Герберт Уэллс. Кстати о Долорес
сторінка №11
...ухо.- Это что, тоже один из способов врачевания, завещанных вашим супругом?
- Да. У него было множество подобных мыслей. Но неужели это вам ничего
не говорит?
- Н-нет, много, - ответил я с полным ртом.
- Я _вижу_ над вами какую-то тень. - Миссис Бэннингтон глянула в
сторону Летиции, но та была занята своим разговором. - Мне хотелось бы вам
помочь.
- Нет, я не думаю, чтобы надо мною была тень. Нет, нисколько. Уж если
бы она была, я бы сам ее почувствовал. Не правда ли? Ну, а как вам
нравится этот салат с легчайшим чесночным запахом?
Миссис Бэннингтон приблизила ко мне лицо и, смотря на меня искоса
своими настырными хитрющими глазками, сказала:
- Вы меня не проведете, я лучше знаю.
- Мне не хотелось бы спорить. - И я отодвинулся от нее как можно
дальше.
- У меня чутье. Мой муж не раз Говорил мне, что мои предчувствия более
верны, чем его наука. Вы понимаете? Это - нечто психическое,
психопатологическое. Я могу сказать о вас больше, чем вы сами о себе
знаете. Мне трудно от этого удержаться. Над вами тень большой утраты. Ваша
воля размагничена.
- Разве моя племянница рассказывала вам что-нибудь обо мне?
- Нет. Мне все самой известно.
Я решил как можно скорее перейти к обороне.
- Должен вам признаться, миссис Бэннингтон, что там, где дело касается
личных чувств, я склонен к сдержанности. Из чувства стыдливости. Мы ведь
не раздеваемся публично донага?
- Однако в присутствии врача!
- Когда я зову врача, это - другое дело.
К счастью, подошел официант и торжественно поставил на стол сыр и
десерт.
Но миссис Бэннингтон нелегко было отвадить. Моя атака заставила ее
слегка отступить, но лишь для того, чтобы собраться с силами. Минуту
спустя она уже рассказывала мне о необычайной карьере и трудах своего
покойного мужа. Он не был, как она говорила, человеком рослым, но был зато
чрезвычайно силен и с хорошо натренированной мускулатурой. Грудь у него
была широкая, и он умел набирать в легкие столько воздуха, что удерживался
на волнах без малейшего усилия, "как плавательный пузырь". Он был учителем
гимнастики, и это натолкнуло его на собственный метод лечения человеческой
психики. Он обнаружил в себе способность помогать ближним и давать им
спасительные советы. Постепенно он пришел к убеждению, что Тело и Дух
здорового человека составляют его Драгоценнейшее Наследие.
Миссис Бэннингтон со смаком повторила эту фразу. Хотела, чтобы я
проникся ее значительностью. Она сама дивилась открытию своего супруга и
стремилась, чтобы я признал его красоту. "Драгоценнейшее Наследие
Человека!"
Я снова дал втянуть себя в разговор.
- Это подлинная фраза вашего супруга? - спросил я. - Конечно, разные
авторы нередко цитировали ее. Да, это правда, мы наследуем нашу личность.
- Это, конечно, бесспорно. Это величайшая правда. Но, однако, отдаем ли
мы в ней себе должный отчет? - все назойливей допытывалась миссис
Бэннингтон.
Трудно было как-то ответить на это.
Она вновь обратилась к истории своего мужа. Мистер Бэннингтон со
временем заметил, что обладает способностью возвращать людям здоровье, и
счел, что его долг как по отношению к близким, так и по отношению к себе
самому - применить на деле этот талант. Он оценил всю значимость
_психического аспекта_ и в этом смысле воспользовался сотрудничеством
своей жены, ибо ее отличали особые психические свойства. С тех пор они
работали вместе. Причина большинства недугов на свете - отсутствие
гармонии между телом и душой; чаще всего страдает дух, а не тело. Конечно,
очень немногие умеют надлежащим образом дышать и держаться действительно
прямо. В особенности, по мнению миссис Бэннингтон, забыты и запущены нами
наши Желудок и Шея. Мужчины стискивают шею крахмальным воротничком, и
осанка у них никудышная, как у черепахи в панцире. Это, однако, вещи,
которые возможно победить силой духа. Величайшая трудность заключается
именно в санации психики.
- Не все, однако, зависит от духа, - сказала миссис Бэннингтон. -
Именно в этом отличие нашей теории от "Христианской науки" [секта,
считающая физические страдания иллюзорными и учащая побеждать их
внушением]. Но в принципе куда больше значит дух, чем тело...
И так далее. И тому подобное. Мое внимание рассеивалось. Я казался себе
запертым в клетке зверем, в которого непрестанно тычут палкой и который
силится не обращать на это внимания.
- Вот почему я и заинтересовалась вами. Я вижу, что вас подстерегает
душевный недуг, в то время как тело еще с виду совершенно здорово. Я
ощущаю в вас какую-то заторможенность. Вам нужен кто-то, перед кем бы вы
могли исповедаться. Мой муж всегда говорил, что исповедь имеет громадное
значение...
Я слушал до отчаянности бездумно и старался как можно громче колоть
орехи.
- Кофе? Кто хочет кофе? - обратился я ко всему обществу и,
полуобернувшись, приказал, чтобы мне подали кофе на террасу.
Молодые Бэннингтоны заметили, что мамочка напала на свою любимую тему.
Время от времени они тревожно посматривали на нее. Однако они все еще
вполголоса беседовали с Легацией. Едва я заказал кофе, Джордж спросил:
- Простите, мистер Уилбек, что это за место Сен-Леап? О нем нам здесь
все уши прожужжали.
- Дивной красоты местечко, - ответил я, обращаясь преимущественно к
миссис Бэннингтон. - Всем вам необходимо там побывать. По городу не больше
полумили до старого замка и ущелья. Так по крайней мере меня уверяли. Это
восхитительная прогулка после обеда. Взгляните! Все это черным по белому
пропечатано в путеводителе Мюрхеда. Сен-Леап! Вам следует всем туда
отправиться. А я тут охотно подожду, нынче мы никуда не спешим.
Я встал и пошел расплатиться с официантом. Потом, не возвращаясь к ним,
отправился на террасу, где обнаружил единственный свободный шезлонг. Но
миссис Бэннингтон почти сейчас же отыскала меня в этом укрытии. Придвинула
немилосердно скрипевший железный стул и примостилась рядом со мной. Она
явно собиралась приступить к долгой и заранее обдуманной речи.
- А вы не едете в Сен-Леап? - спросил я.
- Мне нужно поговорить с вами, - ответила она.
Я решил, что сейчас не время для полумер. Весьма императивным тоном я
заявил:
- После завтрака я всегда отдыхаю. Ради душевной разрядки я выкуриваю
сигару, и притом выкуриваю ее в одиночестве. Полагаю, что вам будет
приятнее среди молодежи.
Минутку длилось молчание.
- Конечно, - с явным усилием вымолвила наконец миссис Бэннингтон, не
теряя привычного добродушия, и медленно поднялась. - Если вам так хочется.
Она стояла надо мной и присматривалась ко мне с каким-то недоверием.
- Спать днем, когда вам еще далеко до пятидесяти! - сказала она на
прощание.
Я не ответил. Я вовсе не собирался спать. Я хотел только, чтобы она
наконец ушла. Вот проклятущая!
4
Я и сам теперь поражаюсь, отчего эта шарлатанка так вывела меня из
себя. Быть может, оттого, что, как мне кажется, подобные россказни все еще
находят слушателей вопреки всяческим воспитательным усилиям критических
умов, к каковым и я имею честь принадлежать. Я стараюсь сохранить
терпение, сдерживаться, ибо в противном случае это уже было бы началом
нетерпимости. Но, искренне опечаленный, спрашиваю, как долго еще шарлатаны
будут эксплуатировать людскую ребячливость. А ведь эта внучка медиума
Слуджа пыталась овладеть мною, моей волей, да и сама наполовину верила
собственной болтовне. Это раздражает и бесит меня так же точно, как
некогда бесили меня в устах Долорес пошлейшие рассуждения о проблемах рас
и наций и шаржированные картины международного положения. Это вызывает во
мне чувство раздражения и бессилия. Неужели мы так никогда и не справимся
с этой ерундой? Или все это, быть может, свойственно природе человека?
Люди моего типа столько сделали, чтобы расшатать систему религиозных и
шовинистических предрассудков, что я теряю терпение и спасаюсь бегством,
видя, как побежденные чудища, вместо того чтобы благоприлично провалиться
сквозь землю, перед смертью исходят кровью и отравленным гноем. Яд
распространяется, разливается и отравляет по-прежнему. Я встречаю все
больше жертв этого коварного зелья - и это среди людей самого разного
уровня развития. Американский негр избавляется от евангельской простоты
лишь затем, чтобы угодить в тенета какого-нибудь пророка, а всякого рода
Учителя, Мэтры, Целители Душ, Психологические Исповедники на любых
ступенях человеческой культуры отравляют своим ядом Мозг Вселенной. И все
успешней к тому же. Миссис Бэннингтон - женская особь этого вида.
Я уверен, что таких, как она, сотни.
Насколько я способен проанализировать состав этой липкой грязи,
основным ее ингредиентом является ложная картина жизни. Ложь упорно
противопоставляет себя нашей правде, она изменчива, как Протей, и до того
упряма, что, кто знает, не выйдет ли она победителем из борьбы... Такой
вот упорнейшей ложью является Вера в Совершенство. Вера эта в различных
формах возникает то тут, то там, но испокон веков она одна и та же. Мало
кто в полной мере постигает значение биологической науки, о которой теперь
столь повсеместно и столь поверхностно распространяются. Люди не в силах
понять, что достижения биологии устраняют какие бы то ни было
самообольщения относительно совершенства тела и души, совершенной формы и
совершенного здоровья. Умы недостаточно развитые упорно цепляются за этот
"идеал", если, конечно, мы вправе так называть его. Правда, жизнь есть и
всегда должна быть борьбой за относительное, пусть несовершенное,
приспособление к окружающим условиям, но эта истина слишком тягостна,
неприятна и слишком уязвляет душу, поэтому люди не хотят верить, что они
таковы, каковы они есть; они предпочитают думать, что можно достичь
безукоризненного совершенства. Им кажется, что когда они наконец вступят
на этот самый путь истинный, обретут эту тупо сияющую прямолинейную
_правоту_, жизнь их, с этого самого волшебного мига и вплоть до
неизбежного финала, станет протекать в блаженном состоянии некоей
благоутробной неуязвимости или же неуязвимого благоутробия. Они внушают
себе, что потому только не достигли этого вожделенного совершенства, что
их скверно информировали о пути, ведущем к счастью...
Мне кажется, что догмат первородного греха есть не что иное, как самая
обобщенная версия этой легенды об утраченном совершенстве.
Итак, когда всплывает в зависимости от культурности окружающей среды
тот или иной Бэннингтон и начинает нести какую-нибудь ахинею о четвертом
измерении, о тайнах тибетских лам, о Воле и об Управлении Душой; когда он
начинает раздавать волшебные рецепты Окончательного Совершенства,
приказывает питаться "сознательно", заниматься желудочной гимнастикой, не
брать в рот мяса, остерегаться консервов, есть фрукты в кожуре, каждый
день в течение четверти часа создавать в своих мыслях вакуум, участвовать
в "ауре Мэтра" за умеренную плату в две гинеи в час, - людишки поддаются
искушению. Они тешатся тем, что наконец-то вроде вступили на путь
истинный, верят, что отныне силой воли приобретут наконец безукоризненное
здоровье; нужно только сильно поверить словам Учителя и повторять за ним
ежедневно как заклинание: "С каждым днем, с каждым часом я чувствую себя
все лучше..." Им кажется, что они посвящены в великую тайну. Они отпадают
от немногочисленного войска тех, кто страдает, мыслит и борется ради
лучшей жизни на этом дрожащем, расшатанном в своих устоях свете.
Не знаю, впрочем, большой ли будет толк от этих субъектов в рядах
борцов. Быть может, следует попросту, без дальних разговоров отдать их
жрецам старой веры и обветшалых алтарей...
Одно только воспоминание о миссис Бэннингтон приводит меня в
мерзопакостнейшее настроение. Она воплощенная противоположность всему
тому, чему я посвятил свою жизнь. Она напоминает мне, что большинство
людей от природы своей и по врожденным склонностям настроены против меня и
против моего "вида" и что так оно останется еще долгие века. Людское
тщеславие, людские надежды и стремления противопоставляют себя неумолимой
правде. Благодаря этому миссис Бэннингтон делает деньги, а люди, подобные
мне, составляют лишь исчезающее малое меньшинство. Когда я стараюсь
упорядочить собственные понятия, не говоря уже об упорядочении чужих, я
лишь усугубляю свое одиночество... Или усилия эти ведут к чему-либо
другому?
Я опять непростительно отклонился от темы.
Меня слишком взволновала эта бесстыжая попытка навязать мне, именно
мне, эти нелепицы!
И опять-таки повторяю: вот проклятущая!
5
Я сидел, покуривая, перед гостиницей в Кэстомбеке и ненавидел миссис
Бэннингтон, ненавидел люто и без малейшего проблеска юмора; и все
спрашивал себя: как это меня угораздило попасть в такое несносное
общество? Какой смысл таскаться по Бретани с молчаливой дочкой, мечтающей
единственно о том, как бы ей улизнуть от меня при первой возможности?
Конечно, я любил водить мой маленький "вуазен" - меня занимал этот
отрезанный от прочей вселенной край, дремлющий в солнечном застое, и,
прежде чем возвратиться в Париж и потом в Лондон, я хотел продумать все о
Долорес и множество других проблем. Да, это правда, но компания, в которую
я попал, была донельзя неподходящая...
Мне нелегко теперь припомнить прежние фазы этого острого одиночества,
вернее, как бы это определить? Нет, не одиночества, но пустоты и страха
перед одиночеством.
Именно оно, это состояние, заставило меня вызвать Летицию и породило
обманчивую надежду, что дочь моя проявит чудесное понимание и вообще будет
восхитительной. И когда она была уже здесь, при мне, все еще продолжала
действовать сила инерции.
Итак, я находился в Кэстомбеке. Передо мной была площадь, озаренная
солнцем, на ней - старинное приземистое здание. Вдали мягко вырисовывались
поросшие лесом холмы. Мне казалось, что до возвращения Летиции и семейства
Бэннингтонов ничего уже не может случиться.
Перед моим мысленным взором прошла вся моя жизнь вплоть до этого мига.
Управлял ли ею случай в большей степени, чем жизнью иных людей? Нет, в
общем, нет. У меня была собственная жизненная концепция, был план, некая,
скажем, религия, которой я следовал в своей умственной и практической
деятельности, но, кроме того, я еще ел, пил, встречался с людьми, вступал
с ними в те или иные отношения, занимал свое время и растрачивал свою
энергию почти без разбора, неосторожно, нерасчетливо. И я безжалостно
признал вдруг случайный характер моих личных контактов с людьми. С тех пор
как я увидел свет, разнообразнейшие люди встречались на моем пути, а я
почти ничего не делал, чтобы как-то управлять этими событиями. Домашняя
жизнь, знакомства, взаимоотношения, вся атмосфера, которой я дышал, были
навязаны мне извне, не согласованы с планом моего существования. Я
вспоминаю главные вехи своей жизни по пунктам: Алиса - Долорес - и теперь,
когда я, как за соломинку, ухватился за Летицию, - клуб - прочие
знакомства. В сфере моей работы, в Лондоне и в Дартинге, я выбирал людей,
наблюдал их, оценивал, выдвигал их или удалял из моего окружения. Но все
остальное мое существование ускользало от моего контроля, меня несло, как
пробку, по волнам водопада.
Передо мной встал вопрос - удивительно нелепый у человека сорока пяти
лет от роду! - живет ли таким образом большинство людей или же я, грешный,
представляю собой исключительный случай легкомыслия среди
предусмотрительного, и осмотрительного, и все заранее планирующего
человечества?
Как головокружительно изменилась жизнь вокруг меня! И это выразилось
хотя бы в этом все возрастающем легкомыслии. В том, что все кругом
пренебрегают назиданиями и предостережениями. А ведь в старомодном,
трезвенном существовании времен минувших была какая-то атмосфера
осторожности и предусмотрительности, по крайней мере, на известном уровне
благосостояния. Наши отношения ограничивались кругом тех людей, которые
могли представить соответствующие "рекомендации"; молодых предостерегали,
чтобы они осторожно заводили знакомства и с оглядкой выбирали друзей.
Брачные союзы заключались исключительно в своем кругу. Всегда было
известно, от кого чего можно ожидать. Лучшее общество поступало и даже
ошибалось согласно определенному, заранее установленному шаблону. Все это,
думалось мне, надломилось еще задолго до войны; война ускорила и завершила
процесс разложения общества. Прежние классы утратили последние остатки
своих принципов, а новые люди, появившиеся на сцене, были слишком
разнородны, чтобы создать новые обязательные рецепты и правила
повседневного быта.
Итак, я не однажды оказывался чрезмерно строптивым и выходил из рамок,
установленных обычаем, но я сомневаюсь, что мое несчастливое супружество с
Долорес слишком отклонялось от привычных и общепризнанных современных
стандартов. Все больше среди нас мужчин и женщин, бредущих одиноко своим
собственным путем. Сто лет назад, говорил я себе, наверно, я посвящал бы
много времени и энергии охоте, хотя она неминуемо наводила бы на меня
скуку, как наводит скуку я теперь; я никогда не был хорошим наездником, а
стрельба по живой мишени кажется мне отвратительной. Кроме того, я
торжественно поглощал бы обильные обеды, устраивал бы приемы, ходил бы в
оперу и в театр - на те спектакли, на которые ходят "все", украшал бы
брильянтами и жемчугами плодовитую, как положено, супругу и мечтал бы о
титуле. В полдень я обедал бы в клубе. Мир тогда был скроен по мерке
всякого, кого судьба освободила от труда и нищеты, был он покорный и
объезженный, как лошади, которых мы нанимаем в парке для прогулки верхом,
и к этому-то образцу люди изо всех сил стремились пробиться.
А теперь этот былой церемонный мир если не умер, то сделался
призрачным. Самым долговечным его пережитком оказался английский
дворецкий. Пристойные английские дома изумленно воззрились на своих новых
владельцев. Обширные апартаменты предназначены почти исключительно для
представительства, мебель не служит даже своим законным владельцам.
Поколение эпохи Эдуарда VII сильно перетрясло свою меблировку и обогатило
ее приобретением с Тоттенхем-Корт-роуд, но оно, это поколение, никогда
публично не обнажалось, и, стало быть, лишь домашней утвари были известны
его капризы. Новое поколение прикрывается только дворецким, неистребимым
дворецким. Нынешние новые люди, а их среди нас все больше, ничего из всего
этого не впитали. Среди знакомых мне преуспевающих деляг даже богатейшие
живут в домах столь же случайных, искусственных и импровизированных, как
мое парижское обиталище. А жены этих людей - эти неисповедимые случайные
компаньонки!
Урегулированная светская жизнь возможна была только в мире людей,
скроенных по шаблону, но даже и тогда платой за нее были бесчисленные
умолчания и бесконечное притворство. Ныне, когда мы все так разнимся друг
от друга, когда ничто не запрещает нам разниться, мы рассеиваемся и бредем
каждый своим путем, лишь неясно сознавая, чего именно мы хотим от других
людей, и, когда случай ставит их на нашем пути, вступаем с ними в какие-то
отношения, а потом убеждаемся, что люди эти нам чужды.
Алиса не была, собственно, столь уж чуждой. Она годилась в жены
молодому человеку, который сидел бы с ней дома и стерег ее. Великое
множество мужчин встречает на своем пути таких Алис, и союз с ними
оказывается чаще всего долговечным и сносным.
Я встретил ее случайно и расстался с ней, поскольку так сложились
обстоятельства. В большинстве случаев Алисы не настолько плохи, чтобы
совместная жизнь с ними непременно вызывала катастрофу. Алиса была ошибкой
в пределах нормы. Долорес, как мне кажется, провоцировала более редкий тип
супружеского разлада. Но не обманываюсь ли я? Ведь все-таки я терпел эту
случайную жену в течение тринадцати лет, до самой ее кончины. Долорес
вторглась в мое существование, применила всю свою энергию, чтобы
противопоставить мне свою эгоистическую и нетерпимую женственность, пока
наконец мы не дошли до отчаянной схватки, в которой одна из сторон должна
была потерпеть поражение. Сколько на свете супружеств, раздираемых
подобной борьбой! В нашем случае разлад выступил наконец в форме яркой и
смертоубийственной, поскольку у нас не было примиряющего начала, каким
бывает общий ребенок. Но даже там, где есть дети, между людьми, случайно
друг с другом соединившимися, должен проступить принципиальный антагонизм.
Он может даже принять еще более резкую форму из-за вовлечения в домашнюю
междоусобицу этих бедных созданий в роли союзников одной из сторон.
Удивительнейшим парадоксом в нашей жизни является то, что мы постоянно
убегаем от одиночества и в то же время непрестанно пытаемся освободиться
от связей, которые, собственно, и должны были нас уберечь от
одиночества...
Я дошел более или менее до этого пункта в своих рассуждениях, когда
посреди площади увидел вдруг идущую ко мне молодую женщину. Она была
высокая, светловолосая, загорелая, без шляпы; на ней был светло-коричневый
твидовый костюм, как-то особенно ладно скроенный, а руки - без перчаток -
она сунула в карманы жакета. Она осматривалась, разглядывала все вокруг,
как будто маленькая площадь и гостиница удивляли ее и в то же время
забавляли. У нее был широкий лоб, голубые глаза; волосы, свободно
отброшенные со лба, красиво лежали, чуть вздернутый подбородок открывал
необычайно грациозную шею. Светлые волосы были теплого тона, не льняные, а
золотые. Когда она подошла поближе, я заметил, что лицо ее позолотили
солнечные поцелуи - веснушки. Я сразу же понял, что никогда в жизни мне не
встречалось существо столь обворожительное. У входа в гостиницу она
задержалась, о чем-то размышляя. Потом обратила взор на террасу, взглянула
на меня, мгновение мерила меня взглядом, а потом, как если бы экзамен
завершился в мою пользу, уставилась на меня вопрошающе. Я поднялся.
- Вы кого-нибудь ищете?
- Здесь должен стоять автомобиль, - ответила она. Низкий звучный голос
тоже показался мне прелестным. - В машине были шофер, пожилой господин и
сиделка...
- Вы, конечно, оставили их в этом месте?
Молодая дама начала разглядывать площадь.
- Безусловно, здесь, разве что у этого городка есть свой двойник.
- Уже два часа здесь никого не было, - пояснил я. - Вернее, никого
здесь не было уже час сорок пять минут. Ибо именно столько времени я
завтракал и сидел тут с моей сигарой. Видите, остался уж только огарок! -
И я вышвырнул огарок с таким видом, как будто готовился ради нее к
рыцарским подвигам. - Я не видел тут машины; вон только там на углу
площади этакая неподходящая пара...
Незнакомка взглянула на неуклюжие машины и не нашла ту, которую искала.
Вдруг за моей спиной раздался женский голос:
- Ох, простите, он снова повел себя прескверно!
На миг я испугался, что это меня кто-то так несправедливо обвиняет. Я
оглянулся и увидел в окне второго этажа типичнейшую английскую сиделку всю
в белом. Но, к счастью, она не указывала на меня пальцем. Через мою голову
она обращалась к молодой красавице:
- Уперся и хочет в постель!
Красавица не очень возмутилась. Однако сказала:
- Ему следовало бы за это всыпать!
- Попробуй только, дорогая моя, - ответил новый голос, и из-за спины
сиделки выглянул веселенький седенький старичок, маленький, свежий,
румяный и необычайно почтенный. По-видимому, это был дедушка юной дамы. В
нем была масса самодовольства.
- Я улегся по всем правилам в постель, - похвалялся он. - И всегда буду
так поступать пополудни, где мы ни будем находиться!
- Где Уилкинс с машиной? - спросила молодая женщина у сиделки.
- Куда-то поехал. Ох, вспомнила, он говорил что-то насчет смазки...
Маленький седенький джентльмен обратился ко мне:
- Человек, который, прожив шестьдесят лет, не спит регулярно после
ленча, - глупец, - поучал он меня, - а мне восемьдесят два!
- Вы выглядите моложе своих лет, - проговорил я машинально.
- А если уж спать, то почему бы не соснуть по всем правилам искусства?
- продолжал престарелый господин. - Зачем мучаться одетым, отдыхать только
наполовину, не развязывая галстука, не распуская ремня? Надо быть
безумцем, чтобы в мои годы не заботиться об удобствах.
- Конечно, гораздо удобнее спать раздетым, - признал я его правоту и
лихорадочно раздумывал, каким бы образом втянуть в разговор молодую даму.
- Именно, - развивал свою тему дедушка. - Легкую дремоту нельзя и
сравнить с обстоятельным, толковым, заправским сном в постели. Небо и
земля! Я ежедневно стараюсь найти какую-нибудь комнату и вздремнуть после
второго завтрака. Я делаю это ежедневно, и это мне удается, хотя они и
пытаются мне помешать! - В голосе старичка зазвучало торжество.
- Вам это по душе, потому что вы знаете, что этим портите кровь мисс
Стюарт, - сказала красивая дама.
- Портите кровь, портите кровь, - проворчал дедушка.
В этот миг мисс Стюарт с улыбкой подмигнула мне, и это доказывало, что
она вовсе не так уж сильно гневается на строптивого дедушку. У нее было
очень приятное лицо, и чувствовалось, что обе эти женщины просто
боготворят везучего старикашку.
- Куда же все-таки девался Уилкинс? Ага, подъезжает, не спешит, как
всегда. Расплатись по счету, дорогая моя. Почему ты этого не сделала до
сих пор? Нам пора в дорогу, в самый раз к обеду мы будем на месте.
С бессильным отчаянием я взглянул на Уилкинса, бесшумно подкатившего в
большой серой "Испано-Сюизе". С помощью сиделки он принялся раскладывать в
машине подушки, предназначенные для старичка. Красивая внучка тем временем
вошла в дом, где весьма деловито расплатилась по счету. Я тщетно ломал
себе голову, пытаясь найти какой-нибудь способ задержать их хотя бы на
мгновение. Минуты проходили, а я не мог ничего измыслить. Наконец, в
последний миг, я робко спросил старичка, далеко ли они нынче едут.
- Двадцать или тридцать километров. Точно не знаю. Уилкинс подсчитает.
Во всяком случае, у нас море времени, океан времени.
- Ну, сэр... - сказала мисс Стюарт.
Красивая дама кивнула мне и наградила меня приятной улыбкой. Я до того
был поглощен попыткой установить хотя бы самый робкий контакт с ее
глазами, что мне не пришло в голову представиться, запомнить номер машины,
подметить какой-нибудь признак, который позволил бы мне отыскать
впоследствии след чудного видения.
Прежде чем я поостыл, все трое были уже в машине. Машина завернула за
угол, и они исчезли с моих глаз.
Меня сразу охватило чувство невозместимой утраты.
Для меня была невыносима мысль, что они уехали... Как будто солнце в
небе угасло. Солнце превратилось в намалеванную лампу.
Дедушка сказал, что до обеда у них масса времени. Где же они
вознамерились отобедать? Я раскрыл путеводитель и начал изучать карту. Я
не допускал мысли, что они могут укрыться в чьем-нибудь частном доме. Это
было бы невыносимо. Решил, что они поехали в Ла Боль. Я никогда там не
бывал, но знал, что это модный и дорогой морской курорт. Единственным
шансом увидеть прекрасную даму было ехать в Ла Боль, осесть там и
ревностно приняться за поиски.
- Папочка, - услышал я вдруг голос Летиции, - в Сен-Леап было
прелестно!
Она шла ко мне по пустой площади, а за ней тащились все как есть
Бэннингтоны.
- Не хотите ли сегодня поехать в глубь континента, в Нант? - спросил
Бэннингтон-сын. - Не люблю я этих проселков. На них скорость не разовьешь.
- Нет, мы не поедем сегодня в Нант, - заявил я. - По крайней мере не
поедем туда прямо. Отправимся в Ла Боль. Быть может, сможем там еще
купаться.
- Но ведь утром вы говорили, что отправляетесь на ночь в Нант, -
запротестовала миссис Бэннингтон, ничуть не смущенная.
- Конечно, но не сейчас, - любезно объяснил я.
Итак, они отправились в Нант, а я в погоню за золотоволосой молодой
женщиной, а ведь я не знал, кто она, не знал даже ее имени! Мы провели
двое суток в Ла Боль; трижды купались в море, причем я обнаружил, что
Летиция великолепно плавает, и это сильно подняло ее в моих глазах. Кроме
того, мы проводили время, прогуливаясь вдоль эспланады, петляя по полю для
игры в гольф, патрулируя перед отелем "Эрмитаж"; несколько раз мы побывали
в казино, наносили визиты в коктейль-бар и заглядывали под тенты, и
поглядывали на шезлонги на пляже. Наконец я обнаружил, что веду себя не
как разумный человек, а как пес, потерявший хозяина, а бедняжке Летиции
предназначаю не слишком приятную роль другой собачонки, а именно такой,
которую хозяин всячески силится потерять по дороге.
Я взял себя в руки. Вознамерился дерзко разорвать эту фантастическую и
коварную паутину.
- Хватит с меня этого курорта! - заявил я Летиции решительно, и
пополудни мы отправились в Нант, где в отеле нас дожидались Бэннингтоны.
Но и здесь также я ловил себя на безрассудной надежде, что вдруг из-за
какого-нибудь поворота выйдет мне навстречу златоволосая стройная дама. Не
потому ли я с удовольствием принялся за дневник и отпустил поводья
фантазии, воображая себе странствие святого Павла по Бретани? Не потому ли
также я был столь суров в суждениях о Летиции?
Но нынешней ночью - а ведь уже минула полночь - я в состоянии описать с
начала до конца историю этого безумия, которое на несколько дней обуяло
уравновешенного и свободомыслящего издателя.
Нынче пополудни я во второй раз увидел мою златоволосую богиню. И во
второй раз она исчезла с глаз моих, как это и положено божеству.
Это было на пути из Плермэля в Динар. Я ехал довольно быстро, потому
что люблю держаться на приличном расстоянии от Бэннингтонов. Мне всегда
кажется, что их машина может испортиться в пути и тогда мне придется
прийти на помощь малосимпатичному юноше или по крайней мере изображать эту
помощь. Я боюсь к тому же, что если у меня в руках очутился бы французский
ключ, или рычаг домкрата, или какой другой тяжелый предмет, дело могло бы
дойти до нежелательных инцидентов: а вдруг иронии показалось бы мне
недостаточно, и я раскроил бы ему голову.
Летиция должна завтра утром отплыть домой из Сен-Мало и последнюю ночь
на французской земле хотела провести в Динаре с нашими новыми друзьями. Я
согласился исполнить ее желание, тем более, что по отношению к ней меня
мучают угрызения совести, и причиной тому не столько мое реальное
поведение, сколько критические мысли, скрытые в моем сердце. Когда мы
летели по шоссе, озаренному послеполуденным солнцем, позади нас на дороге
возникла огромная серая "Испано-Сюиза" и настойчиво, хотя и любезно,
просигналила, что, дескать, хочет нас обогнать. И вот моя богиня
пронеслась мимо меня!
Она сидела за рулем. Ехала со скоростью семидесяти пяти или
восьмидесяти километров в час, но Уилкинс, восседавший рядом с ней, ничуть
не казался встревоженным. Голубые глаза ее были прикованы к дороге, как и
следовало, и даже не взглянули в мою сторону. Она обогнала нас.
И тогда тоска по незнакомке пронзила мое сердце с удвоенной силой. Это
противоречило всем законам природы, чтобы мой маленький заезженный
"вуазен-14" пустился наперегонки с мощной, прекрасной, ухоженной
"Испано-Сюизой". И все-таки я решил сделать все, что в моих силах.
- Ты нынче быстро едешь, - заметила Летиция.
- Дорога отличная, - только и сказал я на это.
Но расстояние между нами и серым автомобилем увеличивалось с каждым
мгновением. Еще миг - и "Испано-Сюиза" исчезнет за холмом. Дорога в этих
местах несколько раз плавно извивалась. Помню, что, несмотря на безумный
темп гонки, я старался на виражах не создавать опасных ситуаций. Потом на
сравнительно более прямом отрезке пути я еще раз увидел перед нами серую
машину, летящую так уверенно и ровно, что издали казалось, будто она еле
движется. Иногда она пропадала в низине и снова показывалась на гребне
холма. В некий миг попала на немощеный отрезок пути и взбила за собой
облако пыли. Перед нами была теперь развилка. "Испано-Сюиза" повернула
вправо и исчезла с наших глаз.
- В Динар, влево! - закричала Летиция. - Я прочитала надпись на
указателе.
- Знаю, - сказал я, не снижая скорости, - но мы сделаем сначала
небольшой крюк. В противном случае мы были бы на месте на несколько часов
раньше, чем Бэннингтоны. А я хочу сверить дату на твоем билете.
Ибо я догадывался, что, покинув дедушку и сиделку во Франции, моя
богиня возвратится, конечно, в Англию через Сен-Мало. В Кэстомбеке я не
заметил даже, британский или французский номерной знак на "Испано-Сюизе".
Но поскольку Уилкинс был явным англичанином, должно быть, серая машина
зарегистрирована в Англии. Теперь же я сохранял присутствие духа и успел
прочесть две литеры ДЖИ, БИ на номере машины. Мне казалось, что, подумав о
Сен-Мало, я верно отгадал цель поездки. Но, не доезжая Динара, дорога
стала очень укатанной, пыль уже не клубилась, указывая мне, куда едет
"Испано-Сюиза". Не стоило и вылезать, чтобы разглядывать отпечатки шин на
шоссе: я не знал, какие шины у серой "Испано-Сюизы". Итак, я выдумал
наспех это дело в Сен-Мало: необходимость удостовериться в исправности
немного смазанного штампа на билете Летиции. Мы отправились туда и тщетно
рыскали по всему городу. Я нигде не нашел ни серого лимузина, ни его
водительницы.
Мне пришла в голову другая возможность. Быть может, она поехала в
Парамэ, ведь мог же там отдыхать кто-нибудь из ее друзей. Мне казалось
маловероятным, чтобы она отправилась в Канкаль. Мы отправились в Парамэ, а
по дороге я выспрашивал в гаражах у шоссе о большой "Испано-Сюизе". Никто
о ней ничего не знал.
- Ну, а теперь мы наконец поедем в Динар? - спросила Летиция. - Уже
вечереет.
- Мне кажется, я ошибся дорогой, - солгал я.
Я повез Летицию в Канкаль, а оттуда, разочарованный и злой, возвратился
уже в потемках сюда.
Летиция успела за это время понять, что творится нечто непостижимое, и
воздерживалась от дальнейших замечаний.
Я сыграл притворную комедию, только на месте якобы обнаружив, что город
Сен-Мало отрезан от Динара широким морским заливом, через который никакими
силами не перебраться на автомобиле. Конечно же, я и раньше об этом знал.
Я не предложил оставить машину и отправиться с прощальным визитом к
Бэннингтонам на катере, курсирующем на манер морского трамвая между обоими
городами. Летиции тоже не пришла в голову эта мысль.
Итак, после бесплодной погони за таинственной "Испано-Сюизой" я решил
описать эти приключения, а Летиция пошла спать, чтобы завтра, отдохнув,
подняться на борт. Я надеюсь, что она видит упоительный сон о завтрашней
встрече с "одним человеком"...
Согласно всем человеческим предвидениям, поразительный эпизод с
Прелестной Молодой Дамой в Золотой Солнечной Пыльце на этом заканчивается.
Заканчивается целой шеренгой восклицательных знаков. И мне ничего другого
не остается, как задуматься над моим странным поведением.
6
Я старался описать все это подробно, именно так, как все было на самом
деле, спешил запечатлеть это, пока оно еще свежо в памяти. Весь этот
эпизод резко контрастирует с тем, что я до сих пор о себе писал в этом
дневнике, и поэтому я, думается мне, обязан точнейшим образом изложить
его. Мне хочется, чтобы передо мной четко предстала собственная моя
непоследовательность.
Что увлекло меня? Какая сила подцепила меня, как рыбу на крючок, почему
я внезапно утратил былую ироническую позу и превратился на несколько дней
в ребенка, пытающегося поймать солнечный луч? Чего же я, собственно,
хотел? На что надеялся?
Нет, я не в силах уснуть и не смогу теперь писать разборчиво. Минуту
назад я встал, подбежал к окну, чтобы только взглянуть, не покажется ли
большая машина, летящая в лунном сиянии неведомо куда.
Нет, нет, это совершенно абсурдно!
Если я хочу вновь овладеть собой, мне следует продумать это событие, я
должен его описать. Почему сознание устраивает мне такие сюрпризы? Снова
спрашиваю; чего, собственно, оно от меня хочет?
Я допускаю, что меня охватило сексуальное влечение, но, конечно,
чрезвычайно сублимированное. Мне хочется только увидеть это прелестное
существо. Хочу, чтобы она была со мной. Я жажду ее присутствия в моей
жизни с такой силой, что все прочее в сравнении с этой жаждой отходит на
задний план и кажется несущественным. Я не в состоянии интересоваться
подробностями. Я тоскую по ней, как человек может тосковать по свету. (А
еще совсем недавно я укорял Летицию, что она поддается такой тоске!)
Самое странное в моих переживаниях, это то, что я не упомню, чтобы
когда-нибудь, даже в юности и в молодости, я так исключительно вожделел бы
к какому-то избранному существу; в жизни я не раз испытывал желание, но
никогда оно не проявлялось во мне с такой всевластной и такой
непреоборимой силой. Мне кажется совершенно противным опытности и
рассудку, чтобы страсть на сорок пятом году жизни была сильнее, чем в
двадцать пять лет. Напротив, кажется естественным, что с возрастом человек
становится все более привередливым.
То, что я испытал, не было собственно влечением к женщине. Мое чувство
было не физическим вожделением, но тоской по какому-то образу прелести
ради самой прелести.
Все ли сказал я, что можно об этом сказать? Думаю, что нет. Если я
соберусь с силами и начну мыслить трезво, то мне придется заметить во всем
приключении еще нечто большее. Эта девушка была для меня не просто
существом особенно прелестным, она еще предстала передо мной в такую
минуту, когда все соединилось воедино, чтобы показать мне ее в
ослепительнейшем сиянии, превратить ее в символ, в мир, которым я мог бы
обладать, но который утратил безвозвратно.
Это и было причиной того, что мимолетное впечатление так запало мне в
душу и так потрясло меня. Ибо ведь это было всего только мимолетное
впечатление. Она явилась передо мной улыбающаяся, позлащенная солнцем дня
в то самое мгновение, когда я поддался жалости к самому себе, обреченному
на глубочайшее и неизбежное одиночество. Она пришла именно тогда, когда я
болезненно осознал, как скучно и бессмысленно я провожу время. Именно
тогда, когда я печалился, что так мало обрел счастья в случайных встречах
с людьми, когда оплакивал годы, растраченные с Долорес. Нет, она не могла
бы прийти в минуту более подходящую!
Тут действовали не только обычные чары, какие испокон веков заставляют
мужчину гнаться за избранной им женщиной. Моя погоня за ней была в то же
время бегством от всего того, что я есть, от того, что я пережил, от всех
моих житейских разочарований, была бегством в мир грез. Можно, пожалуй,
сказать, что самая личность прекрасной дамы не играла при этом ни малейшей
роли...
Ибо - и теперь я наконец прихожу к какому-то объяснению - истина в том,
что в эти несколько промелькнувших дней я гнался за призраком, а не за
живым существом, за богиней, а не за женщиной из плоти и крови. Божество
пожелало принять образ молодой дамы, но не она, не эта дама, а сама богиня
похитила мое сердце! Афродита собственной персоной пленила меня, дабы
напомнить мне, что даже под солнцем буден есть в этой жизни нечто более
сокровенное, чем обыденные, каждодневные события. Я имел видение, как
имели его в былом Святые Господни. Только меня обольстило иное божество.
Я уверен, что уже никогда в жизни не увижу мою прелестную даму. И
теперь я знаю уже, что мне вовсе не нужно еще когда-нибудь встретить ее. Я
вновь обрел рассудок и свидетельствую, что не стремлюсь ее больше видеть.
Ибо что случилось бы, если бы мне удалось завести знакомство с этими
людьми? На протяжении нескольких часов богиня исчезла бы, но уже
безвозвратно, а я, конечно, влюбленный по уши, увидел бы перед собой
только симпатичное человеческое существо, по-человечески ограниченное,
моложе меня на много лет, энергичное и преисполненное собственных взглядов
на жизнь, быть может, даже совершенно отличных от моих. Взглянем правде в
глаза. Так бы, конечно, выглядело это знакомство. У нее широкий открытый
лоб, ее искренние глаза свидетельствуют о независимости мысли и воли.
Хорошо ли она воспитана? Сколько ошибок она впитала в процессе воспитания?
Быть может, я завоевал бы ее, ибо на любовь нередко отвечают взаимностью,
но прежде чем мы уразумели бы, что с нами творится, быть может, уже возник
бы между нами нежный, но и мучительный, мучительный и терзающий конфликт
двух индивидуальностей, жертвами которого обречены стать все,
принадлежащие к новому миру?!
Мы стали бы супругами, и, несомненно, у нас были бы дети. Ибо именно
ради этой цели Природа, Матерь Всех Вещей, послала свою дочь Афродиту,
чтобы она меня обольстила и очаровала. Ну, что ж, моя красивая жена рожала
бы и кормила бы детей, а я, старше ее на двадцать лет, трудился бы
по-прежнему, утверждался бы в своих взглядах и честолюбивых устремлениях.
Она, обремененная долгом материнства, не поспевала бы за мной. Я всегда
любил бы ее, уверен в этом. Непосредственные цели Матери-Природы были бы
достигнуты полностью. Нас оплели бы нити десятков тысяч нежных чувств. Но
все это не было бы тем, что мне обещало воображение, тем, что сердце мое
хотело встретить на площади в Кэстомбеке. Глядя на нее, прирученную и
сидящую взаперти у меня дома, я чувствовал бы, что Природа в союзе со мной
обманула меня, что нас обольстили, показывая нашим очам неземное сияние,
исчезнувшее навсегда. И впрямь, одной из горчайших трагедий современного
усложненного человека, может стать воспоминание о первом мгновении любви к
женщине, которую потом тоже любишь, но уже иначе.
Это к лучшему, что я не увижу ее даже мимолетно.
Но, несмотря на это, я тоскую по ней, сердце бунтует против разума.
Куда я ни пойду, в какую сторону ни обращусь, я знаю, что подсознательно и
неосознанно буду искать красавицу, которая была не столько собой, сколько
олицетворением вечного и недостижимого божества.
Уже третий час ночи. Я высплюсь, потом нужно рано утром проводить
Летицию по улицам Сен-Мало, среди серых стен, на пароход, который доставит
ее в Саутгемптон, и поцеловать ее на прощание. Как я ей и обещал, она
поедет на три дня раньше, чем предполагала, дабы встретиться с "одним
человеком". И тогда - в Париж.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ВОЗВРАЩЕНИЕ К ПОВСЕДНЕВНОСТИ
1
Парамэ, 1 октября 1934 г.
Парамэ. Разгар купального сезона. Номер с видом на пляж может
показаться не слишком подходящей обителью для человека, который не в силах
совладать с самим собой и стремится продумать проблемы своего
существования. Но для меня место не имеет значения... Разве что стоило бы
вернуться в Портюмэр, поболтать с Фоксфильдом. Но не обо всем, что меня
тревожит, поговоришь с Фоксфильдом. Вчера я проводил Летицию на пароход и
намеревался в тот же вечер отправиться в Париж. Я и в самом деле выехал в
этом направлении, но по дороге угодил, если так можно выразиться, в этот
отель.
Меня терзали противоречивые мысли, и я был не в настроении ехать
дальше. Я подумал, что одинаково хорошо могу задержаться здесь, как и в
любом другом месте, чтобы на досуге привести в порядок свои дела.
Я обрел тут приятный фон для своих размышлений. Мне по душе мирный
рокот моря. Оно сейчас в своем лазурнейшем настроении. Белые гривы
вырисовываются почти параллельно линии берега. Мне по душе отдаленный
гомон и полупрозрачные розовые силуэты детей и несколько более четкие
силуэты их нянюшек.
Мне по душе полосатые тенты и людские тени на влажном песке.
Редко случается видеть картину равно невинную...
2
Я хочу эту свою погоню за красавицей-автомобилисткой и эту беспокоящую
меня тоску по какому-то близкому мне, моему собственному существу
рассмотреть в перспективе всей своей жизни и расположить их в ее рамках.
Нет, этот пароксизм безрассудного чувства, конечно же, не будет в моей
жизни последним. Итак, я, начинающий вдовец, таскаюсь по Бретани, иногда
думая о Долорес, иногда забывая о ней, помня только, что я свободен от
нее, и неразумно гоняясь за красавицей в два раза моложе меня.
Одурь уже проходит - столь же непонятным образом, как и нашла на меня,
- она испаряется, но теперь я уже знаю, насколько я раним.
Теперь я понимаю, что в течение тринадцати лет Долорес играла в моей
жизни роль - мне трудно будет подыскать подходящее сравнение, так пусть уж
будет: ограды, шумной колючей изгороди, которая преграждала путь моему
воображению, мешая ему пускаться в безрассудные эскапады. Долорес часто
играла эту свою роль пренеприятным образом, но, принимая во внимание всю
ситуацию в целом, я полагаю, что был неблагодарен, недооценивая то, что
именно ее страстная ревность, ее агрессивное отношение принуждали меня к
труду, делали для меня невозможным мало-мальски серьезное отклонение от
избранного пути.
Последнее приключение прояснило мне суть перемен, которые произошли в
моей жизни. Кончина Долорес произвела во мне химические изменения, а ведь
воображением заведуют железы внутренней секреции.
Ураган, подобный тому, который я только что пережил, может снова сбить
меня с ног. Так как же я собираюсь справиться с грядущей грозой, и еще с
одной, и еще, и со всеми, которые еще могут меня настичь? До этого мига я
позволял волнам жизни уносить меня. Теперь я это осознал. Как мне теперь с
собой быть, если снова появится передо мной существо соблазнительной
прелести и во мне проснутся непреоборимые желания? Пройдет десятилетие -
другое, и во мне замрут этого рода порывы. Так по крайней мере говорят
люди... Однако, прежде чем это случится, эти порывы будут повторяться. Это
у меня в натуре, в крови и в костях. Буду ли я сопротивляться этим
порывам, буду ли я их сдерживать, подавлять, обходить или же буду им
покоряться? И насколько это будет зависеть от моей воли? А ведь где-то
рядом с этим вожделением, которое таится во мне и каждый миг может
схватить меня за горло, существует еще глубже укрытая, неуловимая,
постоянная и совершенно неутолимая тоска по сближению с существом, которое
было бы всецело, а значит, и сексуально, моим.
Оба этих внутренних течения можно истолковать как голос Матери-Природы,
которая призывает меня к служению ради выполнения важнейших своих задач,
ради супружества и отцовства. Но необыкновенное развитие человеческого
ума, обогатившего мысли посредством слов и символов, о чем я и толковал
милому пони в Торкэстоле, позволяет человеку избегать ловушек и соблазнов
Матери-Природы. Мы все определеннее отграничиваем вожделение и нужды от
целей, которые их оправдывают. Мы жаждем красоты ради нее самой, а
сближения с другим человеком - ради нас самих. Нас не ослепляет приманка у
входа в ловушку. Мы хватаем лакомый кусочек, но не даем себя втянуть, мы
не хотим быть обманутыми, не отдаем уже наших сердец в жертву неосознанным
биологическим целям.
Мать-Природа не наградила взрослого мужчину и взрослую женщину ни
природным постоянным инстинктом заботы о потомстве, ни постоянной
привязанностью к семейному очагу. Она не сумела также уберечь наши помыслы
от устремления вдаль, к более широким интересам, к поразительным и сложным
созданиям воображения.
Традиция и старинные обычаи склоняли людей в прошлом подчиняться
домашнему существованию. Но до чего легко и бездумно женщины и мужчины
уходят от такой жизни! И чем дальше человек отошел от младенческих лет,
тем труднее заставить его вернуться к этим обязанностям. Перед
Матерью-Природой застыли испуганные статистики и с укором демонстрируют ей
резко уменьшающееся число рождений, свидетельство бессилия ее соблазнов.
Я сам исследую себя и ясно вижу, что если бы когда-нибудь и завел жену
и детей, то это произошло бы не под влиянием моих непосредственных
естественных стремлений, а тут действовали бы мотивы более сложные и
опосредствованные, как, скажем, чувство социального долга, расовая
гордость или отвращение к биологическому самоубийству. Вот какое было бы
условие: я хочу вступить в брак, но не хочу, чтобы меня сватал инстинкт.
Если пожелаю иметь детей, найду женщину, которая стремится к тому же
самому. Я мечтаю о друге и воплощении женственности, но не вижу ее в
образе жены, замороченной стряпней и пеленками. Я не тоскую по отцовству,
но, быть может, это - только мимолетное состояние, вызванное
разочарованием в Летиции. Полагаю, однако, что в этом таится нечто
большее. Я убежден, что принадлежу к новой разновидности человеческих
существ, к разновидности, которая созревает не на двадцать первом году
жизни, а лишь после сорока, когда уже прошел срок вить гнездо. В то же
время я отдаю себе отчет, что жизнь меня чуточку одурачила.
Война, развод с Алисой и тринадцать лет бесплодного супружества с
Долорес были причиной тому, что я безвозвратно утратил некую естественную
фазу жизни.
Мне кажется, что в жизни человека в течение восьми или девяти лет -
где-то начиная с двадцать второго года у девушки и двадцать восьмого года
у мужчины - продолжается период "первичной зрелости" духа, период, когда
человек наиболее расположен выбирать себе партнера и плодить потомков.
Старик Мередит, британский романист, отдавал себе в этом отчет, когда
примерно тридцать лет назад предлагал ввести супружества на десятилетний
срок. Мы слишком часто легкомысленно полагаем, будто разница между сорока
пятью и двадцатью пятью лишь в числе прожитых лет.
В сорок пять лет большинство людей уже не находится в состоянии
"первичной зрелости", но вступает во вторичную зрелость, на иной уровень,
хотя не каждый знает, какое существование должен бы вести в эти годы.
Наивная восприимчивость к чувственным импульсам и повиновение
традиционным взглядам исчезают в этом возрасте, уступая место более
усложненным критическим суждениям и требованиям.
Инстинктивное существование, которым прежде всецело заполнялась жизнь,
теперь становится для многих из нас лишь известной фазой. Прежде чем я
дожил до двадцати лет, для меня существовала тысяча возможных подруг
жизни; после двадцати можн...