трепетала за
сына, страшась, что Давид окажется прав, ибо он говорил то же, что
подсказывала ей ее материнская совесть. Она слишком хорошо знала
впечатлительность дочери, чтобы делиться с ней своим горем, и была вынуждена
молчаливо сносить его, на что способны только матери, воистину любящие своих
детей. Ева, со своей стороны, с ужасом наблюдала, как губительно отражались
на матери горестные переживания, как старилась она преждевременно, как
иссякали ее силы с каждым днем. Итак, мать и дочь искали спасения в той
благородной лжи, которая никого не обманывает. Для несчастной матери слова
жестокого винокура были последней каплей, переполнившей чашу ее страданий;
г-жа Шардон почувствовала, что удар нанесен в самое сердце.
И, когда Ева сказала священнику: "Сударь, вот моя мать!", когда аббат
взглянул на это лицо, изможденное, как у престарелой, седовласой монахини,
но умиротворенное тем выражением кротости и глубокого смирения, что
свойственно религиозным женщинам, которые предают себя, как говорится, на
волю господню, ему вдруг открылась вся жизнь этих двух созданий! Священник
не чувствовал более жалости к Люсьену, их палачу. Он содрогнулся, вообразив,
какие муки перенесли его жертвы.
- Матушка,- сказала Ева, утирая глаза,- наш бедный Люсьен находится
неподалеку от нас, в Марсаке.
- А почему не тут? -спросила г-жа Шардон.
Аббат Маррон изложил все, что ему рассказал Люсьен и о своих лишениях в
пути и о несчастьях последних его дней в Париже. Он обрисовал терзания
поэта, которые тот испытывал, когда до него дошла весть о пагубных
последствиях его легкомысленного поступка, и то, как он теперь волнуется, не
зная, какой прием ожидает его в Ангулеме.
- Неужто он и в нас потерял веру?-сказала г-жа Шардон.
- Несчастный прошел весь путь пешком, испытывая крайние лишения; он
воротился в намерении вести самую скромную жизнь .. искупить свою вину.
- Сударь,- сказала сестра,- несмотря на то, что он причинил нам столько
зла, мне дорог брат, как дороги останки любимого существа; и, однако ж, я
люблю его крепче, нежели любят своих братьев многие сестры. Он довел нас до
нищеты, но пускай возвращается, он разделит с нами последний кусок хлеба -
словом, все то, что он нам оставил. Ах, если бы он не покинул нас, не
погибли бы самые заветные наши сокровища!
- Как?-вскричала г-жа Шардон.- Он воротился в карете женщины,
похитившей его у нас? Уехать вместе с
госпожой де Баржетон в ее коляске, а воротиться на запятках!
- Чем могу я быть вам полезен в вашем тяжелом положении? - спросил
добрый кюре, желая сказать что-нибудь на прощанье.
- Ах, сударь,- отвечала г-жа Шардон,- безденежье, говорят, болезнь не
смертельная, но излечить от нее может только один врач: сам больной.
- Ежели вы имеете некоторое влияние на моего свекра, убедите его помочь
сыну, и вы спасете всю нашу семью,- сказала г-жа Сешар.
- Он не доверяет вам и, как мне показалось, до крайности вооружен
против вашего мужа,- сказал старик, который из недомолвок винокура понял,
что дела Сешара - осиное гнездо, куда и носа совать не следует.
Выполнив поручение, священник пошел обедать к внучатому племяннику
Постэлю, и тот рассеял последние остатки благожелательности старого дядюшки,
выступив, как и весь Ангулем, в защиту старика Сешара.
- Против мотовства еще можно найти средства,- сказал в заключение
мелочный Постэль,- но, связавшись с любителями делать опыты, разоришься в
прах.
Любопытство марсакского кюре было вполне удовлетворено, а на нем только
и зиждется участие к ближнему во французской провинции. Вечером он рассказал
поэту о том, что Происходит у Сешаров, представив свое путешествие, как
миссию, принятую им на себя из чистейшего милосердия.
- Вы ввели вашу сестру и зятя в долги, которые исчисляются не то в
десять, не то в двенадцать тысяч франков,- сказал он в заключение.- Может
быть, в Париже это и безделица, но никто в Ангулеме не ссудит их такими
деньгами. В Ангулеме нет богачей. Когда вы мне говорили о ваших векселях, я
полагал, что речь идет о сумме более скромной.
Поблагодарив священника за участие, поэт сказал ему:
- Слово прощения, которое вы принесли мне, для меня истинное сокровище.
На другой день Люсьен, едва рассвело, вышел из Марсака в Ангулем; он
вошел в город около девяти часов утра, опираясь на палку, на нем был
коротенький сюртучок, изрядно потрепанный в дороге, и черные панталоны,
побелевшие от пыли. Стоптанные сапоги достаточно красноречиво говорили о его
принадлежности к
жалкому сословию пешеходов. И, конечно, он не обольщался насчет того,
какое впечатление произведет на его земляков резкая противоположность между
его отъездом и возвращением в родной город. Но сердце сильно колотилось у
бедного поэта, мучимого упреками совести, которые были вызваны рассказом
старого священника, и в ту минуту он принял с покорностью это наказание,
решив мужественно выдержать любопытные взгляды встречных. Он говорил сам
себе: "Я держусь геройски!" Все эти поэтические натуры начинают с того, что
обманывают самих себя. Покамест он шел по Умо, в душе у него происходила
борьба между чувством стыда за настоящее и поэзией воспоминаний. Биенье
сердца участилось, когда он проходил мимо дверей Постэля; но, к счастью для
него, в лавке была одна Леони Маррон с ребенком. К своему удовольствию, он
увидел (так живо еще говорило в нем тщеславие), что имя его отца снято с
вывески! После женитьбы Постэль выкрасил заново свою лавочку и над дверьми
сделал краткую, на парижский манер, надпись: Аптека. Подымаясь по откосу от
ворот Пале, Люсьен ощутил влияние родного воздуха, он не чувствовал более
гнета несчастья и в упоении говорил про себя: "Я опять их увижу!" Он дошел
до площади Мюрье, не встретив ни души на пути: счастье, о котором он и не
мечтал, он, который некогда ходил победителем в своем городе! Марион и
Кольб, сторожившие у дверей', кинулись наверх по лестнице, крича: "Пришел!"
Люсьен опять увидел старую мастерскую и старый двор: всходя на лестницу, он
встретил мать и сестру, и они обнялись, забыв на минуту все свои горести.
Почти во всех семьях сживаются с несчастьем, точно с жестким ложем, и
надежда примиряет с его суровостью. Если Люсьен являл собою образ отчаяния,
он являл также и образ поэзии отчаяния, солнце больших дорог позолотило его
кожу; глубокая печаль, запечатленная в его чертах, отбросила свою тень на
чело поэта. Такая перемена говорила о стольких страданиях, что при виде
этого лица, на котором несчастье оставило свой след, могло возникнуть лишь
чувство жалости. Воображение, витавшее вне лона семьи, ныне встретилось с
печальной действительностью. С улыбкой радости на устах Ева глядела
мученицей. Горе сообщает одухотворенность красоте молодой женщины.
Значительность этого, некогда детски-наивного лица, каким его помнил Люсьен,
чересчур красноречиво говорила ему о многом и не могла не произвести на него
гнетущего впечатления. Вот почему за первым порывом чувств, столь живым и
естественным, и он и его близкие почувствовали неловкость: каждый боялся
заговорить. Однако ж Люсьен невольно искал взглядом того, кто отсутствовал
при этой встрече. И этот откровенный взгляд вызвал слезы у Евы, а вслед за
ней зарыдал и Люсьен. Что касается до г-жи Шардон, она была бледна и внешне
бесстрастна. Ева встала, сошла вниз, не желая упрекнуть брата жестоким
словом, и, обратившись к Марион, сказала:
- Голубушка, Люсьен так любит землянику, надобно угостить его!..
- Я и то подумала, что вы пожелаете угостить господина Люсьена. Я, уж
будьте покойны, попотчую его завтраком, а вдобавок такой обед сочиню, что
только пальчики оближешь!
- Люсьен!-сказала г-жа Шардон сыну.- Тебе многое надобно искупить.
Уезжая в Париж, ты думал стать гордостью семьи, а довел ее до нищеты. Ты
почти разбил орудие, которым твой брат мечтал добыть богатство для своего
семейства. И если бы ты разбил только это...- вымолвила мать. Наступила
тягостная пауза, и молчание Люсьена показало, что он признал правоту
материнского укора.- Начни трудовую жизнь,- продолжала тихим голосом г-жа
Шардон.- Я не виню тебя в том, что ты пытался восстановить мой благородный
род; но для такой попытки требуется раньше всего состояние и чувство
собственного достоинства; у тебя нет ни того, ни другого. Мы верили в тебя,-
ты разбил эту веру, вселил в нас недоверие к себе. Ты нарушил покой
трудолюбивой и скромной семьи, жизненный путь которой был нелегок... Первые
Проступки простительны только в первый раз. Не повторяй их больше. Мы
находимся в трудных обстоятельствах, будь благоразумен, слушайся сестру;
несчастье великий учитель, и уроки его жестоки. Ева вкусила их плоды: она
умудрена жизнью, она добрая мать, она несет на себе все тяготы хозяйства из
привязанности к нашему дорогому Давиду, короче, она, по твоей вине,- мое
единственное утешение.
- Вы могли бы отнестись ко мне и более сурово,- сказал Люсьен, обнимая
мать.- Принимаю ваше прощение, вторично мне не придется его просить.
Вернулась Ева и по смиренной позе брата поняла, что г-жа Шардон
побеседовала с ним. Добрая улыбка показалась на ее устах, и Люсьен отвечал
на нее подавленными рыданиями. Личное присутствие обладает чарующим
свойством, оно смягчает самые враждебные чувства любовников и раздоры в
семье, как бы сильны ни были причины взаимного неудовольствия. Может быть,
любовь прокладывает в сердце тропы, на которые так заманчиво возвращаться?
Не объясняется ли это явление магнетизмом? А может быть, разум подсказывает,
что надобно или расстаться навсегда, или простить безусловно? И будь то
голос рассудка, какая-нибудь физическая причина или побуждение души, но
всякий из нас, конечно, испытал, что взгляды, движения, поступки любимого
существа пробуждают в сердцах, даже наиболее оскорбленных, огорченных или
униженных, былую нежность. Если разум и не склонен к забвению, если личные
интересы еще страдают, сердце, несмотря ни на что, опять идет в рабство. Вот
по какой причине бедная Ева, выслушивая вплоть до самого завтрака исповедь
брата, не могла, глядя на него, скрыть выражение своих глаз, и голос выдавал
ее, стоило заговорить сердцу. Поняв стихию парижской литературной жизни, она
поняла, почему Люсьен не устоял в борьбе. Радость ласкать младенца сестры,
его ребяческие выходки, чувствовать себя счастливым, оказавшись на родине, в
кругу семьи, и тут же ощутить щемящую тоску при мысли, что Давид вынужден
скрываться, горечь слов, срывавшихся с уст поэта, его растроганность, когда
Марион подала к столу землянику, этот умилительный знак внимания сестры,
которая среди житейских треволнений не забыла о любимом лакомстве Люсьена,-
все, вплоть до забот об устройстве бедного брата, превращало этот день в
праздник. То был как бы краткий отдых в несчастьи. Сешар-отец не преминул
вставить словцо наперекор радости женщин:
- Вы его чествуете, точно он вам привез невесть какие капиталы'..
- Но почему бы нам не отпраздновать встречу с братом?!- воскликнула
г-жа Сешар, ревниво скрывая позор Люсьена.
Однако первый порыв нежности прошел, неприкрашенная действительность
выступила наружу. Люсьен вскоре заметил, как изменилось к нему отношение
Евы, как оно было не похоже на ту любовь, которую она к нему некогда питала.
Давида глубоко уважали, Люсьена же любили, несмотря ни на что, как любят
любовницу, несмотря на все беды, которые она причиняет. Уважение -
необходимая основа наших чувств, которая придает им спокойную уверенность и
которой именно и недоставало в отношениях г-жи Шардон к сыну, сестры к
брату. Люсьен чувствовал, что лишился того безусловного доверия, которое и
по сей день питали бы к нему, не поступись он своей честью. Мнение о нем
д'Артеза, высказанное в письме, стало мнением его сестры: оно просвечивало в
ее взгляде, движениях, в голосе. Люсьена жалели! Но былые мечтания о том,
что он составит славу семьи, станет ее гордостью, героем домашнего очага,
все эти прекрасные надежды погибли безвозвратно. Его легкомыслие пугало
настолько, что от него скрывали убежище Давида. Ева, не уступавшая ласкам
любопытного Люсьена, которому не терпелось увидеться с братом, была не
прежняя Ева из Умо, для которой достаточно было одного взгляда Люсьена, и
она повиновалась беспрекословно. Люсьен говорил, что он исправит нанесенный
им вред, хвалился, что спасет Давида. Ева отвечала ему: "Не вмешивайся
лучше! Где тебе тягаться с такими записными мошенниками и крючкотворами, как
наши противники?" Люсьен качал головой, точно бы говорил: "Я тягался с
парижанами..." Сестра отвечала ему взглядом: "И был побежден".
"Меня разлюбили,- думал Люсьен,- Так, значит, семья, как и свет, любит
только удачников". И на второй же день по возвращении домой, при попытке
объяснить себе причины недоверия к нему матери и сестры, поэт предался, если
не враждебным, то все же горьким думам. Он прилагал к этой патриархальной,
провинциальной жизни мерило жизни парижской, забывая, что самая скудость
существования этой терпеливой и достойной семьи была творением его рук. "Они
мешанки, они не могут понять меня!" - говорил он про себя, тем самым возводя
преграду между собою и сестрой, матерью, Давидом. Да и мог ли он теперь
обольстить их своим характером, баснословными обещаниями?
Ева и г-жа Шардон со свойственной им чуткостью, обострившейся еще под
ударами стольких бедствий, читали тайные мысли Люсьена, они чувствовали, что
он судит их, что он от них отдаляется. "Как изменил его Париж!" - говорили
они между собою. Короче, они пожинали плоды себялюбия, взращенного ими же. И
с той и с другой стороны эта закваска должна была прийти в состояние
брожения, и, конечно, забродила, особенно у Люсьена, хотя он и чувствовал
себя виновным. Что касается Евы, она была
именно из тей сестер, которые готовы сказать виновному брату: "Прости
мне твои грехи..." Когда душевное согласие столь полно, как то было на заре
жизни между Евой и Люсьеном, всякое посягательство на этот идеальный союз
чувств - смертельно. Там, где противники помирятся, даже подравшись на
шпагах, любящие расходятся безвозвратно из-за одного взгляда, из-за одного
слова. В воспоминании о жизни сердца, ничем не омраченной, кроется тайна
разрывов, часто необъяснимых. Можно жить с недоверием в сердце, если прошлое
не являет картины чистого, безоблачного чувства; но для двух существ,
некогда столь связанных душевно, совместная жизнь становится невыносимой,
когда всякий взгляд, всякое слово требует осторожности. Потому-то великие
поэты вынуждают умирать Павла и Виргинию" едва они выходят из отрочества.
Воображаете ли вы себе Павла и Виргинию поссорившимися?.. И к чести Евы и
Люсьена следует сказать, что материальные интересы, столь сильно
пострадавшие, не растра...
