Герберт Уэллс. Тоно Бенге
страница №10
...орю это не из желания оправдаться, не скрываю, что был директоромвсех трех этих компаний и, должен сознаться, не знал и не хотел знать,
того, что следовало знать, занимая этот пост. Заканчивая свой финансовый
год, каждая из этих компаний оказывалась платежеспособной, так как
продавала одной из своих сестер крупные пакеты акций и из вырученных денег
оплачивала дивиденды. А я сидел за столом и со всем соглашался. Так мы
удерживали в равновесии наш радужный, до отказа раздувшийся мыльный
пузырь...
Теперь вы, надо думать, понимаете, за какие великие услуги наше
фантастически устроенное общество одарило дядюшку несметным богатством,
властью и неподдельным уважением. Это все была баснословная плата за
смелую выдумку, награда за единственную реальность человеческого бытия -
иллюзию. Мы ведь оделили людей надеждой и прибылью, и волна оживления и
доверия подхватила и понесла их севшие на мель дела.
- Мы создаем веру, Джордж, - сказал однажды дядюшка. - Вот что мы
делаем. И, ей-богу, надо продолжать в том же духе. Мы занимаемся этим с
тех самых пор, как я заткнул пробкой первую бутыль Тоно Бенге.
Вернее было бы сказать, не создаем, а фабрикуем! И все же, скажу я вам,
в известном смысле он был прав. Без доверия нет цивилизации, только
благодаря ему мы можем держать деньги в банке и выходить на улицу без
оружия. Банк, хранящий деньги, или полисмен, поддерживающий порядок в
уличной сутолоке, - это блеф, лишь немного менее дерзкий, чем затеи моего
дядюшки. Если бы от банков потребовали четверть доли того, что они берутся
обеспечить, они тотчас оказались бы несостоятельными. Вся эта наша
современная торгашеская, не признающая платежей наличными цивилизация, -
штука столь же непрочная и ненадежная, как сновидение. Трудится в поте
лица своего великое множество людей, все гуще становится сеть железных
дорог, в самое небо вздымаются города и расползаются вдаль и вширь,
открываются шахты, шумят заводы, ревет пламя в литейных, пароходы бороздят
океан, заселяются новые земли, - и по этому деятельному, созидающему миру
расхаживают богатые собственники, все им подвластно, все к их услугам;
самоуверенные, они и нас заставляют в них поверить, собирают нас,
соединяют, и поневоле, сами того не ведая, мы становимся членами одного
братства. Я изобретаю и проектирую свои двигатели. Развеваются флаги,
рукоплещут толпы, заседают парламенты. Но, право же, порой мне кажется,
что вся эта нынешняя коммерческая цивилизация ничуть не лучше деятельности
моего злополучного дядюшки - тот же мыльный пузырь уверений и обещаний,
который все раздувается, становится все эфемернее; так же неосновательны
расчеты, так же ненадежны дивиденды, так же смутна и давно забыта конечная
цель, и, быть может, нашу цивилизацию так же неудержимо несет к какой-то
грандиозной катастрофе, как несло моего дядюшку к трагической развязке его
блистательной карьеры...
Так мы преуспевали и четыре с половиной года жили жизнью, в которой
неразличимо переплелись реальность и фантастика. Пока нас не подвела наша
же собственная недальновидность, мы разъезжали в самых великолепных
автомобилях по вполне реальным шоссе, привлекали к себе всеобщее внимание
и держались с достоинством в самых блестящих домах, стол у нас всегда был
роскошный, а ценные бумаги и деньги нескончаемым потоком лились в наши
карманы. Сотни тысяч мужчин и женщин низко кланялись нам, оказывали нам
почет и уважение, отдавали нам свой труд; стоило мне сказать слово - и мои
ангары и мастерские разрастались, и с неба устремлялись мои аэропланы и
распугивали чибисов в низинах; стоило дядюшке махнуть рукой - и вот ему
уже принадлежит "Леди Гров" со всеми своими рыцарскими преданиями и
вековым покоем; новый взмах руки - и архитекторы хлопочут над проектом
огромного дворца в Крест-хилле, который так и не был достроен, и к услугам
дядюшки уже целая армия рабочих, из Канады везут голубой мрамор, из Новой
Зеландии - строевой лес; и под всем этим, представьте, просто-напросто
ничего нет, одни лишь вымышленные ценности, столь недолговечные, как
золото радуги в небе.
Мне случается нередко проходить мимо отеля Хардингем, и я искоса
поглядываю через громадную арку во двор на фонтан и зеленый папоротник и
думаю о тек далеких днях, когда я был чуть ли не в самом центре этого
нашего водоворота алчности и предприимчивости. Снова вижу бледное,
напряженное лицо дядюшки, слышу, как он ораторствует, как принимает
решения, взяв себе за образец Наполеона, "хватает за рога", "бьет
наверняка", "берет на испуг", "ловит удачу". Ему особенно полюбилась эта
последняя поговорка. Под конец, что бы он ни затеял, все у него так и
получалось; раз - и готово, поймал удачу!..
Каких только чудаков не заносило к нам! Среди прочих появился и
Гордон-Нэсмит, своеобразнейшая фигура, полумечтатель-полуавантюрист; ему
суждено было втянуть меня в самое нелепое из всех моих приключений, в
авантюру с островом Мордет, и по его милости мои руки, как говорится,
обагрились кровью. Удивительное дело, этот памятный случай очень мало
тревожит мою совесть, зато неизменно волнует воображение. Об острове
Мордет подробно сообщалось в правительственном отчете, и сообщения эти
были весьма далеки от правды; и до сих пор есть веское основание не
раскрывать всей правды, но благоразумие не позволяет мне начисто умолчать
об этом.
Я и сейчас живо помню, как Гордон-Нэсмит появился в дядином кабинете, в
его святая святых, - длинный, дочерна загорелый, в спортивном костюме,
лицо узкое, как лезвие ножа, с резкими, заостренными чертами и одним
выцветшим голубым глазом, впадину на месте второго плотно прикрывало
опущенное веко; помню, как, изо всех сил стараясь казаться непринужденным,
он рассказывал нам фантастическую историю об огромной груде куапа, который
валяется то ли заброшенный, то ли никому не известный на берегу острова
Мордет среди побелевших, высохших мангров и черного солоноватого ила.
- Что это еще за куап? - спросил дядюшка, когда Нэсмит в четвертый раз
произнес это слово.
- Аборигены называют его не то куап, не то куаб, не то куабб, - был
ответ. - У нас с ними были не такие уж хорошие отношения, чтобы разобрать,
как это произносится. Но там есть что взять. Они этого не знают. Никто не
знает. Я добрался до этого гиблого места в пироге, один. Слуги не хотели
туда плыть, а я сделал вид, что изучаю растительность...
В первую же минуту Гордон-Нэсмит попытался поразить наше воображение.
- Слушайте, - провозгласил он, входя, и плотно прикрыл за собой дверь.
- Хотите вы двое выложить шесть тысяч, если вам подвернется случай
заработать чистых полторы тысячи процентов годовых, - да или нет?
- У нас таких случаев сколько угодно, - сказал дядя; его сигара
воинственно подскочила вверх, он протер очки и откинулся на стуле. - Мы
предпочитаем верных двадцать.
У Гордон-Нэсмита был горячий нрав. Я понял это по тому, как он сдвинул
брови и выпрямился, и поспешил вмешаться.
- Не верьте, - сказал я, прежде чем он успел вымолвить хоть слово. - Вы
- это совсем другое дело, я про ваши книги наслышан. Мы очень рады, что вы
пришли к нам. Черт побери, дядя! Ведь это Гордон-Нэсмит! Садитесь. Так что
там? Минералы?
- Куап, - сказал Гордон-Нэсмит, уставив в меня свой единственный глаз.
- Груды куапа.
- Груды, - негромко повторил дядя, и очки его, и всегда-то сидевшие
криво, совсем перекосились.
- Вам бы только в бакалейной лавочке торговать! - презрительно бросил
Гордон-Нэсмит, уселся и взял сигару из дядюшкиного ящика. - Зря я к вам
пришел! Но раз уж я здесь... Так вот, прежде всего о куапе. Куап, сэр, -
это самое радиоактивное вещество на свете. Вот что такое куап! Это
охваченная разложением масса грунта, содержащего в себе тяжелые металлы:
полоний, радий, торий, церий, - есть там и неизвестные элементы. В том
числе штука, которая пока что называется "Икс-к". Из них там получилась
сплошная каша, что-то вроде гниющего песка. Что это такое, как оно
образовалось, я не знаю. Похоже, что там забавлялось какое-нибудь дитя
исполина. Там две кучи - одна небольшая, другая - огромная, и на много
миль вокруг все загублено, выжжено, мертво. Стоит вам туда прийти - и куап
ваш. Вам остается его взять - только и всего.
- Выглядит недурно, - сказал я. - А есть у вас образцы?
- А как же! Можете получить сколько угодно, хоть две унции.
- Где они?
Он насмешливо и испытующе посмотрел на меня своим голубым глазом.
Некоторое время он курил и парировал мои вопросы, не вдаваясь в
подробности, потом стал рассказывать более связно. Я слушал его и видел
перед собой странный, забытый богом и людьми клочок атлантического
побережья, длинные, извилистые протоки, которые разветвляются, расходятся
во все стороны и несут тяжелый, вязкий ил и грязь в океан, и все это
растворяется в грохочущем прибое и оседает на густо переплетенных
водорослях, чьи мохнатые когти таятся в глубоких мерцающих водах. Там
удушающая жара, тяжелый, недвижный воздух насыщен запахом гниющих
растений, и вдруг зеленая стена расступается - и перед тобою кусок голой
земли; по краю торчат иссохшие, белые, точно кость, стволы деревьев, до
самого горизонта распахнулась яркая синь океана, ослепительно блещет
прибой, и так пустынна эта мертвая полоса ила и грязной гальки и
выбеленного солнцем, иссеченного волнами песка... Немного подальше, среди
сожженных, мертвых трав, стоят пустые хижины на сваях, - пустые потому,
что всякий, кто проведет здесь два месяца, обречен на смерть; его
изгложет, как проказа, неведомый недуг. Навесы обрушились, столбы и доски,
источенные червями, покосились, осели, но по настилу, хотя и не без риска,
все еще можно пройти. И посреди всего этого, под нависшей, острой скалой,
которая разрезает надвое мертвый берег, торчат, словно спины двух лежащих
кабанов, две неуклюжие продолговатые кучи, одна небольшая, другая
огромная, - это куап!
- Там он и лежит, - сказал Гордон-Нэсмит. - И если уж он вообще
чего-нибудь стоит, так ему цена три фунта за унцию. Две большие кучи, он
гнилой, мягкий, греби лопатой и вези, там его тонны.
- Откуда он там взялся?
- Бог его знает!.. Но он там лежит, остается только взять его. Взять, а
не купить: в тех местах не с кем торговать. В тех местах только и ждут
доброго дядю, который откроет их богатства и заберет оттуда. Там он лежит
и ждет хозяина.
- А разве нельзя было все же как-нибудь сговориться с аборигенами?
- Они для этого слишком тупы. Надо просто прийти и взять. Вот и все.
- А если попадешь к ним в лапы?
- Все может быть. Но только они не слишком опасные противники.
Мы стали подробно обсуждать, насколько велик этот риск.
- Нет, им меня не поймать, я всегда от них удеру, - заявил
Гордон-Нэсмит. - Дайте мне яхту, больше мне ничего не надо.
- А если вас все-таки поймают? - усомнился дядя.
Мне кажется, Гордон-Нэсмит воображал, что стоит рассказать нам про
куап, и мы тут же выложим ему чек на шесть тысяч фунтов. Рассказ был
интересен, но чека мы не выложили. Я поставил условием, что он даст
образцы своего куапа для исследования, и он нехотя согласился. Я думаю, он
предпочел бы, чтобы я не проверял их. Он чуть было не сунул руку в карман,
и этот жест убедил нас, что образец при нем, но в последнюю секунду он
решил повременить и не предъявлять его. Видно, этот человек не был склонен
к откровенности. Ему не хотелось давать нам образцы, и он не пожелал
указать нам, где же находится этот его остров Мордет, а лишь предоставил
для догадок пространство радиусом в триста миль. Он не сомневался, что
тайне его нет цены, но понятия не имел, насколько откровенным можно быть с
деловыми людьми. И вот, желая выиграть время и поразмыслить, он повел
разговор о другом.
Он был отличный рассказчик. Он рассказывал о голландской Ост-Индии и о
Конго, о португальской Восточной Африке и Парагвае, о малайцах и богатых
китайских купцах, о даяках и неграх и о распространении магометанства в
современной Африке. И, рассказывая, он все время прикидывал, способны мы
ввязаться в такую авантюру или нет. Сколько видел этот человек, какая
смесь племен и лиц: неотомщенные убийства и поразительные обычаи,
торговля, которая не признает никаких законов, ни божеских, ни
человеческих, и черное вероломство, свирепствующее в восточных гаванях и
проливах, которых не сыщешь на карте. Я слушал его, и уютный дядюшкин
кабинет показался мне мал и тесен, а все наши дела - чересчур трезвыми и
скучными.
Ни я, ни дядя не были за границей, если не считать нескольких заурядных
поездок в Париж; наш мир ограничивался Англией, и места, откуда вывозили
добрую половину сырья для наших товаров, казались нам столь же далекими,
как сказочное царство фей или Арденнский лес. Но в тот день благодаря
Гордону-Нэсмиту эти неведомые страны стали для нас, для меня, во всяком
случае, такими реальными и близкими, словно я когда-то уже видел их, но
забыл и вот теперь опять вспомнил.
А прощаясь, он достал свой образец, комок темной глины с вкрапленными в
него коричневатыми крупинками; комок лежал в стеклянной баночке, обернутой
свинцовой бумагой и куском фланели, помнится, красной, я знаю, в народе
считают, будто цвет этот удваивает все таинственные свойства фланели.
- Не дотрагивайтесь до него, - сказал Гордон-Нэсмит. - Он разъедает
тело.
Я отнес куап Торолду, он сделал самый точный по тем временам анализ и
был совершенно потрясен, обнаружив два новых элемента, которые потом
тщательно исследовал. Он окрестил их и впоследствии посвятил им научную
статью, но в ту пору Гордон-Нэсмит и слышать не хотел, чтобы мы предавали
гласности какие бы то ни было сведения о его находке; он пришел в ярость и
безжалостно обрушился на меня уже за одно то, что я показал образец
Торолду.
- Я думал, вы сами сделаете анализ, - сказал он со свойственной
непосвященным трогательной уверенностью, что любой ученый знает толк во
всех областях науки.
Я навел кое-какие справки в коммерческом мире и даже после этого должен
был признать, что Гордон-Нэсмит не так уж преувеличивает, уверяя, будто
его куапу цены нет. В ту пору Кэйперн еще не успел открыть ценные свойства
канадия и использовать его для своей нити накаливания, но уже церий и
торий, содержавшиеся в куапе, одни принесли бы нам немалые деньги, так как
они шли на производство входящих тогда в моду кэйперновых калильных сеток.
И все же нас одолевали сомнения. Да, сомнений было немало. Долго ли еще
будут в ходу эти калильные сетки? Сколько они потребуют тория, не говоря
уже о церии? Допустим, потребность будет настолько велика, что нам есть
расчет нагрузить куапом целый корабль, - тогда возникают новые сомнения.
Действительно ли весь куап так же хорош, как образец? И верно ли, что
запасы его так велики, как рассказывал Нэсмит? А вдруг он просто фантазер?
И, наконец, если даже и Гордон-Нэсмит и его находка окажутся на высоте,
удастся ли нам завладеть куапом? Ведь он - на чужой земле. Да и
подступиться к нему страшно. Как видите, в этом рискованном предприятии
всевозможные сомнения возникали на каждом шагу.
Все же мы некоторое время обсуждали план Гордон-Нэсмита, хотя, кажется,
слишком испытывали при этом его терпение. И вдруг он исчез из Лондона, и
полтора года о нем не было ни слуху ни духу.
Дядюшка сказал, что ничего другого он и не ожидал, и когда
Гордон-Нэсмит наконец снова появился и как бы случайно упомянул, что он
ездил в Парагвай по своим личным делам (видимо, тут не обошлось без
женщины), переговоры об экспедиции за куапом пришлось начинать с самого
начала. Дядюшка настроен был весьма скептически, но о себе я этого сказать
не могу. Должно быть, меня увлекала экзотическая сторона этого дела. Но до
открытия Кэйперна ни у меня, ни у дяди и в мыслях не было отнестись к
этому с полной серьезностью...
Рассказ Нэсмита завладел моим воображением, словно крохотный яркий блик
тропического солнца, упавший на серую повседневность нашей деловой жизни.
Я старался удержать его, пользуясь тем, что Гордон-Нэсмит время от времени
появлялся в Англии. Мы встречались еще и еще, и всякий раз я подогревал
свою фантазию. Мы завтракали с ним в Лондоне, или он приезжал в Крест-хилл
посмотреть мои планеры и строил проекты, как бы опять добраться до этого
куапа - одному или, может быть, вдвоем со мной. Порой все это казалось нам
сказкой, игрой воображения. Но тут Кэйперн открыл свою "идеальную нить
накаливания", и мы разом перестали сомневаться в том, что куап - это
вполне реальная, настоящая ценность. Для нити накаливания нужно пять
процентов канадия, который только недавно выделили из одной разновидности
редкого минерала рутилия, в другом виде о нем до сих пор не знали. Но
Торолду было еще известно, что канадий входит в состав таинственного комка
глины, который я ему приносил для анализа, а я знал, что это одна из
составных частей куапа. Я поговорил с дядей, и мы тотчас принялись за
дело.
Как мы выяснили, Гордон-Нэсмит все еще не знал, что куапу теперь совсем
другая цена, все еще думал, что радий имеет ценность лишь как материал для
научных экспериментов и что самое ценное в куапе - редкий в природе церий,
он связался с одним своим родичем по фамилии Поллак, произвел какую-то
необыкновенную операцию со страхованием жизни и на вырученные деньги купил
бриг. Мы немедленно вмешались, выложили три тысячи фунтов - и страховой
полис Нэсмита и все участие Поллака в этой истории развеялось как дым,
если не считать того, что, к моему великому сожалению, он остался
совладельцем брига и тайны куапа. Однако во взаимосвязь канадия и
идеальной нити он не был посвящен. Мы горячо поспорили, зафрахтовать ли
пароход или отправиться на этом самом бриге, и, подумав, решили, что
парусное судно будет меньше бросаться в глаза в таком предприятии, которое
в конце концов, говоря откровенно, иначе, как кражей, не назовешь.
Но это было одно из последних наших предприятий перед тем, как нас
постигла катастрофа, и о нем речь впереди.
Вот как случилось, что в круг наших деловых интересов вошел куап -
вошел, как сказка, и стал явью. Он становился день ото дня реальнее и
наконец стал подлинной реальностью, и вот я увидел своими глазами груды,
которые уже давно рисовались моему воображению, и снова ощутил под
пальцами зернистую и вместе с тем мягкую массу, напоминающую отсыревший
сахарный песок, смешанный с глиной, и в этой массе таилась некая
загадочная сила...
Надо самому испытать это, чтобы понять.
С чем только не приходили к дяде в Хардингем, чего только ему не
предлагали! Гордон-Нэсмит стоит особняком лишь потому, что он в конце
концов сыграл свою роль в нашем крушении.
Столько предложений сыпалось на нас, что порой мне казалось, словно
целый мир человеческой мысли, таланта, энергии готов продаться нам за наши
реальные и воображаемые миллионы. Оглядываясь назад, я и сам не могу
понять, почему нам так везло да и было ли это все на самом деле. Мы
проделывали самые невероятные вещи; теперь мне кажется безумием и
нелепостью, что в столь важных областях человеческой деятельности волен
распоряжаться, если ему вздумается, любой богатый предприниматель. Я не
раз с удивлением убеждался, что в наше время именно от денег зависит,
какие мысли и факты станут достоянием широкой публики. Среди многих других
затей дядюшка во что бы то ни стало хотел купить "Британскую медицинскую
газету" и "Ланцет" и поставить их, как он выражался, на современные
рельсы, а когда издатели воспротивились, он некоторое время грозился
организовать конкурирующее издание. Что и говорить, это была в своем роде
блестящая мысль: мы получили бы возможность по своему усмотрению
вмешиваться в методы лечения чуть ли не всех болезней, и, право, кажется,
вся медицина должна была оказаться в наших руках. Я все еще удивляюсь и до
самой смерти не перестану удивляться, что подобные дела возможны в
современном государстве. Если эта затея и не удалась моему дядюшке, ее
сможет осуществить кто-нибудь другой. Но даже если бы он и захватил оба
еженедельника, сомневаюсь, подошел ли бы им его своеобразный стиль.
Слишком заметной оказалась бы перемена в самом направлении журналов.
Нелегко бы ему было выдержать их достойный тон.
И, конечно, он не сумел поддержать достоинство "Священной рощи" -
солидного критического органа, который он, не упустив случая, купил за
восемьсот фунтов. Он проглотил его, как говорится, со всеми потрохами,
включая и редактора. Но "Священная роща" не стоила и этих денег. Если вы
причастны к литературе, вы припомните, в какой ослепительно яркой обложке
стал у него выходить этот почтенный орган британского интеллектуального
мира и как вопиюще противоречила неистребимая дядюшкина деловитость
возвышенному духу уходящего века. На днях мне попалась старая
суперобложка, и вот что я прочел:
"СВЯЩЕННАЯ РОЩА"
Еженедельный художественный, философский и научный журнал
У вас дурной вкус во рту? Это из-за печени.
Вам нужно проглотить одну двадцатитрехцентовую пилюлю.
Всего-навсего одну. Не какой-нибудь аптечный препарат,
а живительное, чисто американское средство.
Содержание:
Неопубликованное письмо Уолтера Патера.
Двоюродная прабабушка Шарлотты Бронте с материнской стороны.
Новая история католицизма в Англии. Гений Шекспира.
Наша почта: Гипотеза Менделя. Отделение частицы "to"
от глагола в инфинитиве. "Начинать" или "положить начало".
Клуб остряков. Социализм и личность. Высокое достоинство литературы.
Беседы о фольклоре. Театр: Парадокс об актерском искусстве.
Путешествия, биографий, поэзия, проза и пр.
Лучшие в мире пилюли для больной печени
Должно быть, во мне еще уцелело нечто от блейдсоверских традиций, и
потому-то меня так покоробило это сочетание литературы и пилюль; и точно
так же, вероятно, в моей памяти уцелело нечто от Плутарха и наивной
мальчишеской веры в то, что в основе своей наше государство должно быть
преисполнено мудрости, здравого смысла и достоинства, и потому-то мне
подумалось, что страна, где суд и оценка явлений медицины, литературы да и
любой жизненно важной области всецело предоставлены частной инициативе и
зависят от произвола любого покупателя, - такая страна, честно говоря,
находится в безнадежном положении. Таковы были мои представления об
идеальном устройстве мира. На самом же деле в наши дни для взаимоотношений
науки и мысли с экономикой ничего не может быть естественнее и типичнее,
чем эта обложка "Священной рощи" - спокойный консерватизм в крикливой,
бьющей в глаза оправе; контраст дерзкого физиологического эксперимента и
предельного умственного застоя.
Среди других картин хардингемской поры приходит мне на память один
серый ноябрьский день: моросит дождь, и мы смотрим из окна на процессию
лондонских безработных.
Казалось, мы заглянули в глубокий колодец, и нам на мгновение открылся
какой-то иной, страшный мир. Несколько тысяч замученных нуждой,
изможденных людей собрались и волочили по Вест-Энду свою жалкую нищету;
они взывали - и в этой мольбе слышалась пусть несмелая, бессильная, но все
же угроза: "Нам нужна не благотворительность, а работа".
Они шли сквозь туман, славно призраки, - молчаливые, еле передвигая
ноги, и конца не было этому шествию серых теней. Они несли вымокшие,
повисшие, точно тряпки, знамена, в руках у них позвякивали коробки для
сбора пожертвований; это были люди, которые проморгали удачу, и те, кто
слишком рьяно искал эту удачу, и те, кому ни разу в жизни не улыбнулась
удача, и те, кому она никогда не могла улыбнуться. Медлительным, позорным
потоком растекались они по улице, отбросы общества, построенного на
конкуренции. А мы стояли высоко над ними, словно божества, принадлежащие к
иному, высшему миру, - в яркой, освещенной, теплой и красиво обставленной
комнате, полной дорогих вещей.
"Если бы не милость божья, - подумал я, - там с ними брели бы сейчас
Джордж и Эдуард Пондерво".
Но мысли дяди шли совсем в ином направлении, и это зрелище вдохновило
его на пылкую, но неубедительную речь по поводу Протекционистской реформы.
2. МЫ ПЕРЕЕЗЖАЕМ ИЗ КЭМДЕН-ТАУНА В КРЕСТ-ХИЛЛ
До сих пор я рассказывал не столько о жизни моего дядюшки Эдуарда
Пондерво и тети Сьюзен, сколько о его деловой карьере. Но наряду с
рассказом о том, как бесконечно малая величина раздулась до огромных
размеров, можно было бы поведать о другом превращении: о том, как
постепенно, с годами жалкое убожество квартиры в Кэмден-тауне сменилось
расточительной роскошью Крест-хилла с его мраморной лестницей и тетушкиной
золотой кроватью, точной копией кровати во дворце Фонтенбло. И странно,
когда я перехожу к этой части своего рассказа, я вижу, что о недавних
событиях рассказывать труднее, чем о памятных, проясненных расстоянием
мелочах тех далеких дней. Пестрые воспоминания теснятся, обгоняют друг
друга; мне предстояло вскоре снова полюбить, оказаться во власти чувства,
которое еще и сейчас не совсем остыло в душе, страсти, которая еще и
сейчас туманит мой мозг. Сначала жизнь моя проходила между Илингом и домом
дядюшки и тети Сьюзен, потом между Эффи и клубами, а затем между
коммерцией и научными изысканиями, которые становились несравненно более
последовательными, определенными и значительными, чем все мои прежние
опыты. Поэтому я не успевал следить за тем, как неуклонно продвигались в
обществе дядюшка и тетя; их продвижение в свете казалось мне мерцающим и
скачкообразным, словно в фильме, снятом на заре кинематографии.
Когда я припоминаю эту сторону нашей жизни, на первом месте всегда
оказывается тетя Сьюзен, с круглыми глазами, носиком пуговкой и нежным
румянцем на щеках. Вот мы едем в автомобиле, то мчимся, то замедляем ход;
какой-нибудь необычный головной убор венчает головку тети Сьюзен, и она,
чуть заметно шепелявя, чего никак не передать на бумаге, рассуждает о
наших радужных перспективах.
Я уже описывал аптеку и комнатушки в Уимблхерсте, жилище у памятника
Кобдену и апартаменты на Гоуэр-стрит. Потом дядюшка и тетя переселились на
Редгоунтлит Меншенс. Там они жили, когда я женился. Эта небольшая
благоустроенная квартира не доставляла хозяйке особых хлопот. Я думаю, в
те дни тетя стала тяготиться избытком свободного времени и пристрастилась
к книгам, а потом даже начала по вечерам слушать лекции. У нее на столе я
находил теперь самые неожиданные книги: труды по социологии, путешествия,
пьесы Шоу.
- Ну и ну! - сказал я, увидя однажды том Шоу.
- Надо же чем-то занять мысли, - объяснила она.
- Как?
- Просто занять мысли. Собак я никогда не любила. А тут одно из двух:
найдешь занятие либо для ума, либо для души. И господу богу и вам крепко
повезло, что я решила развивать свой интеллект. Я теперь беру книги в
Лондонской библиотеке и буду слушать в Королевском институте все лекции
подряд, сколько их будет этой зимой. Так что берегись...
Помню, однажды вечером она вернулась домой поздно, с тетрадкой в руках.
- Откуда это ты, Сьюзен? - спросил дядя.
- Слушала Беркбека, физиологию. Я делаю успехи.
Она села и сняла перчатки.
- Теперь я тебя насквозь вижу, - вздохнула она и прибавила серьезно, с
упреком: - Ах ты старый тюфяк! А я и представления не имела. Чего только
ты от меня не скрывал!..
Потом они обосновались в Бекенхэме, и тетя Сьюзен стала заниматься уже
не только развитием собственного интеллекта. Покупка дома в Бекенхэме была
для них в ту пору известным риском; дом оказался довольно просторен, если
мерить меркой тех лет, ранней поры Тоно Бенге. Это была большая, довольно
мрачная вилла с теплицей, аллеей, обсаженной кустарником, площадкой для
тенниса, хорошим огородом и маленьким пустующим каретным сараем. Я был
лишь случайным зрителем всех волнений, связанных с торжеством новоселья,
так как в это время отношения между тетей и Марион были натянутые, и мы
встречались нечасто.
Тетя с жаром принялась обставлять дом, а дядюшка с необычайной
дотошностью входил во все мелочи покраски, побелки, прокладки водопровода.
Он велел разрыть все трубы - заодно перерыли весь сад; и, стоя на куче
земли, отдавал приказания и раздавал виски рабочим. Так я застал его
однажды, своего рода Наполеоном над маленькой Эльбой из грязи, достойным
того, чтобы его немедленно запечатлели для истории. Помнится еще, что он
выбирал веселые, по его мнению, сочетания цветов для окраски всего, что
было в доме деревянного. Это безмерно возмущало тетю, она уже почти не в
шутку называла его "противным старым пачкуном", потом придумала еще и
другие бранные словечки, разозленная его новой затеей: он назвал каждую
комнату именем какого-нибудь своего любимого героя: Клайв, Наполеон,
Цезарь и т.д. - и велел повесить на двери соответствующую табличку с
золотыми буквами по черному полю. "Мартин Лютер" предназначался для меня.
Тетя признавалась, что только привычка к супружескому миру и согласию
помешала ей в отместку сделать надпись "Старый Пондо" на каморке
горничной.
Вдобавок он заказал самый полный комплект садовых инструментов - такого
я и не видывал - и велел выкрасить в пронзительный голубой цвет. Тетя
купила огромные банки эмалевой краски более мягкого тона, тайком все
перекрасила, и после этого сад стал для нее большой радостью: она страстно
увлеклась выращиванием роз и цветочных бордюров, а "умственные занятия"
преспокойно отложила на дождливые вечера и долгие зимние месяцы. Когда я
вспоминаю, какой она была в Бекенхэме, я прежде всего вижу ее в платье из
синей бумажной материи, которое она очень любила, в огромных садовых
перчатках, в одной руке лопатка, в другой - маленький, но уж, конечно,
крепкий и многообещающий саженец, робкий, беспомощный, совсем еще дитя.
Бекенхэм в лице священника, супруги врача и толстой и надменной особы
по имени Хогбери почти немедленно, едва дождавшись, пока вновь разровняют
перерытый участок, нанес визит дяде и тете, а затем тетя подружилась с
очень милой дамой, соседкой; знакомство началось из-за нависшей над
забором вишни и необходимости починить изгородь, разделявшую оба участка.
Так тетя Сьюзен вновь заняла место в обществе, которое потеряла было после
катастрофы в Уимблхерсте. Она полушутя-полусерьезно изучила этикет,
соответствующий ее нынешнему положению, заказала визитные карточки и
отдавала визиты. Потом она получила приглашение на один из приемов у
миссис Хогбери, сама устроила чаепитие в саду, приняла участие в
благотворительном базаре и, уже вполне довольная, весело пустила корни в
бекенхэмском обществе, как вдруг дядя выкорчевал ее оттуда и пересадил в
Чизлхерст.
- Старый непоседа! Вперед и выше! - сказала тетя Сьюзен коротко, когда
я пришел к ним; она как раз присматривала за погрузкой двух огромных
мебельных фургонов. - Поди, Джордж, попрощайся с "Мартином Лютером", а
потом я посмотрю, чем ты можешь мне помочь.
Среди путаницы воспоминаний время Бекенхэма, не слишком близкое и не
слишком далекое, кажется мне попросту переходной полосой. На самом же деле
бекенхэмский период тянулся несколько лет; он охватывает почти всю ту
пору, когда я был женат, и уж, во всяком случае, куда более долгий срок,
чем тот год с небольшим, когда мы жили все вместе в Уимблхерсте. Но мои
воспоминания о пребывании в Уимблхерсте куда полнее, чем о жизни в
Бекенхэме. Я до мелочей помню чаепитие в саду у тети, когда я несколько
погрешил против правил хорошего тона. Это словно обрывок другой жизни. Я,
кажется, до сих пор всей кожей помню это ощущение плохо скроенного
городского костюма - нелепо чувствуешь себя среди цветов, под ярким
солнцем, когда на тебе сюртук, серые брюки, высокий воротничок и галстук.
Я все еще живо помню маленькую лужайку в форме трапеции и гостей, а
главное, их шляпы с перьями, и горничную, и синие чашки, и величественную
миссис Хогбери, и ее громкий, резкий голос. Этого голоса хватило бы и на
более многолюдное собрание на открытом воздухе, он разносился и по
соседним участкам, он настигал и садовника, который был далеко на огороде
и не принимал участия в происходящем. Единственными мужчинами, кроме нас с
дядей, были тетушкин доктор, две духовные особы, приятно непохожие друг на
Друга, и сын миссис Хогбери, почти мальчишка, который явно еще не привык к
воротничку взрослого. Все остальные были дамы, не считая двух-трех совсем
юных девиц, совершенно бессловесных и ужасно благовоспитанных. Тут же
присутствовала и Марион.
Мы с Марион как раз немного повздорили, и, помнится, она за все время
не проронила ни слова, - единственная тень на этом солнечном и
легкомысленном фоне. Мы злились друг на друга после одной из тех
несчастных размолвок, которые, казалось, были неизбежны между нами. С
помощью Смити Марион тщательно оделась для этого случая и, увидев, что я
собираюсь сопровождать ее в сером костюме, потребовала, чтобы я непременно
надел сюртук и цилиндр. Я заупрямился, она сослалась на фотографию в
газете, изображающую чаепитие в саду с участием самого короля, и под конец
я покорился, но по своему скверному обыкновению не мог скрыть досаду... О
господи! Как жалки, как ничтожны были эти вечные ссоры! И как грустно
вспоминать о них! И чем старше я становлюсь, тем грустней об этом думать,
тем дальше отступают, постепенно исчезают из памяти те обидные мелочи,
которые были причиной наших раздоров.
Все это бекенхэмское сборище произвело на меня впечатление некоей
благопристойной подделки; все держались так, словно играли какую-то видную
роль в высшем свете, и при этом старались не касаться материальной стороны
своего существования. Мужья этих дам почти все занимались где-то какими-то
делами - было бы совершеннейшим неприличием спрашивать, какими именно, - а
жены, черпая сведения из романов и иллюстрированных журналов, изо всех сил
старались подражать развлечениям высшего света, но, уж конечно, в рамках
строгой нравственности. Они не обладали ни дерзким умом, ни презрением к
морали, какие подчас встречаешь в настоящей аристократке, они не
интересовались политикой, ни о чем не имели своего мнения, и поэтому,
помнится, с ними решительно не о чем было говорить. Они сидели в беседке и
просто в саду на стульях - сплошные шляпки, гофрированные манжетки и
разноцветные зонтики. Три дамы и приходский священник играли в крокет,
причем на площадке царила исключительная серьезность, которую лишь изредка
нарушали громкие возгласы священника, делавшего вид, что он ужасно огорчен
неудачами.
- Ох! Опять моему шару досталось! Ой-ой-ой!
Особой с наибольшим весом среди собравшихся была миссис Хогбери; она
уселась так, что вся крокетная площадка была перед нею как на ладони, и
говорила без умолку...
- Мелет, точно старая мельница, - шепнула мне украдкой тетя.
Миссис Хогбери говорила о том, что бекенхэмское общество стало очень
смешанным, а затем вдруг упомянула о трогательном письме, которое она
недавно получила от своей бывшей кормилицы из Литл Госдин. Тут последовал
громкий и подробный рассказ о Литл Госдин и о том, как там все были
почтительны с нею и ее восемью сестрами.
- А моя дорогая матушка была там настоящей королевой. И до чего же мил
этот простой народ! Говорят, деревенские жители в наше время становятся
непочтительны. Но это неверно, надо только умеючи с ними обходиться.
Конечно, здесь, в Бекенхэме, другое дело. Я бы не сказала, что здешние
жители - бедняки, бесспорно, это не настоящие бедняки. Это масса. Я всегда
говорю мистеру Багшуту, что это масса и с ними надо соответственно
обращаться...
Я слушал ее, и дух миссис Мекридж витал надо мною...
Некоторое время меня оглушала эта мельница; потом мне посчастливилось
оказаться в приятном tete-a-tete с дамой, которую тетя представила мне как
миссис... Мрмрмр - далее следовало что-то нечленораздельное, причем она в
этот вечер всех и каждого представляла мне, так же неразборчиво бормоча
имена, то ли из чувства юмора, то ли потому, что не смогла их все
упомнить.
Должно быть, это был один из самых первых моих опытов в искусстве
светской беседы, и, помнится, я начал критиковать местные железнодорожные
порядки, но примерно на третьей фразе миссис без фамилии громко, весело и
с одобрением сказала:
- Боюсь, что вы ужасно фривольны, молодой человек.
До сих пор дивлюсь, что я такого сказал фривольного.
Уж не знаю, что положило конец этому разговору и был ли у него вообще
конец. Помню, я некоторое время довольно бестолково беседовал с одним из
священников и выслушал от него что-то вроде топографической истории
Бекенхэма, причем он снова и снова уверял меня, что это "место очень
древнее. Очень, очень древнее". Как будто я утверждал, что Бекенхэм
основан совсем недавно, а он весьма терпеливо, но и весьма настойчиво
старался переубедить меня. Потом наступило долгое, томительное молчание,
которому не было бы конца, не приди мне на выручку тетя Сьюзен.
- Действуй поэнергичней, Джордж, - доверительно, вполголоса сказала она
и затем громко: - Может, вы оба побегаете немножко? Предложите-ка дамам
чаю.
- Счастлив побегать для вас, миссис Пондерво, всемерно счастлив, -
сказал священник, сразу почувствовав себя в своей стихии, словно он всю
жизнь только и делал, что обносил гостей чаем.
Мы оказались около грубо сколоченного садового стола, а сзади горничная
только и ждала минуты, когда мы зазеваемся, чтобы выхватить у нас поднос с
чашками.
- "Побегаете"... Что за прелестное выражение! - с истинным
удовольствием повторил священник, поворачиваясь ко мне, и я едва успел
посторониться, чтобы не обрушить на него свой поднос.
Некоторое время мы разносили чай.
- Дай им пирожного, - сказала тетя Сьюзен. Она вся раскраснелась, но
отлично владела собой. - Это сделает их разговорчивее, Джордж. Когда
покормишь гостей, беседа идет веселее. Все равно что подкинуть сучьев в
старый костер.
Она по-хозяйски обвела собравшихся зорким взглядом голубых глаз и
налила себе чаю.
- Все-таки они какие-то деревянные, - сказала она вполголоса, - а я изо
всех сил старалась их расшевелить...
- Прием необыкновенно удался, - сказал я, стараясь ее подбодрить.
- Этот юнец совсем окоченел, он ни разу даже ногой не двинул и молчит
уже целых десять минут. Застыл, как сосулька. Того и гляди сломается. Он
уже начинает сухо покашливать. Это всегда плохой признак, Джордж... Может,
мне заставить их поразмяться? Или потереть им нос снегом?
К счастью, она этого не сделала. Я подошел к нашей соседке, очень
приятной, задумчивой и томной даме с негромким голосом, и завязал с нею
разговор. Мы говорили о кошках и собаках и о том, кто из них нам милее.
- Мне всегда казалось, - мечтательно произнесла эта приятная дама, -
что в собаках есть что-то такое... в кошках этого нет.
- Да, - с неожиданной для самого себя горячностью согласился я. -
Безусловно, в них что-то есть. Но все же...
- О, я знаю, в кошке тоже что-то есть. Но все-таки это не то.
- Не совсем то, - согласился я. - Но все-таки что-то есть.
- Да, но это - совсем другое.
- В них больше гибкости.
- Да, много больше.
- Гораздо больше.
- В этом все дело, не правда ли?
- Да, - сказал я. - Все дело в этом.
Она печально поглядела на меня и, глубоко вздохнув, с чувством
произнесла:
- Да...
И мы надолго замолчали.
Казалось, положение безвыходное. В глубине души я ощутил страх и
растерянность.
- Э-э... вот розы... - сказал я, чувствуя себя не лучше утопающего. -
Эти розы... как вы считаете... правда, очень красивые цветы?
- Очень, - кротко согласилась она. - Мне кажется, в розах что-то
есть... Что-то такое... не знаю, как выразить...
- Верно, что-то есть, - с готовностью подхватил я.
- Да, - сказала она. - Что-то такое... Не правда ли?
- Но мало кто понимает это, - сказал я. - Тем хуже для них!
Она снова вздохнула и произнесла чуть слышно:
- Да.
И опять наступило тягостное молчание. Я поглядел на нее, а она о чем-то
замечталась. Я снова почувствовал, что иду ко дну, страх и слабость опять
овладели мной. Но тут меня осенило свыше: я заметил, что ее чашка пуста.
- Позвольте вам чаю, - отрывисто сказал я и, схватив чашку моей
собеседницы, подошел к столу, стоявшему у беседки. В ту минуту я не
собирался подводить тетю Сьюзен. Но в двух шагах от меня оказалась
стеклянная дверь гостиной, заманчиво и многозначительно распахнутая
настежь. Соблазн был так велик, а главное, тесный воротничок надоел мне до
смерти. Мгновение - и я погиб. - Я сейчас... Только на минутку!
Я вбежал в гостиную, поставил чашку на клавиши открытого рояля и
быстро, бесшумно, перескакивая через три ступеньки, кинулся вверх по
лестнице в кабинет дядюшки, в это уютнейшее святилище. Я примчался туда,
задыхаясь, твердо зная, что возврата нет. Я был и счастлив и полон стыда и
отчаяния. Перочинным ножом я ухитрился вскрыть дядюшкин ящик для сигар,
пододвинул к окну кресло, снял сюртук, воротничок и галстук и, чувствуя
себя одновременно преступником и бунтарем, сидел и покуривал, поглядывая
из-за шторы на общество в саду, пока все гости не разошлись...
"Эти священнослужители, - думал я, - чудесные люди".
В моей памяти сохранилось еще несколько подобных сценок ранней
бекенхэмской поры, а затем меня обступают уже чизлхерстские воспоминания.
При чизлхерстском особняке был уже не просто сад, а настоящий парк, и
домик садовника, и сторожка у ворот. Здесь куда заметнее, чем в Бекенхэме,
ощущалось наше восхождение на общественные высоты. И поднимались мы все
быстрее.
Один вечер запомнился мне особенно ярко, он в некотором роде знаменует
эпоху. Я приехал посоветоваться по поводу какой-то рекламы, во всяком
случае, по делу, а дядюшка с тетей Сьюзен вернулись в коляске после обеда
у Ранкорнов. (Уже тогда дядя не давал Ранкорну покоя со своей идеей
Великого объединения, которая в то время зрела у него в голове.) Я приехал
часов в одиннадцать и застал их в кабинете. Тетя сидела в кресле и
задумчиво и с какой-то капризной гримасой смотрела на дядюшку, а он,
толстенький, кругленький, растянулся в низком кресле, пододвинутом к
самому камину.
- Послушай, Джордж, - сказал дядя, едва я успел поздороваться. - Я как
раз говорил, что мы не Oh Fay [искаж. франц. "all fait" - в курсе дел].
- Что такое?
- Не Oh Fay. В светском смысле.
- Это по-французски. Он хочет сказать, не поспеваем за модой, Джордж.
Это о коляске, она старая.
- Ах, вот что! Про французский-то я и не подумал. Никогда не знаешь,
что дядюшка выдумает. А что стряслось сегодня?
- Ничего такого не стряслось. Просто я размышлял. Первым делом я съел
слишком много этой рыбы - она была точь-в-точь соленая лягушечья икра, -
да еще маслины меня с толку сбили, и потом я совсем запутался в винах.
Каждый раз приходилось говорить: "Дайте мне вон того". И все невпопад. Все
женщины были в вечерних туалетах, а твоя тетка - нет. Нам нельзя
продолжать в таком духе, Джордж, это для нас плохая реклама.
- Не знаю, правильно ли ты сделал, что завел коляску, - сказал я.
- Надо будет все это наладить, - сказал дядя. - Надо перейти на высокий
стиль. Шикарные дела делаются шикарными людьми. Она воображает, что это
все шуточки. - Тетя состроила гримаску. - А это совсем не шутка! Ты
смотри, мы сейчас на подъеме, как дважды два. Мы выходим в большие люди. И
не годится, чтоб над нами смеялись, как над какими-то парвену [искаж.
франц. "parvenu" - выскочка]. Понимаешь?
- Никто над тобой не смеется, старый пузырь! - сказала тетя.
- Никто и не будет надо мной смеяться. - Дядюшка покосился на свое
солидное брюшко и вдруг выпрямился.
Тетя Сьюзен слегка подняла брови, поиграла ножкой и ничего не ответила.
- Дела наши идут в гору, Джордж. И мы за ними не поспеваем. А надо
поспевать. Мы сталкиваемся с новыми людьми, а это, видите ли, все
аристократия - званые обеды и всякое такое. Они страшно важничают и
воображают, что мы будем себя чувствовать, как рыба без воды. А вот и не
дождутся! Они воображают, что нам не по плечу высокий стиль. Ладно, мы им
уже показываем нашей рекламой, что такое высокий стиль, и еще в лучшем
виде покажем... Не обязательно родиться на Бонд-стрит, чтобы выучиться
всем этим фокусам. Понимаешь?
Я протянул ему ящик с сигарами.
- У Ранкорна таких нет, - продолжал он, с нежностью обрезая кончик
сигары. - На сигарах мы его обскакали. И во всем остальном обскачем.
Мы с тетей смотрели на него с испугом.
- У меня есть кое-какие идеи, - загадочно сказал он, обращаясь к
сигаре, и этим только увеличил наши страхи.
Он спрятал в карман ножичек, которым обрезал сигару, и продолжал:
- Первым делом нам надо выучиться правилам этой паршивой игры.
Понимаешь? К примеру, надо раздобыть образцы всех проклятых вин, какие там
были, и выучить их назубок; Стерн, Смур, Бургундское - все, сколько их там
есть! Вот она сегодня пила Стерн... И когда попробовала... Ты скорчила
гримасу, Сьюзен, да, да. Я видел. Оно не пришлось тебе по вкусу. Ты
сморщила нос. А надо привыкнуть ко всем этим винам и уж не гримасничать. К
вечерним туалетам тоже надо привыкнуть... да, да, и тебе, Сьюзен.
- Вечно он цепляется к моим нарядам, - сказала тетя. - Впрочем... Не
все ли равно? - И она пожала плечами.
Никогда еще я не видал дядюшку таким безгранично серьезным.
- Придется одолеть этот этикет, - с воодушевлением продолжал он. -
Лошадьми - и теми займемся. Всему научимся. Будем всегда переодеваться к
обеду... Заведем двухместную карету или что-нибудь в этом роде. Набьем
руку на гольфе, теннисе и прочем. Как настоящие землевладельцы. Oh Fay.
Тут дело не только в том, чтобы не совершить никакой Goochery.
- Чего? - изумился я.
- Ну, Gawshery, если тебе так больше нравится.
- Gaucherie, Джордж. Это по-французски - растяпость, - объяснила тетя.
- Но я-то вовсе не растяпа. Я скорчила гримасу просто смеха ради.
- Тут дело не только в том, чтобы не попадать впросак. Нам нужен стиль.
Понимаете? Стиль! Чтоб комар носу не подточил и даже более того. Вот что я
называю стилем. Мы можем с этим справиться и справимся.
Он пожевал сигару и некоторое время молча курил, подавшись вперед и все
глядя в огонь.
- В чем тут суть в конце-то концов? - снова заговорил он. - В чем суть?
Надо получше знать, что положено есть, что пить. Как одеваться. Как
держаться в обществе. И не говорить того, что у них там не принято; есть
всякие такие пустячки, которые их наверняка шокируют.
Он снова умолк, но вот в лице его прибавилось самоуверенности, и
сигара, торчавшая в зубах, гордо вздыбилась к потолку.
- Все эти их штучки надо изучить в полгода, - сказал он, повеселев. -
А, Сьюзен? И обскакать их. И тебе, Джордж, не мешало бы постичь всю эту
премудрость. Вступить в солидный клуб и прочее.
- Всегда рад учиться, - сказал я. - С тех самых пор, как ты дал мне
возможность выучиться латыни. Но пока нам что-то не случалось попасть в
такие сферы, где изъясняются по-латыни.
- До французского мы уже, во всяком случае, добрались, - заметила тетя
Сьюзен.
- Очень полезный яз-з-зык, - сказал дядюшка. - Бьет в самую точку. А
что до произношения, оно ни одному англичанину не дается. Англичанину с
этим не справиться. И не спорьте со мной. Это обман. Это все обман. Если
разобраться, вся жизнь - сплошной обман. Вот почему нам так важно
позаботиться о стиле, Сьюзен. Le Steel Say Lum [искаж. франц. "Le style
c'est l'homme"]. Стиль - это человек. Чего ты смеешься, Сьюзен?.. Джордж,
ты совсем не куришь. Эти сигары прочищают мозги... Скажи, а что ты обо
всем этом думаешь? Надо приспосабливаться. До сих пор же мы справлялись
всякий раз-ззз. Неужели теперь споткнемся на такой чепухе!
- Что ты об этом думаешь, Джордж? - требовательно спрашивал он.
Не помню сейчас, что я ему ответил. Зато хорошо помню, как я на
мгновение перехватил загадочный взгляд тети Сьюзен. Так или иначе, он с
обычной своей энергией принялся овладевать секретами светской жизни и
вскоре уже не уступал самым настоящим лордам. Да, мне кажется, он и в
самом деле сравнялся с ними. У меня довольно сумбурные воспоминания о его
первых шагах и первых успехах в свете, в них не так-то легко разобраться.
Порой я не могу припомнить, что было сначала, а что потом. Помнится, при
каждой встрече я с удивлением открывал в нем что-то новое, с каждым разом
в нем неожиданно для меня понемножку прибавлялось уверенности, лоску, он
становился чуть богаче, чуть утонченнее, немножко лучше знал цену вещам и
людям. Однажды - это было еще очень давно - я видел, как глубоко его
потряс своей роскошью ресторан в Клубе либералов. Бог весть, кто именно и
по какому случаю выставил нам тогда это угощение, зато мне не забыть, как
мы в числе шести или семи приглашенных ввалились в зал и дядя во все глаза
глядел на множество ослепительных столиков, освещенных лампами под
красными абажурами, на экзотические растения в огромных майоликовых вазах,
на сверкающие керамикой колонны и пилястры, на внушительные портреты
государственных деятелей и национальных героев, принадлежавших к
либеральной партии, и на прочие атрибуты этой истинно дворцовой пышности.
Он выдал себя, шепнув мне: "Вот это да!" Теперь это бесхитростное
восклицание кажется мне почти неправдоподобным: так быстро настало время,
когда и нью-йоркские клубы не поразили бы дядюшку и он мог шествовать
среди подавляющего великолепия Королевского гранд-отеля к избранному им
столику на изысканнейшей галерее над рекой с тем невозмутимым
спокойствием, которое отличает лишь истинных повелителей мира.
Оба они быстро и основательно изучили правила новой игры; они
испытывали свои силы и в гостях и дома. В Чизлхерсте с помощью нового,
очень дорогого, но весьма сведущего повара они перепробовали все
незнакомые, рассчитанные на гурманов блюда - от спаржи до яиц ржанки.
Потом они завели садовника, который умел прислуживать за столом и пачкал
паркет грязными сапогами. А скоро появ...
