Герберт Уэллс. Тоно Бенге
страница №15
.... Я пытался отделатьсяот этого кошмара, но мне никак не удавалось.
Весь следующий день меня преследовала мысль об этом безобразном трупе.
Я нисколько не суеверен, но эта мысль угнетала меня. Она увлекла меня в
заросли, на то самое место, где я спрятал убитого.
Над телом потрудился уже какой-то дикий зверь, и оно лежало на виду.
Я добросовестно зарыл истерзанный, распухший труп и вернулся на бриг, и
опять всю ночь мне снились страшные сны. Назавтра я все утро боролся с
желанием пойти к тому месту; скрывая снедавшую меня тайну, я играл с
Поллаком в "нап" и вечером уже было отправился, и меня едва не застигла
ночь. Я так и не сказал никому о том, что сделал.
На следующее утро я все же пошел. Труп исчез, а вокруг ямы в грязи,
откуда его вытащили, были следы человеческих ног и отвратительные пятна.
Обескураженный и растерянный, я вернулся на бриг. Именно в этот день
матросы собрались на корме, все враждебно смотрели на нас, руки и лица у
них были в язвах.
- С нас хватит, и мы не шутим, - заявили они через своего представителя
Эдвардса.
И я ответил, очень довольный:
- С меня тоже. Что ж, отплываем.
Это произошло как раз вовремя. Нас уже разыскивали, работал телеграф, а
через четыре часа после того, как мы вышли в море, мы наскочили на
канонерку, посланную к побережью на поиски, и если бы мы были все еще за
островом, она захватила бы нас, как зверя в западне. В ночном небе быстро
мчались облака, иногда прорывался бледный свет луны, море и ветер
бушевали, и бриг, качаясь, шел сквозь дождь и туман. Внезапно все вокруг
побелело от лунного света. К востоку, ныряя по волнам, появился длинный
темный силуэт канонерки. С нее тотчас заметили "Мод Мери" и, чтобы
остановить нас, выпалили из какой-то хлопушки.
Помощник капитана спросил меня:
- Сказать капитану?
- К черту капитана! - ответил я, и мы не мешали ему спать все два часа,
пока длилась погоня; наконец нас поглотил ливень. Тогда мы изменили курс и
пошли наперерез канонерке, а утром только ее дымок виднелся вдали.
Мы избавились от Африки - и в трюме была добыча. Казалось, теперь-то мы
уже скоро будем дома.
Впервые с тех пор, как еще на Темзе меня свалила морская болезнь,
настроение мое поднялось. Физически я и сейчас чувствовал себя
отвратительно, но, несмотря на приступы тошноты, я был настроен хорошо. По
моим тогдашним расчетам, положение было спасено. Я уже видел, как с
триумфом возвращаюсь на Темзу, и, казалось, ничто в мире не помешает через
две недели пустить в продажу кэйпернову идеальную нить накала. Монополия
на электрические лампы была у меня, можно сказать, в кармане.
Черный окровавленный труп, весь в серо-бурой грязи, уже не преследовал
меня, как наваждение. Я возвращался в мир, где есть ванная, приличная еда,
и воздухоплавание, и Беатриса. Я возвращался к Беатрисе, к своей настоящей
жизни из этого колодца, куда я упал. Я повеселел, и уже ни морская
болезнь, ни лихорадка, вызванная куапом, не могли испортить мне
настроение.
Я соглашался с капитаном, что англичане - это подонки Европы, накипь,
мерзкий сброд, и, ставя по полпенни, проиграл Поллаку три фунта в "нап" и
"юкер".
А потом, представьте себе, когда мы, обогнув Зеленый Мыс, вышли в
Атлантический океан, бриг начал разваливаться на куски. Я не беру на себя
смелость объяснять, что именно тут произошло. Все же мне думается,
недавняя работа Грейффенгагена о влиянии радия на древесную ткань в
какой-то мере подтверждает мою догадку о том, что излучение куапа вызывает
быстрый распад древесного волокна.
Едва мы двинулись в обратный путь, бриг повел себя как-то необычно, а
когда его стали трепать сильные ветры и волны, он дал течь. Вскоре вода
обнаружилась не в каком-нибудь определенном месте, а повсюду. Не то чтобы
вода забила ключом, - нет, она просачивалась сперва у разрушившихся краев
обшивки, а потом и сквозь нее.
Я глубоко убежден, что вода проходила сквозь дерево. Сначала она
просачивалась еле-еле, потом потекла струйками. Это было все равно, что
нести влажный сахарный песок в тонком бумажном кульке. Вскоре вода нас
стала так заливать, словно на дне трюма открыли дверь.
Стоило течи начаться, и ее уже нельзя было остановить. День, а то и
дольше мы боролись, не щадя сил, и моя спина, все тело до сих пор еще
помнит, как мы откачивали; я помню усталость в руках и то, как
вскидывалась и падала струйка воды в такт движению насоса, помню
передышки, и как меня будили, чтобы снова откачивать, и усталость, которая
все накоплялась. Под конец мы уже ни о чем, кроме откачки, не думали, нас
словно заколдовали: навеки обрекли откачивать воду. Я и сейчас помню, что
почувствовал облегчение, когда Поллак со своей неизменной трубкой во рту
подошел ко мне и, жуя мундштук, сказал:
- Капитан говорит, что эта проклятая посудина сейчас пойдет ко дну.
Что?
- Вот и хорошо! - сказал я. - Нельзя же вечно откачивать воду.
Не спеша, вяло, усталые и угрюмые, мы сели в лодки и отплыли подальше
от "Мод Мери", а потом перестали грести и стояли неподвижно среди
зеркальной глади моря, ожидая, пока она потонет. Все молчали, даже капитан
молчал, пока она не скрылась под водой. Потом он заговорил вполголоса,
совсем кротко:
- Это первый корабль, что я потерял... И это была нечестная игра! Это
был такой груз, что никакой человек не должен принять. Нет!
Я смотрел на круги, медленно расходившиеся по воде в том месте, где
исчезла "Мод Мери" и с нею последний шанс Торгового агентства. Я так
устал, что уже ничего больше не чувствовал. Я думал о том, как хвастал
перед Беатрисой и дядей, как выпалил: "Я поеду!" - думал о бесплодных
месяцах, прошедших после этого опрометчивого шага. Меня разбирал смех, я
смеялся над собой, смеялся над роком...
Но капитан и матросы не смеялись. Люди злобно смотрели на меня и терли
свои изъеденные язвами руки, потом взялись за весла...
Как всему миру известно, нас подобрал "Портленд Касл" - пассажирский
пароход линии "Юнион Касл".
Парикмахер там был чудесный человек, он даже смастерил мне фрак и
раздобыл чистую сорочку и теплое белье. Я принял горячую ванну, оделся,
пообедал и распил бутылку бургундского.
- А теперь, - сказал я, - есть у вас здесь газеты? Я хочу знать, что
творилось все это время на белом свете.
Официант дал мне все газеты, какие там были, но я сошел в Плимуте, все
еще слабо представляя себе ход событий. Я отделался от Поллака, оставил
капитана и его помощника в гостинице, а матросов в Доме моряка ждать, пока
я сумею расплатиться с ними, и отправился на вокзал.
Газеты, которые я купил, объявления, которые я увидел, - поистине вся
Англия трубила о банкротстве моего дяди.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. КОНЕЦ ТОНО БЕНГЕ
1. МЫЛЬНЫЙ ПУЗЫРЬ ЛОПНУЛ
В тот вечер я последний раз был у дядюшки в Хардингеме. Здесь все
неузнаваемо изменилось. Вместо толпы угодливых прихлебателей тут
околачивалось несколько назойливых репортеров, ожидающих интервью. Роппер,
могущественный швейцар, был еще здесь, но теперь он ограждал дядю от
чего-то более неприятного, чем отнимающие время просители. Я застал
дядюшку в его кабинете, он делал вид, что работает, хотя на самом деле был
погружен в мрачное раздумье. Он пожелтел и весь съежился.
- Господи! - сказал он, увидев меня. - Ну и отощал ты, Джордж. И от
этого твой шрам куда заметнее.
Некоторое время мы невесело смотрели друг на Друга.
- Куап, - сказал я, - на дне Атлантики. Тут счета... Надо заплатить
людям...
- Видал газеты?
- Прочитал их все в поезде.
- Приперли к стенке, - сказал он. - Неделя, как приперт к стенке. Лают
на меня... А я держи ответ. Устал немного... Уф!
Он вздохнул и протер очки.
- Желудок уже не тот, - пояснил он, отдуваясь. - В такие-то времена это
и обнаруживаешь. Как все случилось, Джордж? Твоя маркониграмма... Я даже
струхнул немного.
Я ему вкратце рассказал. Пока я говорил, он сочувственно кивал головой,
а под конец налил что-то из аптечного пузырька в липкую рюмочку и выпил.
Теперь я заметил лекарства - перед ним среди разбросанных бумаг стояли три
или четыре бутылочки, и в комнате пахло чем-то странно знакомым.
- Да, - сказал он, вытирая губы, и заткнул пузырек пробкой. - Ты сделал
все, что мог, Джордж. Судьба против нас.
Он задумался, держа бутылку.
- Иногда судьба тебе улыбнется, а иногда нет. Иногда нет. И тогда что
ты такое? Солома в печке. Хоть борись, хоть не борись!
Он задал несколько вопросов, и мысли его снова вернулись к собственным
неотложным делам. Я старался вытянуть из него вразумительный рассказ о
нашем положении, но мне это не удалось.
- Ох, как мне тебя не хватало! Как мне тебя не хватало, Джордж! На меня
так много свалилось. У тебя иногда бывают светлые мысли.
- Что случилось?
- Ну, этот Бум!.. Прямо дьявольщина!
- Да, но... Как же все-таки? Не забывай, я ведь только с моря.
- Я слишком расстроюсь, если начну сейчас рассказывать. Это какой-то
запутанный клубок.
Он пробормотал что-то про себя, мрачно задумался, потом, словно
очнувшись, сказал:
- Кроме того... тебе лучше не вмешиваться в это. Узел затягивается.
Начнутся разговоры. Отправляйся-ка в Крест-хилл и летай себе. Вот это -
твое дело.
Его вид и тон вызвали во мне прежнюю необъяснимую тревогу. Признаюсь,
мною опять овладел этот кошмар острова Мордет; пока я смотрел на дядюшку,
он снова потянулся к пузырьку с возбуждающим.
- Это от желудка, Джордж, - сказал он. - Меня это поддерживает. Каждого
человека что-нибудь поддерживает... У каждого что-нибудь сдает - голова,
сердце, печень... Падает вниз-з-з... Что-нибудь сдает. Наполеон - и тот в
конце концов сдал. Во время Ватерлоо его желудок никуда не годился. Хуже,
чем мой, не сравнить.
Подействовало возбуждающее, и дядя оживился. Глаза его заблестели. Он
принялся бахвалиться. Теперь он приукрашивал положение, отказываясь от
того, в чем признался раньше.
- Это как отступление Наполеона из России, - сказал он, - остается еще
возможность Лейпцига. Это баталия, Джордж, большое сражение. Мы деремся
з-за миллионы. У меня еще есть шансы. Еще не все карты биты. Не могу я все
свои планы выложить... как бы не сглазить.
- Ты мог бы...
- Не могу, Джордж. Ты же не станешь требовать, чтобы тебе показали
какой-нибудь эмбрион? Придется подождать. Я знаю. В некотором роде я знаю.
Но рассказывать... Нет! Тебя так долго не было. И теперь все так сложно.
Его настроение поднималось, а я все сильнее ощущал глубину катастрофы.
Я увидел, что только больше запутаю его в те сети, которые он плел, если
буду докучать ему вопросами и требовать объяснений. Мои мысли перекинулись
на другое.
- Как поживает тетя Сьюзен? - спросил я.
Мне пришлось повторить вопрос. На минуту дядюшка перестал озабоченно
бормотать и ответил тоном, каким повторяют заученную формулу:
- Она хотела бы сражаться рядом. Она бы хотела быть здесь, в Лондоне.
Но есть узлы, которые я должен распутать сам. - Глаза его задержались на
стоявшей перед ним бутылочке. - И многое произошло... Ты мог бы съездить и
поговорить с ней, - сказал он почти повелительно. - Я, пожалуй, приеду
завтра вечером.
Он посмотрел на меня, словно надеясь, что на этом разговор кончится.
- На воскресенье? - спросил я.
- На воскресенье, Джордж. Слава тебе, господи, что есть на свете
воскресенья!
Совсем не таким я представлял себе возвращение домой, в "Леди Гров",
когда вышел в море с грузом куапа и воображал, что идеальная нить накала
уже у меня в руках. Я шел в сумерках среди холмов, и покой летнего вечера
казался мне покоем свежей могилы. Не было больше снующих рабочих, не было
на шоссе велосипедистов. Все замерло.
От тети Сьюзен я узнал, что люди по собственному побуждению устроили
трогательную демонстрацию: когда в Крест-хилле прекратились работы и они
получили последнее жалованье, они прокричали "ура" дядюшке и освистали
подрядчиков и лорда Бума.
Не могу теперь вспомнить, как мы с тетей встретились. Наверное, я был
тогда очень усталым, эти впечатления изгладились из памяти. Но я помню
очень ясно, как мы сидели за круглым столиком у большого окна, выходящего
на террасу, обедали и разговаривали. Помню, она говорила о дядюшке.
Она спросила, не показался ли он мне нездоровым.
- Я хотела бы ему помочь, - сказала она. - Но ему никогда не было от
меня большой помощи. Он все делает по-своему. А с тех пор, с тех пор...
Словом, с тех пор, как он начал богатеть, он многое скрывает от меня. В
прежние дни было не так... Он там... Я не знаю, что он делает. Он не
разрешает мне быть около него... От меня скрывает больше, чем от всех
остальных. Даже слуги что-то утаивают от меня. Они стараются, чтобы мне не
попали в руки ужасные газеты Бума... Наверное, его приперли к стенке,
Джордж! Бедный мой медвежонок! Бедные мы, старые Адам и Ева! Судебные
исполнители огненными мечами гонят нас из нашего рая! А я надеялась, что
больше мы не будем переселяться. Хорошо, что не в Крест-хилл. Но ему ох
как трудно! У него там, должно быть, столько неприятностей. Бедный
старикан! Мы, наверное, не можем ему помочь. Мы, наверное, еще больше
взволновали бы его. Подлить тебе супу, Джордж, пока еще есть?
Следующий день был полон сильных ощущений - один из тех дней, которые
память выхватывает из обычного течения рядовых будней. Помню, как я
проснулся в большой, хорошо знакомой комнате, которую всегда оставляли для
меня, как лежал и смотрел на обитые лощеным ситцем кресла, на красивую
мебель и смутные очертания кедров за окном и думал, что всему этому
приходит конец.
Я никогда не был жаден к деньгам, никогда не стремился к богатству, но
теперь меня угнетало сознание, что меня ожидают нужда и лишения. После
завтрака я вместе с тетушкой читал газеты, потом пошел взглянуть, как
двигается у Котопа работа над "Лордом Робертсом Бета". Никогда еще я так
не ценил щедрую яркость садов "Леди Гров", благородство царившего вокруг
глубокого покоя. Было теплое утро позднего мая, одно из тех, которые,
обретя все великолепие лета, еще не потеряли нежную прелесть весны. Пышным
цветом распустились ракитник и сирень, желтые и белые нарциссы покрыли
куртины, в тени которых притаились ландыши. Я шел среди рододендронов по
ухоженным дорожкам и через боковую калитку вышел в лес, усеянный
колокольчиками и дикими орхидеями. Впервые я со всей полнотой ощутил, как
прекрасно пользоваться привилегиями человека состоятельного. И всему этому
приходит конец, говорил я себе, всему этому приходит конец.
Ни у дяди, ни у меня ничего не было отложено на черный день - все было
поставлено на карту, и теперь я уже не сомневался, что мы разорены дотла.
Прошло уже немало лет с тех пор, как я получил от дядюшки удивительную
телеграмму, обещавшую мне триста фунтов в год, - я привык чувствовать себя
обеспеченным человеком, - я вдруг оказался перед необходимостью заняться
тем, чем озабочен весь род людской, - искать себе работу. Мне предстояло
сойти с волшебного ковра и снова окунуться в мир реальности.
Неожиданно я оказался на перекрестке дорог, где впервые после стольких
лет мы встретились с Беатрисой. Странно, но, насколько я помню, я ни разу
не подумал о ней с тех пор, как покинул корабль в Плимуте. Конечно, в
подсознании она была все время, но ни одной ясной мысли о ней я не могу
вспомнить. Я был всецело поглощен дядей и финансовым крахом.
А тут меня словно ударило по лицу - и этому тоже конец!
На меня вдруг нахлынули мысли о Беатрисе, и нестерпимо захотелось
увидеть ее. Что она сделает, когда узнает о нашей ужасной катастрофе? Что
она сделает? Как она примет это? К своему безграничному удивлению, я
обнаружил, что очень мало могу сказать...
Не встречу ли я ее случайно?
Я пересек лес, вышел на холм и увидел Котопа на новом планере его
собственной конструкции, он летел по ветру к моей старой посадочной
площадке. Судя по полету, это был очень хороший планер. "Храбрый малый
этот Котоп, - подумал я, - он и теперь продолжает свои опыты. Интересно,
ведет ли записи? Но все это скоро кончится".
Он искренне мне обрадовался.
- Здорово не повезло, - сказал он.
С месяц он сидел здесь без жалованья: в вихре событий о нем совсем
позабыли.
- Я торчал тут и делал, что мог. У меня есть немного своих денег, и я
сказал себе: "Что ж, ты здесь с оборудованием, и никто за тобой не
присматривает. Такого случая тебе до конца дней не подвернется, мой
мальчик. Почему бы тебе им не воспользоваться?"
- Как "Лорд Роберте Бета"?
Котоп поднял брови.
- Пришлось воздержаться, - сказал он. - Но выглядит он очень красиво.
- Господи! - воскликнул я. - Хоть бы раз подняться на нем до краха.
Читали газеты? Вы знаете, что нас ждет крах?
- Ну, конечно, я читаю газеты. Стыд и позор, сэр! Такая работа, как
наша, не должна зависеть от кармана частных лиц. Мы с вами должны быть на
попечении государства, сэр, и если позволите...
- Нечего позволять, - сказал я. - Я всегда был социалистом... в
некотором роде... в теории. Пойдем посмотрим на него. Как он? Газ спущен?
- Только на четверть заполнен. Этот ваш последний масляный лак держит
газ изумительно. В неделю не потерял и кубического метра...
Когда мы шли к ангарам, Котоп опять заговорил о социализме.
- Рад, что могу назвать вас социалистом, сэр, - сказал он. -
Цивилизованный человек должен быть социалистом. Я несколько лет был
социалистом, начитавшись "Клариона". Скверно устроен мир. Все, что мы
создаем и изобретаем, идет прахом. Нам, ученым, придется взять это в свои
руки и остановить все это финансирование, и рекламирование, и прочее. Это
слишком глупо. Это чепуха. Примером тому мы с вами.
На "Лорда Робертса Бета", даже не совсем наполненного газом, приятно
было смотреть. Я разглядывал его, стоя рядом с Котопом, и острее, чем
когда-либо, меня мучила мысль, что всему этому приходит конец. У меня было
такое чувство, как у мальчишки, который собирается напроказить, - я
использую эту махину, пока не нагрянули кредиторы. Помнится, мне пришла в
голову еще дикая фантазия, что, если бы я мог подняться на воздух, я бы
тем самым дал знать Беатрисе о своем возвращении.
- Мы наполним его, - коротко сказал я.
- Все готово, - заметил Котоп и, подумав, добавил: - Если только не
выключат газ...
Все утро я работал с Котопом и был так увлечен, что на время забыл о
прочих своих тревогах. Однако мысль о Беатрисе овладевала мною медленно,
но упорно. Безрассудное, болезненное стремление увидеть ее все
усиливалось. Я чувствовал, что не могу ждать, пока "Лорд Роберте Бета"
будет заполнен, что должен разыскать ее и увидеть как можно скорее. Я все
приготовил, позавтракал с Котопом и, оставив его под каким-то
невразумительным предлогом, побрел через лес в Бедли-Корнер. Я стал
жертвой жалких сомнений и робости. "Могу ли я пойти к ней теперь?" -
спрашивал я себя, вспоминая, какие перенес унижения в юности из-за
неравенства в общественном положении. Наконец часов около пяти я
постучался в дом леди Оспри. Служанка Шарлотта встретила меня
неприветливо, окинув холодным, удивленным взглядом.
Беатрисы и леди Оспри не было дома.
В душе зародилась смутная надежда, что я могу встретиться с Беатрисой.
Я пошел тропинкой к Уокингу, той самой, которой мы шли пять месяцев назад
в дождь и ветер.
Некоторое время я брел по нашим старым следам, потом выругался и пошел
обратно через поля, но вдруг почувствовал отвращение к Котопу и направился
к холмам. И, наконец, поймал себя "а том, что смотрю вниз, на заброшенную
громаду крест-хиллского дома.
И мысли мои потекли по иному руслу. Снова вспомнился дядя. Какой
странно унылой, пустой затеей показалось мне это незавершенное сооружение
в мягком предвечернем свете, - какое вульгарное великолепие, до чего
кричаще и бессмысленно! Нелепо, как пирамиды. Я взобрался на ограду и
смотрел вниз, словно впервые видел этот лес столбов и помостов, ненужные
стены, и кирпич, и алебастр, и конструкции из камня, и это запустение -
разрытую землю, колеи от колес, груды хлама. И вдруг меня осенило: да ведь
это и есть олицетворение всего того, что у нас слывет Прогрессом - этой
раздуваемой рекламой страсти к расточительству, бессмысленной жажды
строить и разрушать, всех начинаний и надежд нашего века. Вот плод наших
трудов - то, что создали мы с дядюшкой, следуя моде нашего времени. Мы
были его представители и вожди, таким, как мы, оно больше всего
благоприятствовало. И для того, чтобы все кончилось тщетой, для целой
эпохи такой тщеты развертывался торжественный свиток истории...
- Великий боже! - воскликнул я. - И это Жизнь?
Для этого обучали армии, закон вершил правосудие и тюрьмы делали свое
дело, для этого в поте лица трудились и в муках умирали миллионы - для
того, чтобы единицы, вроде нас, строили дворцы, которые никогда не
доводили до конца, устраивали искусственные пруды над бильярдными,
возводили дурацкие стены вокруг своих бессмысленных поместий, носились по
свету в автомобилях, изобретали летательные аппараты, развлекались гольфом
и другими столь же нелепыми забавами, теснились и сплетничали на званых
обедах, играли в азартные игры? И вся наша жизнь представилась мне как
грандиозное, удручающее, бесцельное расточительство. Такой я увидел ее
тогда, и некоторое время только так ее понимал. Такова жизнь! Это пришло
ко мне, как откровение, невероятное и все же неоспоримое откровение
ошеломляющей бессмыслицы нашего бытия.
Шаги за спиной спугнули эти мысли.
Я обернулся, в глубине души надеясь... - такое уж глупое воображение у
влюбленных, - и застыл в изумлении. Передо мной стоял дядя. Лицо у него
было белое-белое, каким я видел его во сне.
- Дядюшка! - сказал я и уставился на него. - Почему ты не в Лондоне?
- Все кончено... - сказал он.
- Передали в суд?
- Нет!..
С минуту я смотрел на него, потом слез с ограды.
Он стоял, покачиваясь, потом шагнул вперед, неуверенно разводя руками,
как человек, который плохо видит, ухватился за ограду и прислонился к ней.
Ни один из нас не сказал ни слова. Неловким движением он указал вниз на
бессмысленный хаос неоконченной постройки и тихо всхлипнул. Я заметил, что
лицо его мокро от слез, мокрые очки слепили его. Он протянул свою пухлую
руку, неловко сорвал их и стал безуспешно шарить в кармане в поисках
платка, потом, к моему ужасу, этот старый, потрепанный жизнью мошенник
припал ко мне и заплакал навзрыд. Он не просто всхлипывал или ронял слезы
- нет, он рыдал, как ребенок. О, это было ужасно!
- Это жестоко, - всхлипнул он наконец. - Они мне задавали вопросы. Все
задавали вопросы, Джордж...
Он не находил слов и захлебывался.
- Проклятые сволочи! - кричал он. - Про-о-о-оклятые сволочи!
Он перестал плакать и вдруг торопливо стал объяснять:
- Это нечестная игра, Джордж. Они тебя изматывают. А я нездоров. Мой
желудок совсем расклеился. И вдобавок я простудился. Я всегда был
подвержен простуде, а теперь она засела в груди. А они велят говорить
громко. Они травят тебя... и травят, и травят... Это мука. Ужасное
напряжение. Никак не упомнишь, что сказал. Обязательно себе противоречишь.
Как в России, Джордж... Это нечестная игра... Видный человек. С этим
Нийлом я сидел рядом на званых обедах, рассказывал ему всякие истории, а
он такой злющий! Надумал меня погубить. Вежливо ничего не спросит - рычит
во все горло.
Дядя опять сник.
- На меня орали, меня запугивали, обращались, как с собакой. Скоты они
все! Грязные скоты! Уж лучше быть шулером, чем адвокатом. Лучше торговать
на улицах кониной для кошек... Они обрушили на меня такое сегодня утром,
уж я никак не ожидал. Они огорошили меня! Все у меня было в руках, а они
на меня налетели. И кто же - Нийл! Нийл, которому я давал советы насчет
биржи! Нийл! Я помогал Нийлу... Когда был обеденный перерыв, мне кусок в
горло не лез. Я не мог вынести. Правда, Джордж, не мог вынести. Я сказал,
что мне надо глотнуть воздуха, выскользнул - и прямиком на набережную, а
там взял катерок до Ричмонда. Осенило. Потом взял весельную лодку и
покатался немного по реке. Толпа парней и девушек была там, на берегу, и
они смеялись, что я без пиджака и в цилиндре. Думали, наверно,
увеселительная прогулка. Нечего сказать, веселье! Я покатался немножко и
вышел на берег. Потом направился сюда. Через Виндзор. А они там, в
Лондоне, потрошат меня, как хотят... Пусть!
- Но... - сказал я, озадаченно глядя на него.
- Скрылся от суда. Меня арестуют.
- Не понимаю, - сказал я.
- Все погибло, Джордж. Окончательно и бесповоротно. А я-то думал, что
буду жить здесь, Джордж... и умру лордом! Это роскошный дом, царственное
здание - если бы у кого-нибудь хватило ума купить его и достроить. Та
терраса...
Я стоял, раздумывая.
- Послушай! - сказал я. - Что это ты насчет ареста? Ты уверен, что тебя
арестуют? Извини, дядя, но что ты натворил?
- Разве я тебе не сказал?
- Да, но за это тебе ничего особенного не грозит. Тебя только заставят
дать остальные показания.
Некоторое время он молчал. Потом заговорил, с трудом произнося слова:
- Нет, это похуже. Я кое-что натворил... Они обязательно докопаются.
Собственно, они уже знают.
- Что?
- Написал кое-что... Натворил.
Должно быть, впервые в жизни он испытывал стыд и впервые имел столь
пристыженный вид. Глядя, как ему тяжко, я почувствовал раскаяние.
- Все мы кое-что натворили, - сказал я. - Это входит в игру, на которую
нас толкает жизнь. Если тебя собираются арестовать, а тебе нечем крыть...
Тогда нельзя, чтоб тебя арестовали!
- Да. Отчасти поэтому я поехал в Ричмонд. Но я никогда не думал... -
Налитыми кровью глазами дядюшка смотрел на Крест-хилл. - Этот Виттенер
Райт... У него все было готово. У меня нет. Теперь ты знаешь, Джордж. Вот
в какой я попался капкан.
Воспоминание о дяде, каким он был тогда у ограды, сохранилось отчетливо
и ясно. Помню, он говорил, а я слушал, и мысли мои текли своим чередом.
Помню, как росла во мне жалость и нежность к этому бедняге, убеждение, что
я должен во что бы то ни стало ему помочь. Но потом снова все
расплывается. Я приступил к делу. Я уговорил дядю довериться мне, тут же
составил план и начал действовать. По-моему, чем энергичнее мы действуем,
тем хуже запоминаем, и в той мере, в какой наши душевные порывы
претворяются в конкретные замыслы и дела, они перестают удерживаться в
памяти. Знаю лишь, что я решил немедленно увезти дядюшку, воспользовавшись
"Лордом Робертсом Бета". За дядей, конечно, скоро начнут охотиться, и мне
казалось небезопасным удрать в Европу обычным путем. Я должен был
придумать - и побыстрее - способ как можно более неприметно оказаться на
той стороне пролива. К тому же мне очень хотелось совершить хотя бы один
полет на моем воздушном корабле. Я рассчитывал, что нам удастся перелететь
через пролив ночью, бросить "Лорда Робертса Бета" на произвол судьбы,
появиться в Нормандии или Бретани уже в качестве туристов-пешеходов и
таким образом скрыться. Такова, во всяком случае, была моя основная идея.
Я отослал Котопа с какой-то ненужной запиской в Уокинг: мне не хотелось
запутывать его - и отвел дядюшку в шале. Потом я пошел к тете Сьюзен и
чистосердечно признался во всем. Она восхитила меня своим самообладанием.
Мы безжалостно взломали замки в дядюшкиной спальне. Я достал пару
коричневых башмаков, спортивный костюм и кепи - вполне благовидную
экипировку для пешехода - и небольшой ягдташ для дорожного имущества; я
взял также широкое автомобильное пальто и несколько пледов в добавление к
тем, которые были у меня в шале. Я прихватил еще флягу бренди, а тетя
Сьюзен наготовила сандвичей. Не помню, чтобы появлялся кто-нибудь из слуг,
а где она раздобыла эти сандвичи, я позабыл. Впоследствии я не раз думал о
том, как задушевно мы с ней беседовали во время этих приготовлений.
- Что он сделал? - спросила она.
- А ты не рассердишься, если узнаешь?
- Слава богу, меня уже ничем не удивишь!
- Думаю, что подлог.
Наступило недолгое молчание.
- Ты сможешь тащить этот узел? - спросила она.
Я поднял узел.
- Женщины не уважают закон, - сказала тетя Сьюзен. - Он слишком глуп...
Сперва позволяет делать невесть что. А потом вдруг осадит! Как сумасшедшая
нянька ребенка.
Она вынесла мне на темную аллею несколько пледов.
- Они подумают, что мы пошли гулять при луне, - сказала она, кивнув в
сторону дома. - Интересно, что они думают о нас, преступниках...
Словно в ответ, раздался гулкий звон. Мы вздрогнули от неожиданности.
- Ах вы, мои милые! - сказала она. - Это гонг к обеду... Если бы я хоть
чем-нибудь могла помочь моему медвежонку, Джордж! Подумать только, он
теперь там, и глаза у него воспаленные, сухие. Я знаю: один мой вид
раздражает его. Чего я только не говорила ему, Джордж! Если бы я знала, я
позволила бы ему завести себе целый омнибус этих Скримджор. Я его
изводила. Он раньше никогда не думал, что я серьезно... Во всяком случае,
что смогу, я сделаю.
Что-то в голосе тети заставило меня обернуться, и при лунном свете я
увидел на ее лице слезы.
- А она могла бы помочь? - спросила тетя вдруг.
- Она?
- Та женщина.
- Боже мой! - воскликнул я. - Помочь, она! Да и разве можно тут помочь?
- Повтори, что я должна делать, - попросила тетя Сьюзен после недолгого
молчания.
Я снова сказал ей, как поддерживать связь с нами и чем, по моим
соображениям, она могла бы помочь. Я уже дал ей адрес адвоката, которому
до некоторой степени можно было доверять.
- Но ты должна действовать самостоятельно, - убеждал я. - Грубо говоря,
идет драка. Хватай для нас все, что сумеешь, и удирай за нами при первой
возможности.
Тетя кивнула.
Она дошла до шале, в нерешительности задержалась на минуту и повернула
назад.
Когда я вошел, дядя был в гостиной, он сидел в кресле, поставив ноги на
решетку газовой печки, которую он зажег; теперь он был слегка пьян от
моего виски, вконец измучен душой и телом и уже начинал малодушничать.
- Я позабыл свои капли, - сказал он.
Он переодевался медленно и с неохотой. Я должен был припугнуть его,
чуть ли не тащить к воздушному кораблю и уложить на плетеную площадку. Без
посторонней помощи я оторвался от земли неловко; мы поползли, царапая
крышу ангара, и согнули лопасть пропеллера, и некоторое время я висел над
моим аппаратом, а дядя даже не протянул мне руки, чтобы помочь взобраться.
Если бы не якорное приспособление Котопа - нечто вроде якоря, наподобие
трамвайной дуги, скользящего по рельсу, - нам бы так и не удалось
взлететь.
Отдельные эпизоды нашего полета на "Лорде Робертсе Бета" не
укладываются в каком-нибудь последовательном порядке. Думать об этой
авантюре - все равно что наугад вытаскивать открытки из альбома.
Вспоминается то одно, то другое. Мы оба лежали на плетеной платформе - на
"Лорде Робертсе Бета" не было изысканных приспособлений аэростата. Я лежал
впереди, а дядя за мной, так что вряд ли у него могли быть какие-нибудь
зрительные впечатления от нашего полета. Сетка между стальными тросами не
давала нам скатиться. Встать мы никак не могли бы: мы должны были или
лежать, или ползать на четвереньках по плетенке. Посредине корабля были
перегородки из ватсоновского аулита; я поудобнее уложил между ними дядюшку
и закутал его пледами. На мне были сапоги и перчатки из тюленьей кожи, а
поверх спортивного костюма я надел меховое автомобильное пальто; мотором я
управлял при помощи бауденовских тросов и рычагов, которые находились в
передней части корабля.
Первые впечатления той ночи - это тепло озаренные луной ландшафты
Сэррея и Сэссекса, быстрый, успешный полет, подъемы и снижения и потом
снова взлет к югу. Я не мог наблюдать за облаками, ибо мой воздушный
корабль заслонял их; я не видел звезд и не мог производить
метеорологических измерений, но знал, что ветер, дувший то с севера, то с
северо-востока, все усиливался, а так как вполне удачные расширения и
сжатия убедили меня в прекрасных летных качествах "Лорда Робертса Бета",
то я выключил мотор, чтобы сэкономить горючее, и моя махина поплыла по
ветру, а я всматривался в смутные очертания земли внизу. Дядюшка лежал
позади меня совсем тихо, он смотрел прямо перед собой и почти ничего не
говорил, и я был предоставлен собственным мыслям и впечатлениям.
Мои тогдашние мысли, все равно какие, давно уже изгладились из памяти,
а мои впечатления слились в одно неразрывное воспоминание о земле, как
будто лежавшей под снегом, и на ней были темные прямоугольники и белые
призрачные дороги, бархатисто-черные овраги, пруды и дома, в которых,
словно драгоценные камни, сверкали огни. Помню поезд, как огненная
гусеница, торопливо проползший внизу, - я отчетливо слышал стук колес. В
каждом городишке, на каждой улице горели фонари, и они казались рядами
светлых пуговиц. Я подошел совсем близко к Саут Даунс, неподалеку от
Льюиса, и в домах уже был погашен свет, люди легли спать. Мы покинули
землю немного восточное Брайтона, и к тому времени Брайтон уже крепко
спал, и ярко освещенная набережная обезлюдела. Я дал газовой камере
наполниться до предела и поднялся выше. Я люблю быть подальше от воды.
Мне не совсем ясно, что произошло той ночью. Я, кажется, вздремнул, а
дядя, по-видимому, спал. Помнится, раза два я слышал, как он возбужденно,
глухо разговаривал не то с самим собой, не то с воображаемыми судьями.
Одно несомненно: ветер круто изменил направление на восток, и нас понесло,
а мы и не подозревали, как сильно нас относит в сторону. Помню, какая
глупая растерянность овладела мною, когда я увидел рассвет над огромным
серым водным пространством внизу и понял, что дело неладно. Я был
настолько глуп, что лишь когда взошло солнце, заметил, куда кренятся шапки
пены внизу, и догадался, что мы попали в жестокий восточный шквал. Но даже
тогда я не повернул на юго-восток, а направил машину к югу, продолжая
лететь в направлении, которое неминуемо должно было привести нас к Уэссану
или в Бискайский залив. Я остановил мотор, предполагая, что нахожусь к
востоку от Шербурга, тогда как на самом деле был от него далеко на запад,
потом включил мотор снова. К вечеру на юго-востоке показался берег
Бретани, и только тогда я понял, насколько серьезно наше положение. Я
искал Бретань на юго-западе, а случайно обнаружил на юго-востоке. Я
повернул на восток и полетел против ветра, но, убедившись, что мне не
справиться с ним, поднялся на высоту, где, казалось, он не так бесился, и
попытался взять курс на юго-восток. Теперь я наконец понял, в какой мы
попали шквал. Я летел на запад, а временами меня, возможно, относило на
северо-запад со скоростью пятидесяти или шестидесяти миль в час.
Потом началось то, что, пожалуй, назовут битвой с восточным ветром. В
этих случаях говорят "битва", но, право, это почти столь же мало походило
на битву, как мирное вышивание. Ветер норовил отнести меня к западу, а я
старался, насколько возможно, уйти на восток, и чуть ли не двенадцать
часов он хлестал и раскачивал нас, впрочем, не так зверски, чтобы нельзя
было терпеть. Я надеялся, что ветер утихнет, а до тех пор мы удержимся в
воздухе где-то восточнее Финистера, и больше всего опасался, что кончится
горючее. Время тянулось томительно долго и даже располагало к раздумью;
нам не было холодно, и пока еще не очень хотелось есть; порою дядюшка
слегка ворчал, понемножку философствовал и жаловался, что у него
поднимается температура, но, помимо этого, мы почти не разговаривали. Я
устал, был угрюм и беспокоился главным образом за мотор. Мне очень
хотелось отползти назад, чтобы взглянуть на него. Я не решался сжать
газовую камеру из опасения потерять газ. Нет, это совсем не походило на
битву. Я знаю, в дешевых журнальчиках подобные случаи описывают в
истерических тонах. Капитаны спасают свои корабли, инженеры достраивают
мосты, генералы в состоянии лихорадочного возбуждения ведут бой, угощая
читателя малопонятными техническими терминами. Может быть, на некоторых
людей такие вещи действуют, но что касается правдивого изображения
действительности - а они на это претендуют, - то все это просто детский
лепет. У пятнадцатилетних школьников, восемнадцатилетних девиц и у
литераторов любого возраста, возможно, бывают такие истерические припадки,
но я убедился на собственном опыте, что самые волнующие сцены не так уж
сильно волнуют и в самые решающие минуты люди обычно не теряют голову.
В ту ночь мы с дядюшкой не испытывали никаких сильных ощущений, не
изрекали многозначительных сентенций. Мы отупели. Дядя застыл на своем
месте и жаловался на желудок, а иногда что-то отрывисто говорил о своих
делах и обличал Нийла - раза два он крепко его выругал, а я, не отдавая
себе отчета, переползал с места на место и кряхтел, и наша плетенка все
скрипела и скрипела, и ветер с нашей стороны хлопал в стенку газовой
камеры. И постепенно мы стали мерзнуть, хотя напялили на себя все, что
могли.
Я, по-видимому, дремал, и было еще совсем темно, когда я вдруг очнулся
и увидал где-то вдалеке мерцающий маяк, а за ним какой-то ярко освещенный
большой город, а проснулся оттого, что замолк мотор и опять нас относило
на запад.
Вот тут-то я почувствовал, что надо спасать жизнь. Увлекая за собой
дядю, я пополз вперед к шнурам выпускных клапанов и выпустил газ, и мы,
подобно неуклюжему планеру, стали падать вниз, приближаясь к какой-то
туманной, серой массе, - то была земля.
Очевидно, случилось еще что-то, о чем я позабыл. Я увидел Бордо, когда
было еще совсем темно, - огни города смутно отсвечивали во мраке, и я
убежден, что была еще ночь. А упали мы, несомненно, при холодном неверном
свете на заре. В этом я тоже не сомневаюсь. Да и Мимизан, вблизи которого
мы сели, находится в пятидесяти милях от Бордо, - те огни, что я заметил
раньше, были, по-видимому, огнями порта Бордо.
Помню, я отнесся к падению с каким-то странным безразличием, и мне
пришлось встряхнуться, чтобы управлять машиной. Впрочем, сама посадка была
довольно волнующей. Помню, нас долго волочило по земле, потом я с трудом
слез с плетенки, и, пока дядя, спотыкаясь, выпутывался из веревок и своих
пледов, порыв ветра подхватил "Лорда Робертса Бета", и дядя толкнул меня и
повалил на колени. Потом я вдруг осознал, что воздушная громадина, словно
разумное существо, высвобождается, чтобы удрать, и она легко подскочила
вверх. Я уже не мог дотянуться до каната. Помню, я бежал по колено в
соленой воде, безуспешно догоняя свой воздушный корабль, пока он медленно
набирал высоту и удалялся в сторону моря, и, только отчаявшись поймать
его, я понял, что это, в сущности, самый лучший выход. То падая, то
поднимаясь, "Лорд Роберте Бета" быстро пронесся над дюнами и скрылся за
рощицей потрепанных ветром деревьев. Потом он показался уже намного дальше
и, удаляясь с каждой минутой, взмыл ненадолго вверх и медленно опустился,
и больше я уже его не видел. Должно быть, он упал в море, пропитался
соленой водой и отяжелел, из него вышел газ, и он потонул.
Его так и не обнаружили, и не было никаких сообщений о том, что его
кто-нибудь видел после того, как он скрылся с моих глаз.
Мне трудно рассказать подробно и сколько-нибудь связно о том, как мы
летели через море, но я хорошо помню, что рассвет во Франции был ясный и
холодный. Перед моим мысленным взором возникают, словно я вижу их опять,
дюна за дюной, серые и холодные, с черным гребешком чахлой травы. Меня
вновь охватывает озноб холодного, ясного рассвета, и я слышу далекий лай
собак. И опять я задаю себе вопрос: "Что же делать?", - но я так
смертельно устал, что ничего не могу придумать.
Сначала я был поглощен заботой о дяде. Он весь дрожал, и я с трудом
поборол желание уложить его в удобную постель немедленно. Ведь я хотел,
чтобы мы появились в этой части земного шара, не привлекая к себе
внимания. Было бы слишком подозрительно, если бы мы явились к кому-нибудь
на рассвете, чтоб отдохнуть; пока не наступит день, мы должны оставаться
здесь, а потом всякий поверит, что мы запыленные в дороге пешеходы,
которые хотят где-нибудь закусить. Я отдал дяде большую часть оставшихся
бисквитов, опорожнил фляжку и посоветовал ему уснуть, но вначале было
очень холодно, хотя я и укутал его большим меховым одеялом.
Меня поразило его вдруг осунувшееся лицо и старческий вид, который
придавала ему седая щетина на подбородке. Он весь как-то съежился, дрожал
и кашлял; жевал он вяло, зато пил с жадностью и изредка тихонько
всхлипывал, и мне было его очень жалко. Но другого выхода у нас не было,
приходилось терпеть.
Солнце уже поднялось над лесом, и песок стал быстро нагреваться. Дядя
покончил с едой, руки его упали на колени, и он сидел с видом полнейшего
отчаяния и безнадежности.
- Я болен, - сказал он, - я чертовски болен! Я это чувствую всем
нутром!
Потом - для меня это было ужасно - он закричал:
- Мне надо лечь в постель. Мне надо лечь в постель... а не летать! - И
он вдруг расплакался.
Я встал.
- Спи, старина! - сказал я, затем снял с дяди одеяло, расстелил на
земле и снова его закутал.
- Все это, может быть, и прекрасно, - протестовал он, - но я не так
молод, чтобы...
- Подними голову, - прервал я и положил ему под голову рюкзак.
- Они нас поймают - все равно, что здесь, что в гостинице, -
пробормотал он и затих.
Спустя некоторое время я увидел, что он уснул. Он дышал с каким-то
странным хрипом и то и дело кашлял. Я тоже окоченел и измучился и,
возможно, задремал. Теперь я уже не помню. Помню только, что сидел возле
дяди, казалось, целую вечность, слишком усталый, чтобы о чем-нибудь думать
в этом песчаном безлюдье.
Никто к нам не подошел, ни одна живая душа, хотя бы собака. Наконец я
взял себя в руки, понимая, что не стоит делать вид, будто в нашем
появлении здесь нет ничего необычного, и мы поплелись по вязкому песку к
ферме с таким трудом, словно все небо свинцовой тяжестью легло нам на
плечи. Я старался говорить по-французски еще хуже, чем говорил на самом
деле, чтобы казалось правдоподобным, что мы пешеходы из Биаррица, сбились
с дороги и нас застигла ночь на побережье. Все обошлось как нельзя лучше,
мы выпили спасительного кофе и раздобыли повозку, в которой добрались до
небольшой железнодорожной станции. Дяде становилось все хуже. Я довез его
до Байоны, где он отказался есть, и ему стало очень плохо; потом,
дрожащего и обессилевшего, я повез его в пограничный городок Люзон Гар.
Я нашел скромную гостиницу с двумя небольшими спальнями, которую
содержала приветливая женщина-баска. Я уложил дядю в постель и не отходил
от него всю ночь; проспав часа два, он проснулся в жестокой лихорадке,
бредил, проклинал Нийла и без конца твердил какие-то нескончаемые и
непонятные цифры. Явно требовалось вмешательство врача - и утром врача
позвали. Это был молодой человек из Монпелье, он только начинал
практиковать, изъяснялся загадочно, употреблял модные медицинские термины,
и толку от него было мало. Он говорил о холоде и простуде, гриппе и
пневмонии и дал кучу подробнейших и сложных наставлений... Из всего этого
я понял, что должен позаботиться о специальном уходе и больничных
условиях. Во второй спальне я водворил сестру-монахиню, а себе снял
комнату в четверти мили - в гостинице Порт де Люзон.
Я подвожу рассказ к тому, что волею судеб этот удивительный уголок, где
мы нашли себе прибежище, стал местом упокоения моего дядюшки. Мне
вспоминаются Пиренеи, синие холмы, озаренные солнцем домики, старинный
люзонский замок и шумная порожистая река, отчетливо вижу темную душную
комнату, окна в которой монахиня и хозяйка сговорились не открывать, с
вощеным полом, кроватью под балдахином, типично французским камином и
креслами, бутылками из-под шампанского, грязными тазами, измятыми
полотенцами и пакетиками порошков на столике. И на кровати, в душном,
тесном пространстве за пологом, словно возведенный на престол и
отгороженный от мира, мой дядюшка лежал или сидел, корчился и беспокойно
метался, сводя последние счеты с жизнью. И чтобы с ним поговорить или
взглянуть на него, надо было подойти и откинуть край полога.
Обыкновенно он сидел, прислонясь к подушкам, - так ему легче было
дышать. Уснуть ему почти не удавалось.
Смутно вспоминаю бессонные ночи, утренние часы и дни, проведенные у его
кровати, помню, как суетилась монахиня, кроткая и добрая и такая
беспомощная, и какие невообразимо грязные были у нее ногти. Всплывают и
исчезают и другие фигуры, но чаще всех доктор - молодой человек, совсем в
стиле рококо, с тонкими восковыми чертами лица, маленькой заостренной
бородкой, длинными черными вьющимися волосами, огромным, как у
какого-нибудь поэтишки, галстуком и в костюме для велосипедной езды.
Непонятно почему, ясно и отчетливо остались в памяти хозяйка гостиницы и
семья испанцев, которые опекали меня, готовили мне совершенно изумительные
обеды, супы и салаты, цыплят и необыкновенные сласти. Все они были милые,
симпатичные люди. И все время я старался незаметно раздобывать английские
газеты.
Эти мои воспоминания связаны прежде всего с дядюшкой.
Я старался показать, каким он был во все периоды своей жизни, - молодой
аптекарь в Уимблхерсте, захудалый фармацевт на Тотенхем-Корт-роуд,
авантюрист в пору рождения Тоно Бенге, нелепый, самоуверенный плутократ. А
теперь мне предстоит рассказать, как изменился он, когда на него
надвинулась тень близкой смерти: я вижу чужое, заросшее бородой лицо с
обвислой кожей, желтое, блестящее от пота, широко раскрытые и тусклые
глаза, тонкий, заострившийся нос. Никогда он не казался таким маленьким.
Напрягая голос и все же чуть слышно, он говорил о великих делах, о том,
для чего он жил и к чему пришел. Бедняга! Эти последние дни словно бы и не
связаны со всей его прежней жизнью. Как будто он выкарабкался из развалин
своей карьеры и огляделся, прежде чем умереть. По временам он переставал
бредить и голова у него была совсем ясная.
Он был почти уверен, что умирает, и это в какой-то степени избавляло
его от бремени забот. Не придется больше встречаться с Нийлом, не надо
удирать или прятаться, не надо ждать наказания.
- Грандиозная была карьера, Джордж, - сказал он, - но как хорошо
отдохнуть. Хорошо отдохнуть!.. Хорошо отдохнуть!
Больше всего он думал и говорил о прошлом, о своей карьере, и обычно -
я рад вспомнить об этом - "чувствовалось, что он ею доволен и вполне
одобряет. В бреду он даже был как-то чересчур доволен собой и своим
недавним великолепием. Бывало, теребит простыню и, уставившись в
пространство, еле внятно, прерывисто бормочет.
- Что за громадное здание, эти башни под шапками облаков, эти воздушные
шпили?.. Илион. Вознесся в са-а-мое небо. Илионский дворец, резиденция
одного из наших, одного из наших великих князззей торговли... Терраса над
террасой. До самых небес... Империя, каких не знал Цезарь... Великий поэт,
Джордж. Империи, каких не знал Цезарь... И совершенно под новым
руководством... Сила... Миллионы... Университеты... Он стоит на террасе -
на верхней террасе, - управляет... управляет... у глобуса... управляет...
торговлей.
Иногда трудно было понять, где кончается разумная речь и начинается
бред. Обнажились скрытые пружины его жизни, тщеславные мечты. Порой мне
кажется, что всякий человек наедине с собой склонен распускаться, словно
какой-нибудь неряха, который весь день ходит немытый и нечесаный и
приводит себя в порядок, когда случается быть на людях. Я подозреваю, что
все невысказанное, скрытое в нашей душе таит в себе нечто
расплывчато-бредовое и безумное. И, конечно, слова, которые срывались с
воспаленных, страдальческих губ дяди над щетинистой седой бородой,
отражали только его мечтания и бессвязные фантазии.
Иногда он бредил Нийлом, грозил ему.
- Что он вложил? - спрашивал он. - Думает улизнуть от меня. Если я до
него доберусь... Разззорение. Разззорение. Можно подумать, что я взял его
деньги.
А иногда он возвращался к нашему полету.
- Слишком долго, Джордж, слишком долго и слишком холодно. Я слишком
стар... слишком стар... для таких вещей... Ты же не спасешь меня - ты меня
убиваешь.
Под конец стало ясно, что наше инкогнито раскрыто. Пресса и особенно
газеты, принадлежащие Буму, подняли настоящую травлю, на розыски были
посланы специальные агенты, и хотя, пока дядюшка был еще жив, ни один из
этих эмиссаров до нас не добрался, уже слышались раскаты бури. Наша
история попала и во французскую печать. Люди стали смотреть на нас с
любопытством, и в маленькой ничтожной борьбе, которая велась за пологом в
душном пространстве, приняли участие новые лица. Молодой доктор настаивал
на консультации, из Биаррица приехал автомобиль, и ни с того ни с сего к
нам вторгались какие-то странные люди с рыскающим взглядом, задавали
вопросы и предлагали помощь. Ничего не было сказано, но я видел, что нас
больше не считают обыкновенными туристами среднего достатка; когда я шел
по улице, у меня было такое чувство, будто за мной зримо, как тень,
следует престиж финансиста и скандальная слава преступника. В гостинице
появлялись с расспросами какие-то местные жители, дородные и
преуспевающие, предложил свои услуги люзонский священник, люди заглядывали
к нам в окна и не спускали с меня глаз, когда я уходил или проходил мимо;
потом из соседнего городка Сен-Жан де-Поллак на нас налетали, как вороны,
добродетельные, но решительные маленький английский священник и его
любезная расторопная супруга, по англиканскому обычаю в черном с головы до
пят.
Священник, суетливое, упрямое существо, с редкой бородкой, в очках, с
красным носом пуговкой, в черном поношенном облачении, был одним из тех
странных типов, которые разъезжают по заброшенным провинциальным
городишкам Англии или же на договорных условиях выполняют обязанности
священника в гостиницах за границей. Он был просто потрясен финансовым
могуществом моего дяди и собственной догадливостью: он п...
