Герберт Уэллс. Тоно Бенге
страница №11
...ился и дворецкий.Как сейчас, вижу тетушку в ее первом вечернем туалете. С отчаянно
храбрым видом она стояла в гостиной перед камином, сбоку поглядывая на
себя в зеркало; платье открывало руки и плечи, всей прелести которых я до
того дня и не подозревал.
- Так, наверно, чувствует себя окорок, - задумчиво сказала она. -
Ничего на тебе нет, кроме ожерелья.
Я пробормотал какой-то банальный комплимент.
На пороге появился дядюшка - в белом жилете, руки в карманах брюк; он
остановился и окинул ее критическим оком.
- Ты прямо герцогиня, Сьюзен, - заметил он. - Надо бы заказать твой
портрет - вот так, перед камином. Сарженту закажем! У тебя какой-то даже
вдохновенный вид. Бог ты мой! Вот поглядели бы на тебя эти чертовы
лавочники из Уимблхерста!
Субботу и воскресенье они зачастую проводили в разных отелях, изредка и
я присоединялся к ним. Мы вливались в огромную толпу, которая слоняется по
модным отелям и ресторанам, стараясь выучиться правилам хорошего тона. Не
знаю, быть может, тому виной мои изменившиеся обстоятельства, но мне
кажется, за последние двадцать лет сверх меры развелось завсегдатаев
отелей и ресторанов. Дело, по-моему, не только в том, что многие и многие,
как мы тогда, разбогатели и круто пошли вверх, но все те, кто в Англии
благополучно жил и процветал, как видно, изменили прежним обычаям - в час
вечернего чая стали обедать, пристрастились к вечерним туалетам и
проводили воскресенья в отелях, чтобы упражняться там в новом для них
искусстве светской жизни. С тех пор как я стал совершеннолетним, вся
коммерческая верхушка среднего класса быстро и неуклонно превращалась в
новую знать. Кого только мы не встречали во время своих воскресных
поездок! Одни обращали на себя внимание тщательно выработанной
изысканностью манер, никогда не повышали голоса, от их нарочитой
скромности и сдержанности так и несло спесью; другие - развязные и
самоуверенные - во всеуслышание называли друг друга уменьшительными
именами и всегда находили повод порисоваться исключительной грубостью;
неуклюжие мужья и жены потихоньку ссорились, обвиняя друг друга в
отсутствии манер, и сгущались под презрительным взглядом лакея; иные
всегда были бодры и любезны, появлялись всякий раз с новыми спутницами и
предпочитали занять столик где-нибудь в дальнем углу; иные шумно и весело
старались изобразить полную непринужденность; пухленькие, беззаботные
дамочки смеялись слишком громко, а их спутники во фраках, пообедав,
попыхивали трубками, точно в кабачке. И вы знали, что, как бы роскошно они
ни одевались, какой бы дорогой номер ни занимали, никто из них ровным
счетом ничего собой не представляет.
Оглядываясь назад, я как что-то очень чужое и далекое вспоминаю все эти
битком набитые рестораны со множеством столиков и неизбежными красными
абажурами и хмурых, неприветливых лакеев с их вечным: "Бульон прикажете
заправить, сэр?" Я не обедал, не бывал в этих местах уже лет пять, да,
целых пять лет - такую я вел замкнутую жизнь, настолько был поглощен своей
работой.
Как раз в ту пору дядя обзавелся автомобилем, и среди этих воспоминаний
яркой маленькой виньеткой выделяется холл отеля "Магнифисент" в
Бексхил-он-Си, где повсюду был красный атлас и дерево, сверкающее белым
лаком, и публика в вечерних туалетах, ожидающая гонга к обеду; а на пороге
моя тетушка, искусно задрапированная в дорожный плащ, в огромной шляпе с
вуалью, и готовые к услугам швейцары и рассыльные, и подобострастный
метрдотель, и за конторкой высокая молодая особа в черном, на лице которой
написано восторженное изумление; в центре всей этой картины мой дядюшка,
совершающий первый выход в своем меховом костюме, о котором я уже
упоминал, - плотный и круглый коротышка, в огромных защитных очках, на нем
что-то вроде коричневого резинового хобота, и все это увенчано
плоскогорьем шоферской фуражки.
Итак, мы поняли, чего нам недоставало теперь, когда мы вторглись в
высшие общественные круги и стали вполне сознательно вырабатывать в себе
стиль и Savoir Faire [умение жить (франц.)]. Мы оказались частицей той
новой силы, без которой невозможно теперь представить наш сложный и
запутанный мир, того множества преуспевающих дельцов, что учатся тратить
деньги. Тут были и финансисты, и предприниматели, заглотавшие своих
конкурентов, и такие, как мы с дядей, изобретатели новых способов
разбогатеть; в представлении европейца такова была чуть не вся Америка.
У этого разношерстного множества людей только и было общего, что все
они, и особенно их жены и дочери, от скудного существования, когда
средства были ограниченны, вещи и наряды наперечет, нравы и привычки
простые, переходили к безмерной расточительности и попадали в орбиту
Бонд-стрит, Пятой авеню и Парижа. И тут для них начиналась бесконечная
цепь все новых и новых открытий и безграничные возможности.
Они вдруг обнаружили, что есть на свете удовольствия, которые даже не
были предусмотрены их кодексом нравственности, да и все равно они прежде
не могли бы их себе позволить; есть, оказывается, такие тонкости, такие
способы и средства украсить жизнь, такие виды собственности, о каких они
прежде не смели и мечтать. У них разбегались глаза, с пылом, с увлечением
они начинали приобретать, старательно и неутомимо осваивались с новой
жизнью, сверкающей, заполненной до отказа покупками, драгоценностями,
горничными, дворецкими, кучерами, электрическими экипажами, наемными
городскими особняками и загородными виллами. Все это поглощало их, как
иного честолюбца поглощает его карьера; они представляли класс, который
думал, говорил и мечтал только о собственности. Их литература, их пресса
были всецело посвящены этому; толстые, непревзойденней пышности
иллюстрированные еженедельники наставляли их, как должен быть построен дом
и как нужно разбить собственный сад, что такое по-настоящему роскошный
автомобиль и первоклассное спортивное снаряжение, как покупать
недвижимость и как ею управлять, как путешествовать и в каких шикарных
отелях останавливаться.
Однажды вступив на этот путь, они устремлялись все дальше и дальше.
Стяжательство становилось смыслом их жизни. Казалось, мир словно нарочно
так устроен, чтобы они могли удовлетворить эту свою страсть. В
какой-нибудь год они становились тонкими ценителями. Они принимали участие
в набегах на восемнадцатый век, скупали старые, редкие книги, чудесные
картины старых мастеров, прекрасную старинную мебель. На первых порах они
стремились обзавестись ослепительными гарнитурами, безукоризненно
новенькой обстановкой, но почти сразу же это примитивное представление о
роскоши сменилось мечтой - собрать побольше всяких дорогостоящих
антикварных вещей...
Помню, страсть к покупкам овладела дядюшкой совершенно неожиданно. В
бекенхэмские времена и в начале жизни в Чизлхерсте он стремился прежде
всего к тому, чтобы загрести как можно больше денег, и, если не считать
его атаки на дом в Бекенхэме, мало интересовался тем, как он одет и как
обставлены комнаты. Я сейчас уже не помню, когда он изменил прежним
привычкам и начал тратить деньги. Должно быть, какая-нибудь случайность
открыла ему этот новый источник могущества или что-то неуловимое
сместилось в клетках его мозга. Он стал неудержимо сорить деньгами и
скупать с неистовой страстью. Сначала он скупал картины, а потом почему-то
еще и старые часы. Для чизлхерстского дома он купил чуть ли не дюжину
прадедовских часов и три медные грелки. Потом увлекся покупкой мебели.
Вскоре он стал покровителем искусств - заказывал художникам картины и
потом подносил их в дар церквам и разным благотворительным обществам. Он
покупал все больше, все безудержнее. Эта страсть к стяжательству была
одним из последствий того безмерного напряжения, в каком он жил последние
четыре года своей головокружительной карьеры. К тому времени, как он
достиг ее вершины, он стал неистовым мотом; он накупал великое множество
самых неожиданных вещей, он покупал так яростно, словно его мятущийся дух
стремился выразить себя в этом; он покупал, приводя всех нас в изумление и
ужас; он покупал crescendo, покупал fortissimo, con molto expressione
[музыкальные термины: crescendo - усиливая, fortissimo - чрезвычайно
сильно, con molto expressione - с большим выражением (итал.)], пока
грандиозная катастрофа - крестхиллское банкротство - не положила навсегда
конец его покупкам. Покупал всегда он. Тетя Сьюзен не блистала умением
покупать. Странно, уж не знаю, какая тут особая струнка в ней говорила, но
только она никогда не вкладывала особого рвения в покупки. Все эти
лихорадочные годы она слонялась в толпе, кишевшей на Ярмарке Тщеславия, и,
несомненно, тратила много и не скупясь, но делала это как-то равнодушно, с
оттенком комического презрения к вещам, даже старинным, которые можно
приобрести за деньги. Однажды я вдруг понял, насколько она равнодушна ко
всему этому, - я увидел, как она ехала в Хардингем, сидя по обыкновению
очень прямо в своем электрическом экипаже, и наивные голубые глаза ее
из-под вызывающе загнутых полей шляпки глядели на окружающий блеск с
насмешливым любопытством. "Ни одна женщина, - подумал я, - не чувствовала
бы себя такой отчужденной, если бы не мечтала о чем-то своем... Но о чем
она мечтает?"
Вот этого я не знал.
И я помню еще, как однажды совершенно вне себя она с презрением
рассказывала мне, как ей пришлось завтракать с несколькими дамами в
Имперском космическом клубе. Она заглянула ко мне, возвращаясь оттуда, в
надежде застать меня дома, и я предложил ей чаю. Она объявила, что до
смерти устала и зла, бросилась в кресло...
- Джордж! - воскликнула она. - Что за ужас эти женщины! Неужели от меня
тоже несет деньгами?
- Ты завтракала? - спросил я.
Она кивнула.
- С весьма богатыми дамами?
- Да.
- Восточного типа?
- Ох, прямо какой-то взбесившийся гарем!.. Хвастаются своими
богатствами... Они тебя ощупывают. Понимаешь, Джордж, они ощупывают твое
платье - хороша ли материя!
Я как умел постарался ее успокоить:
- Но ведь она и правда хороша?
- Это у них в крови, им бы принимать вещи в заклад, - сказала она,
отпивая чай. И с отвращением продолжала: - Они так и шарят руками по
твоему платью, прямо хватают тебя.
На мгновение я даже заподозрил, не обнаружилось ли при этом, что на ней
надето что-нибудь поддельное. Уж не знаю. После этого случая у меня
открылись глаза и я стал замечать, как женщины ощупывают друг на друге
меха, тщательно разглядывают кружева, даже просят разрешения потрогать
драгоценности, оценивают, завидуют, пробуют на ощупь. При этом они
соблюдают своего рода церемониал. Та, которая разглядывала и ощупывала
наряд другой, говорила:
- Какие прекрасные соболя! Какое прелестное кружево!
А та, которую разглядывали, горделиво признавалась:
- Да ведь они настоящие!
Или спешила изобразить скромность и смирение?
- Что вы, они не так уж хороши.
Посещая друг друга, они глазели на картины, щупали бахрому портьер,
приподнимали чашки и вазы, проверяя марку фарфора.
Я спрашивал себя: может быть, и в самом деле это у них в крови?
Мне казалось сомнительным, чтобы леди Дрю и другие олимпийцы вели себя
подобным образом, но, быть может, это во мне просто говорила одна из моих
прежних иллюзий насчет аристократии и нашего государства. Быть может,
собственность испокон века была кражей и никогда и нигде дом и имущество
не были чем-то неотъемлемым, от природы данным тем людям, которые ими
владели.
В тот день, когда я узнал, что дядя приобрел "Леди Гров", я понял, что
отныне начинается новая эпоха. Это был оригинальный, смелый и неожиданный
шаг. Меня поразило внезапное изменение масштабов: ему уже мало было
движимого имущества вроде драгоценностей и автомобилей, он стал
землевладельцем. Он действовал быстро и решительно, как сам Наполеон: он
ни о чем таком заранее не думал, не искал, просто услышал, что продается
поместье, и не упустил случая. Потом явился домой и сообщил об этом. Даже
тетя Сьюзен день-другой не могла прийти в себя, ошеломленная этой дерзкой
покупкой, и когда дядюшка отправился смотреть виллу, мы с тетей
сопровождали его в состоянии, близком к столбняку. Право же, нам тогда
показалось, что ничего великолепнее нельзя и представить себе. Помню, как
мы втроем стояли на террасе, выходящей на запад, смотрели на окна,
отражавшие небо, и я всем существом ощутил, насколько дерзко наше
вторжение сюда.
"Леди Гров", надо вам сказать, отличное поместье; дом необыкновенно
красив, все здесь дышит покоем и изяществом, и, должно быть, впервые за
добрых сто лет гудок нашего автомобиля нарушил это уединение. Старый
католический род угасал здесь век за веком, и вот уже никого не осталось в
живых. Дом построен еще в тринадцатом веке, и последние переделки были в
стиле поздней готики. Внутри почти всюду было сумрачно и прохладно, за
исключением лишь двух-трех комнат и холла с высокими окнами и галереей,
облицованной старым дубом. Особое благородство дому придавала терраса -
широкая, открытая лужайка, обнесенная низкой каменной оградой; в одном
углу рос огромный кедр, ветви его словно осеняли голубую даль Уилда, и эта
голубая даль вместе с темной кроной одинокого дерева поразительно
напоминала Италию. Дом стоял высоко: если глядеть на юг, под ногами
виднеются макушки елей и черной калины, а на западе по крутому склону,
поросшему буком, мелькает дорога. Потом, если повернуться к старому,
молчаливому дому, видишь серый, замшелый фасад и изящно изогнутую арку
входа. Старый камень согрет предвечерним солнцем, и его оживляют несколько
забытых кустов роз и остролиста. Мне казалось, что владельцем этой
прекрасной мирной обители должен быть по меньшей мере какой-нибудь
бородатый ученый муж в черной мантии, с очень белыми руками и тихим
голосом или, возможно, седовласая леди в мягких одеждах, - сколько-нибудь
более современного человека уж невозможно было представить себе в этой
роли. А тут стоял мой дядюшка, рукой в перчатке из котикового меха держал
огромные шоферские очки и, протирая их носовым платком, говорил тете, что
"Леди Гров", право же, недурное местечко!
Тетя Сьюзен ничего не ответила.
- Тот, кто построил этот дом, - задумчиво сказал я, - носил латы и не
расставался с мечом.
- Этого в доме и сейчас хватает, - сказал дядюшка.
Мы вошли в дом. Присматривавшая за ним престарелая женщина, с
совершенно белой головой, вся съежилась при появлении нового хозяина. Как
видно, он показался ей и очень странен и страшен и одним своим видом
поверг ее в смятение и ужас. Оставшееся в живых настоящее склонялось перед
нами, чего нельзя сказать о прошлом. Мы стояли перед длинным рядом
потемневших портретов - один из них принадлежал кисти Гольбейна - и
старались заглянуть в глаза давно умерших мужчин и женщин. И они тоже
искоса поглядывали на нас. Мне кажется, все мы почувствовали что-то
загадочное в их лицах. Даже дядя, по-моему, на мгновение смутился перед
этой надменной, непобедимой самоуверенностью. Похоже было, что в конце
концов он вовсе не купил их и не занял их место, похоже, что они знают
что-то скрытое от нас и смеются над новым хозяином "Леди Гров"...
Самый воздух этого дома был сродни Блейдсоверу, но от него еще больше
веяло стариной и отчужденностью. Вот эти латы, что стоят в углу холла,
служили некогда своему владельцу на турнире, а быть может, и на поле
брани; раз за разом этот древний род, не жалея своей крови и своих
богатств, слал рыцарей в самые романтические из всех походов, какие знала
история, - на завоевание Святой Земли. Мечты, верность, почести и слава -
все развеялось, как дым, и от всего, чем жил и дышал исчезнувший род,
остались лишь эти странные нарисованные улыбки, улыбки торжества и
свершения. Все развеялось, как дым, задолго до того, как умер последний
Дарген, в старости загромоздивший свой дом подушками, коврами, затканными
от руки скатертями ранней викторианской эпохи и какими-то совсем уж
отжившими вещами, которые казались нам еще древнее рыцарей и крестовых
походов... Да, это было непохоже на Блейдсовер.
- Душновато здесь, Джордж, - сказал дядюшка. - Когда строили этот дом,
понятия не имели о вентиляции.
В одной из комнат, обшитых панелями, тесно стояли шкафы и огромная
кровать под балдахином.
- Тут, наверно, водятся привидения, - заметил дядюшка.
Но мне казалось маловероятным, чтобы Даргены, замкнутый род, древний,
законченный, изживший себя, - чтобы эти Даргены стали являться кому-либо
по ночам. Кто из живущих ныне на земле имеет хоть малейшее отношение к их
чести, их взглядам, их добрым и злым делам? Привидения и колдовство -
плоды более поздних времен, эта новая мода пришла из Шотландии вместе со
Стюартами...
Позже, с любопытством рассматривая надгробные надписи за оградой
нынешней Даффилдской церкви, в густых зарослях крапивы мы наткнулись на
мраморного крестоносца с отбитым носом, стоящего под полуразрушенным
каменным навесом.
- Все там будем, - сказал дядюшка. - А, Сьюзен? Нас тоже это ждет. Надо
будет его почистить немножко и поставить ограду, чтобы мальчишки сюда не
лазили.
- Спасает в последнюю минуту, - процитировала тетя одну из наименее
удачных реклам Тоно Бенге.
Но дядя, по-моему, не слышал ее.
Тут, в зарослях крапивы, около мраморного крестоносца, нас и нашел
здешний викарий. Быстро, немного даже запыхавшись, он появился из-за угла.
Видно было, что он бежал за нами следом с той самой минуты, как
автомобильный гудок впервые возвестил деревне о нашем прибытии. Это был
человек, окончивший Оксфорд, чисто выбритый, с землистым цветом лица,
сдержанно-почтительными манерами и безукоризненно правильной речью, и во
всем его облике чувствовалось, что он сумел приспособиться к новому
порядку вещей. Эти питомцы Оксфорда - поистине греки в нашей
плутократической империи. По духу он был тори, но тори, так сказать,
применившийся к обстоятельствам, иначе говоря, он уже перестал быть
легитимистом и готов был к замене старых господ новыми. Он знал, что мы
торгуем какими-то пилюлями и уж, конечно, вульгарны до мозга костей; но
почтенному священнослужителю куда труднее было бы избрать линию поведения,
если бы "Леди Гров" досталась какому-нибудь индийскому радже-многоженцу
или еврею с презрительной от природы физиономией. А мы как-никак были
англичане, притом не диссиденты и не социалисты. И он от души рад был
принять нас как настоящих джентльменов. Конечно, по некоторым причинам он
предпочел бы, чтобы на нашем месте оказались американцы: они не так явно
выхвачены из одного слоя общества и переброшены в другой, и они больше
поддаются наставлениям духовного пастыря; но не всегда в этом мире нам
дано выбирать.
Итак, он был очень оживлен и любезен, показал нам церковь, посплетничал
немножко, представляя нам наших ближайших соседей: это оказались банкир
Такс, лорд Бум, владелец газеты и толстого журнала, лорд Кэрнеби,
знаменитый любитель спорта, и старая леди Оспри. И, наконец, он повел нас
по деревенской улице - трое ребятишек вприпрыжку бежали за нами, пяля
испуганные глаза на дядюшку, - и через захудалый садик к своему большому
запущенному дому, где мы увидели выцветшую мебель и поблекшую жену викария
- и та и другая в стиле эпохи королевы Виктории; жена угостила нас чаем, а
викарий представил нам свое робеющее семейство, расположившееся на ветхих
плетеных стульях по краю старой теннисной площадки.
Эти люди заинтересовали меня. В них, конечно, не было ничего
выдающегося, но прежде мне с такими встречаться не приходилось. Два сына
викария, долговязые юнцы с красными ушами, играли в теннис. Они отращивали
черные усики и одеты были с нарочитой небрежностью: в расстегнутых,
неподпоясанных блузах и потертых шерстяных брюках. Тут было несколько
худосочных дочерей, наряды которых свидетельствовали о благоразумии и
строгой бережливости; младшая, еще длинноногий подросток, была в
коричневых носках, а на груди старшей из присутствующих (как мы убедились,
еще одна или две спрятались от нас) красовался большой золотой крест, да и
по иным бросающимся в глаза признакам можно было безошибочно судить о ее
приверженности святой церкви; вертелись тут еще два или три фокстерьера,
совершенно неведомой породы охотничий пес и дряхлый, с налитыми кровью
глазами сенбернар, от которого несло псиной. Была тут и галка. Кроме того,
здесь сидела еще какая-то загадочная молчаливая особа - видимо, как решила
после моя тетушка, живущая у них на полном пансионе и притом совершенно
глухая. Еще двое или трое сбежали при нашем приближении, не успев допить
чай. На стульях лежали коврики, подушки, а некоторые были даже покрыты
британскими национальными флагами.
Викарий наскоро представил нас, и его поблекшая супруга поглядела на
тетю глазами, которые выражали одновременно привычное презрение и
трусливую почтительность, и томным и нудным голосом завела разговор о
соседях, которых тетя, конечно, не могла знать. Тетя отнеслась ко всей
этой публике добродушно и весело, от нее ничего не укрылось, то и дело ее
голубые глаза обращались на постные физиономии тщедушных викариевых дочек
и на крест на груди у старшей. Ободренная поведением тети, супруга викария
приняла добросердечно-покровительственный тон и дала понять, что может
помочь перебросить мостик через пропасть, отделяющую нас от здешних
именитых семейств.
До меня долетали лишь обрывки их беседы:
- Миссис Меридью принесла ему целое состояние. Ее отец, мне кажется,
торговал испанскими винами; впрочем, она настоящая леди. А он потом упал с
лошади, и сильно разбил себе голову, и после этого занялся сельским
хозяйством и рыбной ловлей. Я уверена, они оба вам понравятся. Он такой
забавный!.. Их дочь пережила большое разочарование, сделалась
миссионеркой, уехала в Китай и попала там в резню...
- Вы не поверите, какие прекрасные шелка она оттуда привезла, какие
изумительные вещи!..
- Да, они ей дали все это, чтобы ее умилостивить. Видите ли, они даже
не понимают разницы между нами и думают, что, если они резали людей, так и
их самих тоже будут резать. Они даже не понимают, что христиане совсем
другие...
- В их семье было семь епископов!..
- Вышла замуж за паписта и погибла для своих родных...
- Не выдержал какого-то ужасного экзамена, и ему пришлось стать
военным...
- Тогда она изо всех сил вцепилась зубами ему в ногу, и он отпустил
ее...
- У него удалили четыре ребра...
- Заболел менингитом - и в неделю его не стало...
- Ему вставили в горло большую серебряную трубку, а когда он хотел
говорить, он зажимал ее пальцем, Мне кажется, это делает его ужасно
интересным. Так и чувствуешь, что он очень искренний. Обаятельнейший
человек во всех отношениях...
- Очень удачно заспиртовал их, и они прекрасно сохранились и стоят у
него в кабинете, только он, конечно, не всем их показывает.
Молчаливая дама, нисколько не задетая этой волнующей беседой, с
чрезвычайным вниманием разглядывала наряд тети Сьюзен и была явно
поражена, когда та расстегнула плащ и распахнула его. Тем временем мужчины
беседовали, одна из дочек, посмелее, с живым интересом прислушивалась, а
сыновья растянулись на траве у наших ног. Дядюшка предложил им сигары, и
они оба отказались: по-моему, от застенчивости, но викарий, наверно,
решил, что это плоды хорошего воспитания. Когда мы на них не смотрели,
молодые люди исподтишка пинали друг друга ногами.
Под влиянием дядюшкиной сигары мысли викария унеслись за пределы его
прихода.
- Этот социализм, - промолвил он, - приобретает, мне кажется, все
больше сторонников.
Дядя покачал головой.
- Мы, англичане, - слишком большие индивидуалисты, чтобы увлекаться
подобной чепухой, - сказал он. - Где все хозяева, там нет хозяина. Вот в
чем их ошибка.
- Я слышал, среди социалистов есть и вполне разумные люди, - заметил
викарий. - Писатели, например. Старшая дочь называла мне даже одного очень
известного драматурга, забыл, как его зовут. Милли, дорогая! Ах, ее здесь
нет. Среди них есть и художники. Мне кажется, в этом социализме тоже
сказывается брожение умов, присущее нашему веку... Но, как вы справедливо
заметили, он противен духу нашего народа. Деревенским жителям во всяком
случае. Здешний народ слишком независим в своей повседневной жизни и
вообще слишком благоразумен...
Тут на время мое внимание отвлек какой-то поразительный несчастный
случай, о котором рассказывала жена викария.
- Для Даффилда чрезвычайно важно, что у "Леди Гров" снова есть хозяин,
- говорил викарий, когда я вновь прислушался к их беседе. - Наши прихожане
всегда брали пример с этого дома, и если принять все во внимание, старый
мистер Дарген был прекрасный человек, необыкновенный человек. Надеюсь, что
и вы будете уделять нам много времени.
- Я намерен исполнить свой долг перед приходом, - сказал дядюшка.
- Душевно рад это слышать, душевно рад. Мы многого были лишены, пока
"Леди Гров" пустовала. Английская деревня так нуждается в облагораживающем
влиянии... Народ отбивается от рук. Жизнь становится слишком скучной и
однообразной. Молодых людей притягивает Лондон.
С минуту он молча наслаждался сигарой.
- Будем надеяться, что с вашим переездом у нас здесь все оживет, -
сказал бедняга викарий.
Дядюшкина сигара встала торчком, и он вынул ее изо рта.
- Чего, по-вашему, надо приходу? - спросил он. И, не дожидаясь ответа,
продолжал: - Пока вы говорили, я думал, что бы тут сделать. Крикет...
прекрасная английская игра... спорт. Может, построить для молодых парней
что-нибудь вроде летнего клуба? И чтоб в каждой деревне был маленький тир.
- Д-да-а, - протянул викарий. - Только, разумеется, при условии, чтобы
не стрелять с утра до ночи...
- Это все можно устроить в лучшем виде, - сказал дядюшка. - Выстроим
этакий длинный сарай. Выкрасим его в красный цвет. Британский цвет. Потом
вывесим британский флаг на церкви и на школе. Может, и школу тоже в
красное выкрасим. Сейчас ей не хватает яркости. Слишком она серая. Потом
майское дерево.
- Придется ли это по душе нашим прихожанам... - начал викарий.
- Надо возродить дух доброй старой Англии, вот вам и весь сказ-ззз, -
объявил дядюшка. - Побольше веселья. Пускай парни и девчонки пляшут на
лугу. И чтоб праздник урожая. И гостинцы с ярмарки. И сочельник, и все
такое.
Наступило короткое молчание.
- А старая Салли Глю сойдет за Королеву мая? - спросил один из сыновей
викария.
- Или Энни Гласбаунд? - спросил другой и оглушительно, басом захохотал,
как смеются юнцы, у которых еще недавно ломался голос.
- Салли Глю восемьдесят пять лет, - объяснил викарий. - А Энни
Гласбаунд - это молодая особа... м-м... необычайно... м-м... щедро
одаренная в смысле пропорций. Но, видите ли, у нее не все в порядке. Не
все в порядке - вот тут. - И он постучал себя пальцем по лбу.
- Щедро одаренная! - повторил старший сын, и хохот возобновился.
- Видите ли, - пояснил викарий, - все девушки побойчее уезжают служить
в Лондон или куда-нибудь поближе к нему. Их влечет беспокойная жизнь. К
тому же там и жалованье больше, это тоже, несомненно, имеет значение. И
они могут там наряжаться сколько вздумается. И вообще они там сами себе
хозяйки. Так что, пожалуй, будет нелегко сейчас найти у нас подходящую
Королеву мая - действительно молодую и... м-м... хорошенькую... Я,
конечно, не имею в виду своих дочерей и вообще девушек их круга...
- Надо, чтоб они вернулись, - сказал дядя. - Таково мое мнение. Надо
хорошенько встряхнуть деревню. Английская деревня - действующее
предприятие, она еще не обанкротилась, вроде того как церковь, с вашего
разрешения: впрочем, она тоже действующее предприятие. И Оксфорд то же
самое и Кембридж. И все эти замечательные старые штуки. Только нужны новые
капиталы, новые мысли и новые методы. К примеру, железные дороги
облегченного типа, научная система осушения. Проволочные изгороди...
машины... и все такое.
На лице викария промелькнуло выражение отчаяния, которое он не сумел
скрыть. Должно быть, он подумал о мирных сельских дорогах, обсаженных
боярышником и жимолостью.
- В деревне можно делать большие дела, - сказал дядя. - Поставить
производство джема и пикулей на современную ногу... Готовить их прямо на
месте.
Должно быть, это последнее изречение еще звучало у меня в ушах, и
поэтому, возвращаясь обратно в Лондон, я сочувственно, почти растроганный,
смотрел на разбросанные в беспорядке деревенские домики и нарядный лужок.
В тот вечер эти утопающие в зелени домики казались необыкновенно мирными и
идиллическими; два-три белых домика были еще под соломой; всюду виднелось
множество остролиста, желтофиолей и бледно-желтых нарциссов, а дальше
беспорядочно разросся фруктовый сад, и деревья стояли белые, все в цвету,
а внизу пестрели яркие грядки. Я увидал длинный ряд соломенных ульев,
островерхих ульев того устаревшего типа, что давно осужден всеми
прогрессивными умами как негодный; на докторском лужке паслось целое стадо
из двух овец: наверное, кто-нибудь заплатил ему за визит натурой. Двое
мужчин и старуха низко и раболепно поклонились, и дядюшка величественно
помахал в ответ рукой в огромной шоферской перчатке...
- В Англии полно таких местечек, - очень довольный, изрек дядюшка,
откинувшись на переднем сиденье, и оглянулся назад. Сквозь темные
поблескивающие очки он смотрел на башенки "Леди Гров", почти уже
скрывшиеся за деревьями.
- Надо бы поставить флагшток, - размышлял он вслух. - Всегда можно
будет показать, что ты дома. Жителям будет приятно знать...
Я тоже задумался на минуту.
- Да, конечно, - сказал я. - Они и к этому привыкнут.
Тетя Сьюзен против обыкновения все время молчала. Теперь она вдруг
заговорила:
- Он ловит удачу, он покупает поместье. Нечего сказать, хорошая
работенка для меня! Все заботы о доме! Он плывет по деревне, раздувшись,
как старый индюк. А дворецкого кто должен найти? Я! Кому придется забыть
все, что знал, и все начинать сызнова? Мне! Кому придется перекочевать из
Чизлхерста и стать важной дамой? Мне!.. Эх ты, старый непоседа! Только
освоилась и начала чувствовать себя как дома...
Дядя поглядел на нее сквозь свои огромные очки.
- Ну, нет, Сьюзен, уж теперь-то это будет настоящий дом... Именно то,
что нам надо.
Мне кажется теперь, что всего лишь один шаг отделяет нас от покупки
"Леди Гров" до закладки дома в Крест-хилле, от дней, когда "Леди Гров"
была для нас огромным достижением, до той поры, когда она оказалась
слишком маленькой, жалкой, совершенно неподходящим обиталищем для великого
финансиста. Я в те времена все дальше отходил от нашего дела и от
лондонского светского общества, я заглядывал в Лондон лишь изредка,
мимоходом, и иной раз по две недели безвыходно сидел в своем шале
невдалеке от "Леди Гров", а если и выходил оттуда, то чаще всего ради
собрания в Обществе воздухоплавания или в каком-нибудь другом ученом
обществе, или чтобы ознакомиться с литературой, или с новыми
изобретениями, или по неотложному делу. А для дяди это были годы
величайшего расцвета. Всякий раз, как я встречался с ним, я убеждался, что
он стал еще увереннее, еще осведомленнее, еще яснее сознает себя одним из
вершителей важных дел. Теперь он вращался уже не только в деловых кругах,
он стал такой крупной фигурой, что попал в поле зрения великих мира сего.
Постепенно я привык узнавать что-нибудь новенькое о его личной жизни из
вечерней газеты или встречать его портрет во всю страницу в дешевом
журнале. Газеты обычно сообщали о каком-нибудь его щедром пожертвовании, о
какой-нибудь романтической покупке или даре или передавали слухи о
каком-либо затеянном им новом преобразовании. То печатали его интервью, то
он в числе прочих знаменитостей делился своими соображениями о том, в чем
"Секрет успеха", или еще о чем-нибудь в этом же роде. То появлялись
удивительные рассказы о его необычайной работоспособности, поразительном
таланте организатора, об умении принимать решения на лету и на редкость
верно судить о людях. Газеты повторяли его незабываемое mot [изречение
(франц.)]: "Восьмичасовой рабочий день! Да мне и восьмидесяти не хватит!"
Он завоевал не слишком громкую, но прочную популярность. В "Ярмарке
Тщеславия" появилась даже карикатура на него. На ежегодной выставке в
Берлингтон-хаузе портрет тети Сьюзен - очень изящной, настоящей леди -
висел как раз напротив портрета короля, а на следующий год в Новой галерее
дядюшка, гордый и величественный, но, пожалуй, немножко чересчур
кругленький, взирал на белый свет с медальона работы Юарта.
Я лишь изредка появлялся в обществе, где дядюшка так преуспевал.
Правда, обо мне знали, многие пытались через меня произвести на него
своего рода фланговую атаку, и ходила совершенно нелепая легенда,
порожденная отчасти моей все возрастающей известностью в научных сферах,
отчасти некоторой сдержанностью, свойственной мне, будто я играю гораздо
большую роль в его делах и планах, чем это было на самом деле. Вот почему
я раза два обедал в весьма интимном кругу, был раза два приглашен на
торжественные приемы, и самые неожиданные люди навязывали мне свое
знакомство и свои услуги, от которых я почти всегда уклонялся. Среди тех,
кто искал со мной встреч, был Арчи Гервелл, - он стал теперь военным,
большим франтом, без гроша в кармане и без особых чинов, и, я думаю, не
прочь был бы руководить мною в любой области спорта, к которой я проявил
бы интерес; при этом он самым очаровательным образом не подозревал, что мы
уже когда-то встречались. Он всегда подсказывал мне, на кого следует
поставить, несомненно, надеясь впоследствии получить взамен какие-нибудь
вполне реальные блага, он действовал в духе нашего поистине научного и
верного метода: извлекать кое-что из ничего...
Роясь в старых воспоминаниях, я убеждаюсь теперь, что хоть и был очень
занят своими исследованиями в те богатые событиями годы, а все-таки мне
довелось повидать и немало высокопоставленных особ; я видел вблизи
механизм, которым управляется наша изумительная империя, сталкивался и
беседовал с епископами и государственными мужами, с женщинами, причастными
политике, к с женщинами, от политики далекими, с врачами и военными,
художниками и писателями, издателями больших газет, с филантропами и
вообще со всякими знаменитыми, выдающимися людьми. Я видел государственных
деятелей без орденов, видел епископов едва ли не в светской одежде, когда
на них мало что оставалось от шелка и пурпура и вдыхали они не ладан, а
дым сигары. Я мог тем лучше рассмотреть их, что они-то смотрели не столько
на меня, сколько на моего дядюшку, сознательно или бессознательно
прикидывая, как бы его обработать и получше использовать в своих интересах
- в интересах самой неразумной, коварной, преуспевающей и бессмысленной
плутократии, какая когда-либо обременяла собою человечество. До той самой
минуты, пока не разразился крах, никто из них, насколько я мог заметить,
не возмущался дядюшкиным надувательством, почти неприкрытой бесчестностью
его приемов, дикой неразберихой, которую он вносил своим неожиданным
вторжением то в ту, то в иную область коммерции. Ясно помню, как они
окружали его, как были предупредительны, не спускали с него глаз, как
умели находить с ним общий язык; маленький, толстенький и неуклюжий, с
жесткими волосами, коротким носиком и самодовольно выпяченной нижней
губой, он неизменно оказывался в центре внимания. Чуждый всему
окружающему, он бродил среди знаменитостей и нередко улавливал шепот:
- Это мистер Пондерво!
- Вон тот маленький?
- Да, маленький, невежа в очках.
- Говорят, он заработал...
Или я видел его на каком-нибудь помосте или трибуне - рядом с тетей
Сьюзен в сногсшибательной шляпке, - окруженный титулованными особами в
пышных нарядах, он, по его собственному выражению, "умел не ударить лицом
в грязь", солидно жертвовал на то или иное широко известное,
благотворительное начинание и, случалось, даже произносил перед
восторженной аудиторией короткую зажигательную речь во славу какого-нибудь
доброго дела.
- Господин председатель, ваши королевские высочества, милорды, леди и
джентльмены, - начинал он среди затихающих аплодисментов, потом поправлял
свои упрямые очки, откидывал фалды фрака - руки в боки - и произносил
речь, сдабривая ее изредка своим неизбежным "ззз". При этом руки у него
все время были в движении: то он хватался за очки, то за карманы; он то и
дело, по мере того как фраза толчками, словно часовая пружина,
раскручивалась, медленно приподнимался на носках, а договорив ее, опять
опускался на пятки. Точно так же, размахивая руками и раскачиваясь на
носках, он когда-то в первую нашу встречу, стоя перед холодным камином в
крохотной задрапированной гостиной, говорил с моей матерью о моем будущем.
В те нескончаемые жаркие вечера в уимблхерстской крохотной лавчонке он
вслух мечтал о "Романтике современной коммерции". И вот теперь его
романтические мечты сбылись.
Говорят, что, достигнув вершины своего богатства, мой дядюшка потерял
голову, но если можно сказать начистоту всю правду о человеке, которого
как-никак любишь, так ведь ему, собственно, нечего было терять. Он всегда
был фантазер, сумасброд, неосмотрителен, опрометчив и сумбурен, и
нахлынувшее на него богатство лишь дало волю его натуре. Несомненно, в
пору своего расцвета он нередко бывал очень раздражителен и не терпел
возражений, но, я думаю, что причина не в его умственном расстройстве, а
скорее в каком-то скрытом телесном недуге. И, однако, мне нелегко судить
его и нелегко во всей полноте раскрыть читателю те перемены, которые
совершались в нем. Я слишком часто встречался с ним, слишком много картин
и впечатлений беспорядочно теснится в моей памяти. Вот он напыжился,
обуянный манией величия, вот съежился и скис, он то сварлив, то неуязвимо
самодоволен, но неизменно стремителен, порывист, непоследователен и полон
энергии, - и при этом, уж не знаю, как определить, где-то глубоко,
неуловимо, по самой природе своей, донельзя нелеп.
Быть может, потому, что так спокоен и хорош был тот летний вечер, мне
особенно запомнился один наш разговор на веранде моего домика за
Крест-хиллом возле сарая-мастерской, где хранились мои летательные
аппараты и воздушные шары. Такие разговоры мы вели нередко, и, право, не
знаю, почему именно этот запал мне в память. Видно, так уж случилось. Дядя
зашел ко мне после кофе, чтобы посоветоваться по поводу потира, который в
приступе величия и щедрости, поддавшись назойливым уговорам некоей
графини, он решил преподнести в дар одной весьма достойной церкви в
Ист-Энде. Я в порыве еще более необдуманного великодушия предложил
заказать рисунок чаши Юарту. Юарт сразу же сделал превосходный эскиз
священного сосуда, окаймленного подобием ангельского хоровода из этаких
бледнолицых Милли с распростертыми руками и крыльями, и получил за это
пятьдесят фунтов. А потом пошли всякие проволочки, которые очень бесили
дядюшку. Потир все больше и больше ускользал из-под власти почтенного
коммерсанта, становился неуловим и недосягаем, как святой Грааль, и,
наконец, Юарт вовсе перестал работать над эскизом.
Дядюшка забеспокоился...
- Понимаешь, Джордж, они уже хотят получить эту окаянную штуку.
- Какую окаянную штуку?
- Да этот потир, черт бы его побрал! Они уже начинают про него
спрашивать. Дела так не делаются.
- Но ведь это искусство, - возразил я. - И религия.
- Ну и пускай себе. Но ведь это плохая реклама для нас, Джордж.
Наобещали, а товар не даем... Я, кажется, спишу твоего друга Юарта в
убыток, вот чем это кончится, и обращусь к какой-нибудь солидной фирме...
Мы сидели на складных стульях на веранде, курили, пили виски и,
покончив с потиром, предавались размышлениям. Дядюшка уже забыл о своей
досаде. На смену раскаленному, полному истомы дню пришел великолепный
летний вечер. В ярком лунном свете смутно вырисовывались очертания холмов,
убегающих вдаль волна за волной; а далеко за холмами крохотными яркими
точками светились огни Лезерхэда, и прямо перед нами, словно влажная
сталь, сверкал край помоста, с которого я запускал свои планеры. Стоял,
должно быть, конец июня, потому что, помню, в роще, скрывавшей от нас
светлые окна "Леди Гров", заливались и щелкали соловьи...
- А ведь мы добились своего, Джордж? - сказал дядя после долгого
молчания. - Помнишь, что я говорил?
- Когда же это?
- В этой дыре на Тотенхем-Корт-роуд. А? Это был прямой, честный бой, и
мы выиграли.
Я кивнул.
- Помнишь, я тебе говорил... про Тоно Бенге?.. Как раз в тот день я и
напал на эту идею.
- Я так и думал... - признался я.
- Мир великолепен, Джордж, в наше время всякому может посчастливиться,
была бы только хватка. Вытащил козырь - и пожалуйста, действуй!.. А? Тоно
Бенге... Подумай только! Мир великолепен, Джордж, и чем дальше, тем лучше
становится. Нет, я доволен жизнью и рад, что мы не упустили своего. Мы
выходим в большие люди, Джордж. Счастье само идет нам в руки. А? Эта
история с Палестиной...
Он задумался и с минуту тянул сквозь зубы свое "ззз", потом умолк.
Его музыкальную тему подхватил сверчок в траве, давая дядюшке время
вновь собраться с силами. Сверчок, кажется, тоже воображал, что он уже
добился своего, что осуществились какие-то его планы. "Ззз-дорррво, -
выговаривал он. - Зз-дорррво..."
- Бог ты мой, что за домишко был у нас в Уимблхерсте, - вдруг заговорил
дядя. - Вот я как-нибудь выберу денек, и мы прокатимся туда на автомобиле,
Джордж, и не пощадим пса, который спит на главной улице. Там вечно спал
какой-нибудь пес, без этого не бывало. Никогда не бывало... Хотел бы я еще
разок поглядеть на ту нашу лавчонку. Надо полагать, старый Рэк по ею пору
стоит у себя на пороге и скалит зубы; а Марбл - старый бездельник! -
выходит в белом фартуке с карандашом за ухом и делает вид, что он занят
делом... Интересно, знают ли они, что я за персона теперь. Хотел бы я,
чтобы они это узнали.
- Кончилась их спокойная жизнь: там у них теперь международная чайная
компания и всякие другие компании, - сказал я. - А насчет пса, который там
шесть лет спал посреди улицы, так ему, бедняге, теперь и там не очень-то
спится, - автомобили гудят, и у него нервы расстроены.
- Все пришло в движение, - сказал дядя. - Ты, пожалуй, прав... В
великое время мы живем, Джордж. Наступает великая, грандиозная,
прогрессивная эпоха. Взять хоть Палестинское начинание... Какая
смелость... Это... это такой процесс, Джордж. И он в наших руках. Вот
сидим и управляем ям. Нам это доверено... Вот сейчас, кажется, все тихо.
Но если бы нам видеть и слышать... - И дядя махнул сигарой в сторону
Лезерхэда и Лондона. - А там они, миллионы, Джордж. Только подумай, чем
они были до сих пор, эти десять миллионов? Каждый корпел над чем-то в
своем углу. Даже в голове не укладывается! Это, как сказал старик
Уитмен... Как, бишь, он оказал? Ну, в общем, как сказал Уитмен. Чудный
парень этот Уитмен! Чудный старик! Только вот никак не упомнишь, как это
он сказал... И эти десять миллионов еще не все. За морями тоже миллионы,
сотни миллионов... Китай, Марокко да вообще вся Африка, Америка... И не
кто-нибудь, а мы заправляем, у нас хватит и сил и времени... потому что мы
всегда были энергичными, ловили удачу, у нас в руках все кипело, мы не
ждали, как другие, чтоб нам поднесли готовенькое. Понимаешь? И вот,
пожалуйста, мы всем заправляем. Мы вышли в большие люди. И то ли еще
будет. Если хочешь знать, мы - сила.
Он помолчал немного.
- Это великолепно, Джордж, - сказал он.
- Англосаксы - народ энергичный, - заметил я словно бы про себя.
- Вот именно, Джордж, все дело в энергии. Поэтому все у нас в руках:
все нити, провода, понимаешь, они тянутся и тянутся, от какой-нибудь нашей
конторы прямо в Западную Африку, и в Египет, и в Индию, на восток и на
запад, на север и на юг. Правим миром, если хочешь знать. И чем дальше,
тем крепче держим его в руках. Творим. Возьми хоть этот палестинский
канал. Блестящая мысль! Вот мы ввяжемся в это, возьмемся за это дело - и
мы и другие, - устроим шлюз-зззз, пустим воду из Средиземного в Мертвое -
подумай, как все переменится! Пустыня цветет, как роза, Иерихон пропал,
вся святая земля под водой... Тут, глядишь, и христианству конец...
Он задумался на мгновение.
- Выроем каналы, - бормотал он. - Туннели... Новые страны... Новые
центры... зззз... Финансы... Тут не одна Палестина... Хотел бы я знать,
как далеко мы пойдем, Джордж. Сколько больших дел у нас на мази! Уж люди
понесут нам свои денежки, будь спокоен. Почему бы нам не выйти в большие
воротилы, а? Тут, правда, есть свои загвоздки... но я с ними справлюсь. Мы
еще немножко мягкотелы, но ничего, станем потверже... Я думаю, я стою
что-нибудь около миллиона, если все подсчитать и учесть. Даже если сейчас
уйти от дел. Великое время, Джордж, замечательное время!..
Я поглядел на него, с трудом различая его в сумерках, маленького и
кругленького, и, не скрою, как-то вдруг понял, что он не очень-то много
стоит.
- Все у нас в руках, Джордж, у нашего брата, большого человека. Надо
держаться друг за друга... И всем заправлять. Приладиться к старому
порядку вещей, как то мельничное колесо у Киплинга. (Это лучшее, что он
написал, Джордж... Я как раз недавно перечитывал. Потому и купил "Леди
Гров".) Так вот, нам надо управлять страной, Джордж... Ведь это наша
страна. Превратить ее в научно-организованное деловое предприятие. Вложить
в нее идеи. Электрифицировать ее. Заправлять прессой. Всем заправлять.
Всем без изъятия. Я говорил с лордом Бумом. С разными людьми говорил.
Великие дела. Прогресс. Мир на деловых рельсах. И это еще - только
начало...
Он углубился в размышления.
Затянул свое "ззз", потом затих.
- Да! - изрек он немного погодя тоном человека, который наконец-то
разрешил какие-то великие вопросы.
- Что? - спросил я, выдержав подобающую случаю паузу. Дядюшка помолчал
минуту и молчал со столь многозначительным видом, что мне почудилось,
будто судьба мира колеблется на чаше весов. Но вот он заговорил, и
казалось, слова его идут из самой глубины души... Да так оно, наверно, и
было.
- Хотел бы я завернуть в "Герб Истри", когда все эти бездельники дуются
в карты: Рэк, и Марбл, и все прочие, и выложить им в двух словах, что я о
них думаю. Прямо сплеча. Свое мнение о них. Это пустяк, конечно, но хотел
бы я им сказать разок... Пока жив... хоть один раз-ззз.
Потом мысль его остановилась на другом.
- Вот взять Бума... - задумчиво произнес он и замолк.
- Замечательно у нас государство устроено, Джордж, наша добрая старая
Англия, - снова заговорил он тоном беспристрастного судьи. - Все прочно,
устойчиво, и при этом есть место новым людям. Приходишь и занимаешь свое
место. От тебя прямо ждут этого. Участвуешь во всем. Вот чем наша
демократия отличается от Америки. У них, если человек преуспел, он только
и получает, что деньги. У нас другие порядки... по сути дела, всякий может
выдвинуться. Вот хотя бы этот Бум... Откуда он взялся!
Дядюшка умолк. К чему это он клонит? И вдруг я понял и едва не скатился
со стула от изумления, но удержался, выпрямился и ощутил под ногами
твердую землю.
- Неужели ты это серьезно?.. - сказал я.
- Что, Джордж?
- Взносы в партийную кассу. Взаимная выгода. Неужели мы и этого
достигли?
- К чему это ты ведешь, Джордж?
- Сам знаешь. Только они на это не пойдут!
- На что не пойдут? - повторил он не слишком уверенно и тут же
прибавил: - А почему бы и нет?
- Они даже и баронета тебе не дадут. Ни за что! Хотя, правда. Бум... И
Колингсхед... и Горвер! Они варили пиво, занимались всякими пустяками. В
конце концов Тоно Бенге... Это тебе не посредник на скачках или еще
что-нибудь в этом роде!.. Хотя, конечно, и посредники на скачках бывают
весьма почтенные! Это не то, что какой-нибудь болван ученый, который не
умеет делать деньги!
Дядюшка сердито заворчал; мы и прежде расходились во взглядах на этот
предмет.
Бес вселился в меня.
- Как они будут тебя величать? - размышлял я вслух. - Викарий, наверно,
хотел бы Гров. Слишком похоже на гроб. Непростая это штука - титул. - Я
ломал голову над разными возможностями. - Вот я тут вчера натолкнулся на
социалистическую брошюрку. Стоит прислушаться. Автор говорит: мы все
"делокализуемся". Недурно сказано: "делокализуемся"! Почему не стать
первым делокализованным пэром Англии? Тогда можно взять за основу Тоно
Бенге! Бенге - это, знаешь ли, совсем неплохо. Лорд Тоно Бенгский - на
всех этикетках, везде и всюду. А?
К моему удивлению, дядюшка вышел из себя.
- Черт подери, Джордж, ты никак не возьмешь в толк, что я говорю
серьезно! Ты всегда измывался над Тоно Бенге! Как будто это какое-то
жульничество! Это - совершенно законное дело, совершенно законное!
Первоклассный товар, своих денег стоит... Приходишь к тебе поделиться,
рассказать о своих планах, а ты измываешься. Да, да! Ты не понимаешь, это
- огромное дело. Огромное дело. Пора бы уже тебе привыкнуть к нашему
новому положению. Надо уметь видеть вещи, как они есть. И нечего скалить
зубы...
Нельзя сказать, что дядюшка был поглощен одними только делами да
честолюбивыми устремлениями. Он успевал еще следить за развитием
современной мысли. Например, его чрезвычайно поразила эта, как он
выражался, "идея Ницше насчет сверхчеловека и всякое такое".
Соблазнительная теория сильной, исключительной личности, освободившейся
от стеснительных оков обыкновенной честности, перепуталась у него в голове
с легендой о Наполеоне. Это дало новое напра...
