Герберт Уэллс. Кстати о Долорес
страница №6
...вероятный болтун.- Эта женщина _боготворит_ вас, - выпалил он наконец.
- Это она вам сама сказала?
- Да.
- Узнаю ее стиль. Ну и что из этого следует?
- Она терзается из-за вас. Она хотела бы окружить вас большей заботой.
Ее особенно беспокоит то, что вы делаете в Англии.
- А что я такого делаю в Англии?
- Ваша жена ужасно расстраивается... А когда вы выезжали в Индию и
Китай...
- Бог с ними - с Индией и Китаем! Скажите мне, что я такого делаю в
Англии?
- Эти дактилО... Право же, мне неприятно об этом говорить. Эти
маленькие дактилО.
- Риджуэй, вы знаете хотя бы, что это такое - "дактило"?
- Но она расстраивается из-за них.
- И она вам не объяснила, что это, собственно, такое?
- Нет.
- Может быть, это какое-то особенное извращение?
- Не знаю. Право, не знаю, ведь я не владею французским в такой мере.
Знаю только, что это чрезвычайно двусмысленный язык. Вижу также, что ваша
жена тревожится. Она не ревнива, но только ужасно тревожится. Тревожится о
вас. А причиной этому эти самые дактилО. Уверен, что она употребила это
выражение, я не ошибся.
- А там, в Англии, вы не слышали случайно чего-нибудь об этих дактило?
- Еще ничего не выплыло наружу, по крайней мере до сих пор. Пока еще.
Но она чрезвычайно встревожена.
- Она просила вас, чтобы вы сказали ей все, что вы обо мне думаете, и
так далее?
- Конечно.
- И что вы ей ответили?
- Я старался ее успокоить. Ни о чем таком не знаю и не ведаю.
- Так вы даже и теперь не знаете, что это такое - дактило?
- Простите, но я не настолько любопытен, я вовсе не интересуюсь этими
вещами.
- ДактилО, мой милый Риджуэй, - это самое обычное во Франции выражение,
означает оно... дактилографистку, то есть попросту машинистку.
- Французский язык изобилует двусмысленностями, я знаю.
- Не будьте идиотом, Риджуэй! Моя жена болезненно ревнива, а из
американских фильмов и рассказиков она узнала, что каждый американский
работодатель заводит шашни со своими секретаршами. И она полагает, что в
этом вопросе англичане едва ли чем-либо отличаются от американцев. А что,
моя жена не упомянула ни об одной определенной дактилО, о какой-нибудь
машинисточке, которая возбуждает ее подозрения?
- Нет.
- Очень жаль.
- Но ведь вы не хотите этим сказать, что такая особа _действительно_
существует?
Мой собеседник взирал на меня с глубочайшей укоризной.
- Да, - ответил я покаянным тоном. Мне так хотелось поисповедаться, что
я признался. - Моя жена считает, что я получаю слишком много писем за
подписью Камелии Бронте.
- Что?! - воскликнул Риджуэй. - Наша мисс Камелия? Но это ни в какие
ворота не лезет!
- Моя жена ее никогда не видела.
- Невозможно!
- Вы очень это метко определили.
- Я не в силах этому поверить!
- Чему вы не можете поверить?
- Чтобы мисс Бронте была этакой особой.
- Какой?
Мысль Риджуэя будто жернова ворочала.
- Неужели вы мне хотите сказать, что миссис Уилбек, простите, мадам
Уилбек, ошибается? Она говорила об этом с глубочайшей убежденностью и
уверяла, что знает об этом от вас самого. Что, собственно, вы в этом сами
признались. Даже будто бы хвастались этим.
- Но чем, ради всего святого?
- Ну, этого уж я не знаю. Тем, что было...
- Милый Риджуэй, вас случайно нянька не уронила, когда вы были грудным
младенцем? А может, вы таким и уродились? Может, ваша мама чего-нибудь
очень испугалась перед тем, как вы явились на свет божий?
Риджуэй глядел на меня, и в глазах его рисовалось усилие постичь, в
чем, собственно, дело.
- Простите, я таких вещей не понимаю, - объяснил он. - Я в этом не
силен. Это не моя специальность.
- Конечно. Но я не вменяю вам этого в вину. Именно благодаря складу
вашего ума вы являетесь лучшим специалистом по делам рекламы во всем
Лондоне. Вата мысль катится но избитой колее. Вы думаете, как все. Но
прежде, чем мы перейдем к иной теме, я хочу, чтобы вы мне кое-что
пообещали. Вы помните, конечно, что во время летней экскурсии наших
сотрудников был сделан групповой снимок, не правда ли?
Риджуэй утвердительно кивнул головой.
- Не можете ли вы получить отпечаток этой фотографии? Сделайте
чернилами кружок около фигуры Камелии Бронте и пришлите это моей супруге с
припиской: "_Это мисс Камелия Бронте_. Не об этой ли дактило шла речь?" И
распишитесь собственноручно. Моя жена, бесспорно, стремится узнать, как
выглядит предмет - как бы это выразиться? - дактиломании ее супруга.
Дактиломания! Я должен рассказать это Хавелоку Эллису!.. [английский
литератор, много писавший о всевозможных маниях] Не пожелаете ли вы
оказать мне эту маленькую любезность? Очень вам буду признателен. А вот и
наша новая парижская контора. Первый этаж и витрина. Как вам это нравится?
Я очень интересуюсь вашим мнением, ибо то, что придется вам по вкусу, без
сомнения, понравится всем и каждому...
6
Вот так я и узнал, что жена моя (ибо ревность ее росла не по дням, а по
часам) докатилась до слежки за мной в Англии и, более того, начала
клеветать на меня. Постепенно я выяснил также, что она не только
выпытывает обо мне у всех моих приятелей, которые угодили в ее лапки, но
также охотно выслушивает сплетни из уст каждого, кто якобы что-то знает
обо мне, и сама эти сплетни распространяет.
У нее были богатейшие источники информации. Ее окружало чрезвычайно
пестрое общество, составленное из давних знакомых времен Монако и Египта,
и его еще сильно расширили новые приобретения: модистки, косметички,
обойщики, чудаковатые офранцуженные американцы, русские беженцы. В этом
кружке преобладали женщины, чаще всего сверстницы Долорес, необычайно
изысканные, надушенные, размалеванные, по непонятным причинам присвоившие
себе право представлять "высший свет"; одетые с умопомрачительной
элегантностью, каждая на свой вкус. Они говорили много, самонадеянно или
агрессивно; пересказывали друг другу шепотком на ушко всяческие
скандалезные истории, а если уж помалкивали по углам гостиной, то корчили
при этом весьма таинственные и вызывающие мины. О, это были совершенно
великолепные дамы! Чаще всего они похвалялись друг перед другом своими
любовниками, которые, как правило, неохотно появлялись в этом обществе.
Однако время от времени какой-нибудь свежеизловленный и еще искренне
влюбленный амант бывал тут выставляем на всеобщее обозрение.
- Mais il est charmant! [Он очарователен! (франц.)] - восторгались
дамы, разглядывая его со всех сторон. Кроме того, бывали тут
немногочисленные гости мужского пола - преимущественно мелкие сплетники из
околотеатрального и околожурнального мирка. Это было как бы тусклое
отражение того сугубо воображаемого высшего света, который выводят в своих
салонных комедиях заправские парижские драмоделы. Вот разве что здесь
меньше было мужчин и еще меньше титулов.
А когда я уезжал в Англию, в кружке моей жены начиналось усиленное
коловращение. Устраивались сборища за чашкой чая, завтраки, приемы,
пикники, совместные прогулки, посещения премьер, демонстраций модных
туалетов; впрочем, я не считал нужным и попросту приличным чрезмерно
углубляться в эти дела. Возможно, она поступала со мной, как другие
красивые женщины со своими мужьями, но не думаю, чтоб это было так.
Долорес, безусловно, рассказала бы мне об этом. Она, конечно, дьявол в
юбке, но зато она куда менее скрытна, чем обычно бывают женщины. Ей
свойственна какая-то своеобразная честность, честность навыворот, нечто
вроде кривого зеркала. В зеркале таком отражается все на свете, хотя,
конечно, в искаженном и ложном виде. Мне кажется, что свою близкую к
ненависти любовь Долорес сохранила исключительно для меня. Любовник мог бы
понадобиться ей лишь затем, чтобы использовать его против меня. Но она
знала историю Алисы и понимала, что это было бы весьма и весьма
рискованно.
Правда, в подобного рода делах никогда нельзя быть слишком уверенным. В
лексиконе Долорес фигурирует прелестное французское словечко "passades".
Быть может, у нее и бывали этакие "passades" - мимолетные капризы. И,
конечно, партнерами ее оказывались немножечко запуганные и чрезвычайно
молодые мальчики... Лучше, однако, не думать об этих возможностях.
В кружке приятельниц Долорес я считался из ряда вон выходящим
любовником; подумать только: любовник и законный муж в одном лице!
Сочетание ролей редкое, интригующее и загадочное. Меня считали жестоким
ревнивцем, любящим закатывать шумные сцены; и вот теперь, когда Долорес
явно изменила тон и тревожилась, безусловно, опасаясь, что я изменяю ей,
все ее приятельницы начали с величайшей готовностью доставлять ей сплетни,
почерпнутые из вторых или третьих рук или попросту порожденные их
собственным воображением. Они как могли подливали масла в огонь.
Долорес было настолько легко раздразнить и вывести из равновесия, что
ее товарки видели ее насквозь, и, думается мне, их очень забавляли ее
унижение и испуг. Она не любила новостей, которых бы сама уже прежде не
знала, и поэтому старалась опережать приятельниц по части сенсационных
разоблачений.
- Моя дорогая, я могла бы тебе много об этом рассказать, - говорила она
и под влиянием внезапного вдохновения пускалась в интимные подробности:
речь ее изобиловала обиняками, намеками - и не слишком тонкими, кстати
сказать.
Так, неприметно и без всякого своего участия, я утратил свою
безупречную репутацию и превратился из Удовлетворителя Телесной
Потребности, из прежнего Петруччио - к сожалению, слишком обремененного
делами, - в Чудовище, в Монстра, и, более того, Долорес сама поверила
тому, что рассказывала обо мне другим.
Исследуя истоки, развитие и рост этой ревности, я прихожу к
предположению, что она поначалу была почти лишена эротической окраски. Это
был только естественный конфликт женского эгоцентризма с волей мужчины,
который хотел идти собственным путем и действовать в недоступной женщинам
сфере. Да и правда, можно ли кичиться любовником, который не лежит покорно
у ног возлюбленной и не проводит жизнь в ожидании ее ласковой улыбки?
Сперва, мне думается, Долорес сочинила сказочку о моей неверности, чтобы
оправдать свои грозные тирады по поводу моих поездок в Англию. "Что он там
делает?" - ломала она голову. Но отсюда уже недалеко было до подозрений, а
потом - до глубокой убежденности в том, что я развратен и двуличен. А
потом уже естественно было обвинять меня в том, что я-де маньяк и
извращенец.
В течение некоторого времени Долорес пыталась внушить себе, что я ищу
какого-нибудь необыкновенного выхода для своего темперамента; что, одиноко
странствуя по свету, я, перемены ради, занимаюсь мужеложством. Однако
вскоре ей пришла в голову более эффектная идея. Ее внимание все более и
более привлекала моя дочь Летиция и мой возрастающий интерес к ее судьбе.
Ну что ж, Долорес и в этом сумела найти материал для мрачных подозрений.
А я и впрямь все больше думал о Летиции, все горячее тосковал по ней и
все сильнее жаждал, чтобы она была рядом со мной. Во всяком случае, это
началось, и я не могу точно сказать, с чего это началось. Быть может, я
вспомнил о Летиции, когда до меня дошли вести о семействе Хуплеров. Джордж
Хуплер служил в какой-то из контор торгового флота в Саутгемптоне, и дела
его шли не слишком блестяще. Он давным-давно уже отрекся от каких бы то ни
было литературных претензий; причем роман, задуманный им, либо так и
остался незавершенным, либо не увидел света, либо был издан и прошел
настолько незамеченным, что даже я о нем ничего не слыхал. Летиция, как я
узнал, посещала какую-то неважную школу, не проявила никаких особых
способностей и сейчас готовилась к какому-то подобию деловой карьеры в
местном коммерческом училище. Я был уверен, что Хуплер распорядился ее
деньгами скрупулезно честно, но не слишком оборотисто и воспитывал из
Летиции весьма заурядную буржуазную девицу. Мне подумалось, что будет
лучше, если я сам займусь этим делом. Конечно, тут сказывалось тщеславие,
уязвленное мыслью, что мое единственное дитя ничем не блеснет в этом мире,
но в то же время тут действовала и чрезвычайно искренняя забота о
будущности этого юного существа. Быть может, я слишком безоговорочно
передоверил отчиму ее воспитание. Этому обстоятельству также следует
приписать то, что изумленная Алиса получила от меня длинное и дружеское
письмо, в котором я сообщал, что часто думаю о ней и о ее судьбе,
спрашивал, как живется семейству Хуплеров, что происходит с Летицией и не
могу ли я что-нибудь сделать для девочки. Я сообщал еще, что издательская
работа все больше поглощает меня и что годы, на мой взгляд, идут, пожалуй,
даже чересчур быстро.
После этой прелюдии состоялась встреча. Я придумал себе какие-то дела в
Саутгемптоне и, оказавшись там, пошел на чашку чаю к Хуплерам. Хозяйство у
них было весьма скромное, хотя, принимая меня, они старались представить
все в более выгодном свете. Тесная гостиная носила явные следы специальной
уборки, а круглый стол изобиловал закусками. Большое окно фонарем смотрело
на речной порт, и с открывающимся оттуда видом гармонировали стоящая на
пианино модель старинного парусника, кораблики в бутылках и цветные
гравюры с изображениями различных кораблей. В квартире было довольно много
книжных полок, а на столике лежали толстые журналы и еженедельники. Меня
ввела маленькая прислуга, а вслед за ней появилась Алиса. Она располнела и
выглядела приземистее, чем раньше, но темные глаза ее сияли по-прежнему.
Она была все еще красива, отнюдь не отреклась от жизни. При ее появлении в
моей памяти ожило многое, как будто позабытое. Я узнал ее красивые брови и
мило вьющийся локон над ушком. Она решилась поцеловать меня, а я возвратил
поцелуй нежно и с некоторым оттенком сожаления. По крайней мере в тот миг
я ощутил его. Следует признать, что сцена эта нам отлично удалась.
- Ты потолстел, Стивен, - сказала Алиса.
- А ты все такая же, прежняя Алиса.
- Ого! - начала Алиса, но, услышав звук шагов в передней, поспешно
зашептала: - Мы сказали ей, что ты ее крестный отец. Запомни: _крестный_!
Сперва вошли дети Хуплера, мальчик в очках и тринадцатилетняя толстая
девочка, а примерно минуту спустя явилась моя шестнадцатилетняя Летиция. Я
с удовольствием подметил, что она намного красивее этих детей. Всякий
мужчина на моем месте отреагировал бы подобным же образом. Я не
задумывался тогда над тем, что парочка младших Хуплеров находится как раз
в самом малограциозном возрасте (уж очень они быстро тянутся!) и что
девочка, которая на семнадцатой весне была бы лишена прелести, была бы
чрезвычайно жалким и невезучим созданием. Но Летиция показалась мне
прелестнейшим подростком. Можно было предвидеть, что она будет столь же
привлекательна, как и ее мать на заре нашей любви. На душе у меня
потеплело, когда я ее увидел. Личико у нее было умненькое, хотя и немного
замкнутое; чувства ее еще не пробудились. Она мало говорила, но зато у нее
были красивые руки, и я любовался ими, когда она наливала чай, придвигала
тарелки и нарезала торт. Кстати, стоит ли девушке, пока она такая
хорошенькая, быть особенно красноречивой?
Если мне не изменяет память, мы беседовали о саутгемптонской гавани, о
кораблях и путешествиях, пока не пришел Хуплер.
Он располнел со времен нашего романтического столкновения, сделался
уверенней в себе, меньше сутулился, и очки у него были еще сильнее, чем
прежде. С первой его фразы я понял, что передо мной энергичный, но
туповатый, уверенный в собственном величии господин, один из тех, кто
способен омрачить все и вся. Он непременно должен был оказывать
омертвляющее влияние на все свое семейство. Я помнил его молчаливым и
замкнутым, но, безусловно, его тогдашняя молчаливость вызвана была
наплывом бурных чувств. Теперь у него было что сказать каждому - разве
только, что слова его, собственно говоря, ничего не выражали и никуда не
вели. Приветствовал он меня уважительно и дружелюбно.
- Домик у меня тесный, да свой, - изрек он. - Отсюда видна только
речная пристань Айтчен, но мы и тут чувствуем дыхание моря. Удивительно;
до чего это влияет на душу! Кровь Островитян! Я, правду сказать, родом из
Нанитона, но это неважно. Как видите, я начал коллекционировать кораблики
в бутылках. Работа узников и моряков. Это совершенно меня захватило.
Ну, что на это ответить? У меня было безумное желание заявить, что моя
тетушка была пиратом. Удержало меня только опасение, что Алиса обидится,
решит, что я издеваюсь над ее благоверным.
Хуплер придвинул к себе чашку, и его лучезарная улыбка воссияла над
чайным столом.
- Ну как нынче поживает наша Летиция? Свеженькая, как салат, в этом
салатном платьице.
Я чувствовал, что должен откликнуться, но ничего подходящего не
приходило мне в голову. Хуплер продолжал разглагольствовать.
- Наш сын влюблен в иную стихию - в воздушные пространства. Он будет
авиатором или ничем. А с меня достаточно и Дыхания Соленой Стихии.
- Голос сердца... - попробовал я подать голос.
- Вот именно, - ответил Хуплер. - Озон...
- И водоросли, - добавил я, осмелев от успеха.
- А вот Алиса, - переменил тему Хуплер, - чувствует влечение к волнам
эфира в ином смысле - любит Музыку. Гм?
Несколько невпопад я ответил:
- Это мило и прелестно. Аккорды уюта.
Меня мучила боязнь, что я не смогу без конца обмениваться мыслями на
этом интеллектуальном уровне. Выручил меня сам хозяин, обратившись к
Алисе:
- Нельзя ли еще чашечку, мамуленька?
Хуплер вдумчиво осушал вторую чашку чаю, а Алиса заметила, что нужно
разрезать торт.
- Труднее всего вырезать первый кусочек, - сказала она мне так
непринужденно, как будто я был ее подругой-соседкой. - Потом уже идет
легко.
- Первый лед... - сказал Хуплер и временно замолк, явно не находя под
рукой дальнейших афоризмов. Прочие члены семьи до сих пор помалкивали.
Теперь, пользуясь мгновением затишья, заговорил мальчуган:
- Моя модель пролетела сегодня, наверно, целых сто ярдов!
- Он строит модели, - объяснила Алиса. - Тратит на это все свободные
часы и все свои карманные деньги.
- Новый Икар, - сказал Хуплер, глуповато улыбнувшись. - А я, стало
быть, Дедал. Икару папенька Дедал всю жизнь надоедал!
Я воспринял эту попытку сострить с ледяным спокойствием.
- Orcus in saluto, - произнес я чрезвычайно веско и этими простыми
словами надолго заткнул Хуплеру рот.
Гениальная вспышка вдохновения! Это прозвучало как латынь, как
ученейшая цитата, это прозвучало как нечто, что высококультурному мистеру
Джорджу Хуплеру следовало бы знать наизусть. Хуплер слегка покраснел и,
как школьник, захваченный врасплох неожиданным вопросом, уставился в
потолок, пытаясь припомнить какое-то толкование, что ли... Потом его
глаза, увеличенные линзами очков, обратились ко мне, и он подозрительно
стал ко мне присматриваться. Неужели я невежа? Неужели я ошибся в цитате?
Или, может быть, я позволил себе подшутить над ним?
Я старательно избегал его взгляда. Во время этого обмена словами я
смотрел на Летицию, на ее красивое, но подавленное и покорное личико; ведь
в душе я твердо решил, что вырву ее из этой оглупляющей обстановки, прежде
чем будет слишком поздно. По правде сказать, если бы даже речь шла о ней,
мы могли бы говорить все, что нам в голову взбрело; у нее выработалась уже
привычка не слушать, что говорят за столом.
Я раздумывал над тем, каковы, собственно, права крестного. Крестный,
быть может, не имеет никаких прав, но, безусловно, никто не вправе
запретить ему подбрасывать советы и планы. Итак, я спросил наконец
Летицию, когда она поступит в колледж. Я сформулировал вопрос так, как
будто дело было предрешено и только срок еще не установлен. Не дожидаясь
ответа, я начал расхваливать прелести студенческого существования в
женских колледжах в Бедфорде или в Халлоуэе. Любительский театр. Уроки
живописи. Чудесные подружки. Болтовня. Игры. Лодочные прогулки. Танцы.
- Все это так, _но_... - отвечала на это Алиса.
- А почему бы Летиции и не поступить в такой колледж? - спросил я.
Хуплер очень резко подхватил мою мысль.
- Разве можно представить себе студенточку милее, чем наша Летиция? -
сказал он с деланным великодушием.
- Да, но расходы! - напомнила Алиса.
- Этого не следует страшиться, - сказал я беззаботно и сразу начал
расспрашивать мальчугана, сколько самолетов у него готово к вылету.
Хуплер-младший вскоре вынужден был признать, что для взрослого я весьма
недурно разбираюсь в авиации. Я немного подождал, чтобы Хуплеры успели
освоиться с мыслью о колледже для Летиции, и вернулся к этому вопросу
только тогда, когда дети вышли из комнаты.
- Вы для нее так много сделали, - сказал я, - мне тоже хочется для нее
что-нибудь сделать.
Они и не думали сопротивляться. Мне было позволено еще насладиться
прогулкой с Летицией под тем предлогом, что девочка покажет мне самую
_красивую_ дорогу к вокзалу. Мне было приятно идти по городу с этим
очаровательным созданием, плотью от плоти моей и костью от кости. Я
познавал вкус отцовства, и он показался мне куда приятней, чем я
предполагал.
- Вы, должно быть, волшебник, - сказала Летиция. - Я никогда не
слыхала, что у меня есть крестный, а тут вы прямо с неба свалились,
обещаете мне колледж, путешествия, всякие чудеса. Вы и в самом деле мне не
снитесь?
- Прошу тебя, убедись, - сказал я.
Летиция остановилась и заглянула мне в глаза, склонив головку на плечо
прелестным движением своей матери, чуточку вызывающим и чуточку
нерешительным. Я положил ей руки на плечи и поцеловал ее. Мы поцеловались.
- Вы очень милый, - прошептала Летиция, а потом мы долго шли молча, не
зная, что нам еще сказать.
Она явно была очень умненькая.
Наконец я прервал молчание.
- Ты должна в совершенстве выучиться говорить по-французски. Я, видишь
ли, живу преимущественно во Франции, а здесь я бываю только наездами и
работаю, как каторжник. Вот почему мы не могли видеться до сих пор.
По пути в Лондон, растроганный этим нежданным обогащением моего мира, я
предавался мечтам. "Я в самую пору вспомнил о Летиции, - подумалось мне. -
Страшно счастливая идея. Еще не поздно дать ей образование. Я многое могу
для нее сделать. Пошлю ее в колледж, позабочусь, чтобы у нее были красивые
платья, буду ее водить в рестораны и театры в Лондоне, познакомлю с одной
или двумя дамами из хорошего круга, которые в курсе моих дел, возьму с
собой за границу... Нужно будет обучить ее французскому".
В воображении я уже видел себя странствующим по свету с моей Летицией.
Наконец я смогу насладиться обществом женщины, иной, чем Долорес, причем
жену мою это нисколько не обидит.
Несмотря на то, что я уже сотни раз имел возможность убедиться в
затаенной злобности Долорес, я решил написать ей о своих планах. Итак, в
обычном, будничном Письме я стал рассказывать ей о том, что занимало мои
мысли. Долорес ответила мне пространным посланием. "...итак, как раз
теперь, когда я начала наконец привыкать к пустоте моего существования, ты
хочешь навязать мне ребенка от другой женщины, - писала она, обвиняя меня
далее в жестокости и животности. - Оказывается, покидая меня одну и
занимаясь якобы своим издательством, ты на самом деле гоняешься за тварью,
которая тебя когда-то бросила, и за ее ублюдком, - может, твоим, а может
быть, и вовсе не твоим, ибо что ты можешь об этом знать..."
В этом духе было все письмо.
- К дьяволу! - взвыл я, разорвал письмо, швырнул его в корзину, чтобы
уже через минуту снова извлечь, сложить вместе и насладиться одним или
двумя избранными местами.
- Зачем я сказал ей о Летиции? - упрекал я себя.
На сей раз Долорес удалось задеть меня за живое. Вместо того, чтобы
просматривать текущую корреспонденцию, я бегал по кабинету конторы на
Каррингтон-сквер, как зверь в клетке, негодуя, что мои желания наткнулись
на новые препоны. "Ежели была когда-нибудь на свете прирожденная убийца, -
думал я, - то это Долорес!"
Происходило это три года назад, и с тех пор дело Летиции все более и
более расстраивает наши отношения с женой. Это одна из немногих вещей, от
которых я не умею отделываться с улыбкой. Моя дочь переживает теперь
решающие для девушки годы. Я убежден, что в ней дремлют скрытые
способности, но она производит впечатление совершенно не предприимчивой и
не особенно честолюбивой, и если я в ближайшее же время не введу ее в
хороший круг, где на нее окажут влияние интеллигентные люди, то обреку ее
на будничное и бесцветное прозябание в течение всей жизни. Но не знаю, что
делать. Одного колледжа Пирмэйн, куда я ее определил, явно недостаточно.
Заведующая школой сказала мне с полной откровенностью, что каждая из
девушек дружит там с теми, кто ближе к ней по домашнему воспитанию, общим
склонностям и вкусам.
- Летиция не склонна к товариществу и ни с кем не дружит, - прибавила
она.
К сожалению, я не могу подыскать для нее подходящее окружение. В
Лондоне жизнь моя проходит преимущественно в клубе "Парнасцев", я не держу
"открытого дома", как выразилась бы Долорес. В моей квартире мало кто
бывает. Иногда я даю обед в мужском обществе или устраиваю чай в честь
кого-нибудь из наших авторов. Проблема Летиции заставила меня ясно
уразуметь, насколько мой так называемый парижский дом со всем его
снобизмом и хаосом отгорожен от истинного света.
Пожалуй, наилучшим возмещением культурной среды, какое бы я мог дать
Летиции, было бы мое собственное общество и, скажем, путешествия вдвоем. В
Лондоне, поскольку у меня нет ни сестер, ни кузин, ни теток, я мог бы
доверить Летицию заботам какой-нибудь из повсеместно уважаемых дам, лучше
с дочерью. Я уже давно захватил бы Летицию с собой за границу, если бы не
опасался громких сцен, которые бы мне стала закатывать Долорес.
А теперь пора поставить вопрос, к которому я приближался уже с
известных пор: не созрело ли дело до такой степени, что следует
окончательно и бесповоротно порвать с Долорес, хотя бы ради моего личного
достоинства? Конечно, Долорес будет бороться, будет царапаться, как
яростная кошка, поднимет страшный шум, да и заплатить придется немало, но
если я все это стерплю, то когда заживут следы от ее когтей, я обрету
наконец свободу и покой!
Правда, я в этом не вполне уверен. Брачные узы имеют своеобразный
характер, и, быть может, Долорес никогда меня от себя не отпустит.
Преимущество в супружестве всегда остается за более злобным партнером, и
Долорес, конечно, отдает себе в этом отчет. Для развода в Англии требуется
согласие обеих сторон. Долорес знает не хуже меня, что никогда уже никто
ей не будет так близок, как был для нее и все еще остаюсь для нее я. Она
была бы обречена на ссоры с посторонними людьми, ей пришлось бы
удовольствоваться сварами меньшего размаха. Было бы абсурдно называть ее
отношение ко мне любовью, но, во всяком случае, я создаю ей престиж,
вокруг меня вертится вся ее жизнь. Я составляю средоточие ее интересов и
придаю смысл ее жизни.
7
Торкэстоль, 25 августа 1934 г.
Насколько далеко зашла Долорес в своей бурной ненависти к Летиции, я
понял, побеседовав с моим кузеном Джоном. С годами Джон все более
ревностно сочувствует ближним и вмешивается в чужие дела. Виргиния бросила
его ради другого человека и хотела бы выйти за того замуж, однако Джон из
сочувствия к ней пытается самым дотошнейшим образом выяснить,
действительно ли она счастлива; он никак не хочет поверить, что "тот
человек" достоин ее, и не желает дать ей развод.
- Настанет день, когда я снова буду нужен Виргинии и она вернется ко
мне, - говорит он и твердо стоит на своем.
Мы видимся очень редко, но кузен мой уже с давних времен подружился с
Долорес. Он гордится тем, что умеет понимать других людей. А уж
способность понимать Долорес он считает одним из своих наиболее ценных
качеств. В этом взаимопонимании, как на палитре, сочетаются самые
неожиданные тона.
Джон время от времени приезжает в Париж по своим художественным делам -
обычно, когда меня нет в Париже, - видится с Долорес; они завтракают или
обедают вместе и ведут долгие откровенные беседы о моем обращении с ней. Я
виделся с Джоном в Лондоне как раз перед моим последним выездом во
Францию. Клуб Джона "Палитра" был временно закрыт на ремонт, поэтому его
члены гостили в клубе "Парнасцев", в котором я состою. Я только сел
завтракать, когда в ресторан вошел мой кузен. Он потоптался немного в
дверях, но все же подошел к моему столику.
- Ты не позволишь мне сесть рядом с тобой? - спросил он. Все его
поведение не предвещало ничего хорошего.
- Мне будет очень приятно. Я только что приступил, - ответил я.
Джон сделал заказ официанту, и некоторое время мы молчали. Джон был
слишком занят собственными мыслями, а я никогда не знал, о чем с ним
говорить. Весьма возможно, что Джон ощущал ту слегка презрительную и
беспричинную антипатию, которую я к нему питал. Обычно мне удается
принимать его не слишком всерьез, и я нахожу даже известную злобную
приятность в том, чтобы слушать его - как бы это выразиться? -
эмоциональное контральто, однако на этот раз я с первой же минуты
совершенно утратил чувство юмора, право, не знаю, почему.
- Знаешь, Стивен, мы иногда видимся с Долорес, - начал он вдруг.
- Я знаю об этом.
- Она плохо себя чувствует. Страдает бессонницей.
- Еще бы мне этого не знать!
- Она прескверно выглядит.
- О да, "острый меч - ножнам поруха".
- Она так выглядит, что ужаснуться можно.
Я сделал вид, что плохо его понял.
- Нет, Джон, - сказал я. - Ты преувеличиваешь. Отталкивающего
впечатления она не производит. Правда, она слишком красится и, очевидно,
начинает стареть, это ее пугает, и она теперь во всем маленько хватает
через край. Она очень подурнела, это правда, но ты не должен говорить, что
она производит отталкивающее впечатление.
- Я совершенно не хотел этого сказать, - кротко объяснил мне Джон. - Я
имел в виду, что она измучена и силы ее подорваны.
- О, насколько я знаю, у нее нет поводов так себя чувствовать. Быть
может, именно отсутствие забот и занятий лишает ее сна и подрывает ее
силы.
- Не знаю, - сказал Джон. - Не знаю...
Я счел эту тему исчерпанной и начал вполне дружески расспрашивать
кузена Джона о его живописи. Когда он устроит выставку своих работ? Что он
думает о жанровой живописи, которая сейчас входит в моду?
Джон отвечал весьма рассеянно и вернулся к Долорес.
- Видишь ли, Стивен, - сказал он и выдержал паузу. - Долорес очень
несчастна.
- Что ж ты можешь мне посоветовать по этому поводу? - спросил я, когда
он умолк.
- Эта женщина тебя _боготворит_. С первого дня. Я ощутил это еще тогда,
в те давние добрые времена в отеле Мальта. Это было необычайно красивое и
редкостное чувство. Любовь до гроба. Она не из тех женщин, для которых
любовь - пустяк.
- Видит бог, что нет! - признал я. - Кого она любит, того и карает!
- А причина всему этому в силе ее чувств, - объяснил мне Джон. - Я не
знаю другой женщины, которая любила бы всем сердцем в самом истинном
смысле. Но мы не ценим того, что нам легко досталось. Ты, Стивен, делаешь
ее _ужасающе_ несчастной. Не знаю, отдаешь ли ты себе в этом отчет. Эта
твоя последняя история...
- Какая еще последняя история?
Джон пожал плечами.
- Ты знаешь, о чем я говорю.
- Ну ладно, но что тебе до "этой последней истории" или вообще до каких
бы то ни было моих историй - если допустить, что они вообще существуют, -
какое тебе, собственно, до этого дело?
У него вытянулось лицо.
- Как-никак, я твой ближайший родственник. Я _обещал_ поговорить с
тобой.
- Ты обещал Долорес?
- Да.
- Ну, так нечего разводить антимонии, говори толком, о чем речь?
- Об этом ребенке. Видишь ли, всему виной этот ребенок.
- Какой ребенок?
- Плоть от плоти твоей, Стивен, и кость от кости. Твоя родная дочь!
Он сопел. В глазах его сверкали гнев и возмущение. Он даже покраснел
немного.
- Послушай, Джон, - сказал я чрезвычайно миролюбиво. - Не хочешь ли ты
сказать... не инсинуируешь ли ты, скажем, что между мной и моей дочерью
происходит нечто... неблагопристойное?
Джон кивнул головой.
- Ах, вот как!
Бывают мгновения, когда ветхий Адам пробуждается в человеке наших дней
и велит ему вцепиться в горло противнику. Однако новый, цивилизованный
Адам был во мне достаточно силен, чтобы подавить этот порыв и удержать
меня от скандальной драки с кузеном Джоном в ресторане клуба "Парнасцев".
- Я не хотел этому поверить, Стивен, - говорил он, побагровевший,
задыхающийся, но непреклонный. - Однако Долорес убедила меня. Доказала
вполне недвусмысленно.
- Каким образом?
Джон проглотил слюну.
- Прошу тебя, скажи!
- Она всего лишь повторила то, что ты ей сам говорил. Тон, каким ты
говоришь о своей дочери. У Долорес чрезвычайно острое чутье...
- У Долорес разнузданное воображение, но это еще не повод, чтобы я
отрекся от собственного ребенка.
- Но подумай, Стивен, как на это люди посмотрят!
- Милый Джон, неужели ты хоть на миг можешь поверить этому?
- Разве речь о том, верю я или нет? Меня в это, пожалуйста, не
вмешивай. Не вмешивай. Очень тебя прошу. Я вам не судья. Важно лишь то,
что Долорес видит в твоей дочери - нет, Стивен, это слишком страшно! - она
видит в ней свою соперницу!
- А что ты об этом думаешь?
- Тут дело не в моем мнении. Я твою Летицию в глаза не видал.
- Долорес тоже.
- Но зато она видит твое ослепление.
Минутку я приглядывался к возбужденному лицу моего кузена.
- Джон, - сказал я. - Давай вернемся к реальности. Ты ищешь соломинку в
чужом глазу, а не видишь бревна в своем. Почему ты не хочешь дать развод
своей несчастной Виргинии?
По лицу Джона пробежала тень неудовольствия.
- Если ты хочешь прибегнуть к совершенно нелогичному аргументу: tu
quoque! [и ты также! (лат.)] - начал он и не окончил фразы.
- Тут ведь нет ни малейшей аналогии, - прошептал он миг спустя, низко
склонив голову над яблочным пирогом.
- Я признаю, что не могу отплатить тебе ничем столь же грязным, как
упрек, который ты мне адресовал, - ответил я.
Он перестал пялиться в тарелку, поднял глаза. У него было лицо
великомученика, который исполнил святой долг, а теперь ест яблочный пирог,
напоминающий по вкусу власяницу и тернии. Во всяком случае, глотал он с
трудом. Мы смотрели друг на друга, и глаза наши ровным счетом ничего не
выражали. Я помню, что заметил мешки у него под глазами и складки у рта и
на шее. Серые глаза его теперь стали больше, чем в юные годы, веки
припухли, рот обмяк. Я подумал, что через несколько лет у Джона будет
отчаянно дряблая, жалкая, стариковская физиономия.
- За какие грехи, - сказал я наконец, - судьба наказала меня
сумасшедшей, опасно сумасшедшей женой и кузеном, который столь же опасен в
своем... идиотизме? Именно такой мне представляется ситуация! Ну, ладно, я
и вправду не знаю, что тебе на это сказать, милый Джон. Я не знаю, как
быть. Я совершенно ошарашен.
Конечно, это были жалкие слова, но ничего другого не пришло мне на ум.
Голова у меня пошла кругом. Итак, я снова повторил: "Совершенно ошарашен".
- Я сказал тебе все, что имел сказать, - заявил Джон.
Я ничего на это не ответил. Мы были слишком хорошо воспитаны, чтобы
встать и хлопнуть дверью. И мы закончили завтрак самым пристойным образом,
но не проронив более ни слова и не издав, пожалуй, ни вздоха.
- Сыра не надо, - сказал я официанту. - Кофе тоже не надо.
- Сыра не надо, спасибо, - сказал Джон. - Кофе прошу подать мне наверх.
8
Я возвратился из клуба домой вне себя от гнева. Это было уже слишком.
На этот раз Долорес сумела довести меня до такой ярости, какой не умела
возбуждать уже много лет. Наконец она придумала нечто, к чему я не мог
отнестись с легкой душой. Она пробила защитный панцирь шуток, которым я
заслонял себя, и глубоко меня уязвила.
Мне хотелось избить этого простофилю Джона, а потом отправиться в Париж
и убить Долорес. Конечно, я не мог поддаться этим желаниям. И, более того,
я знал, что Долорес не имела бы ничего против: пускай я ее убью, лишь бы
это произошло в сугубо драматической манере, чтобы все об этом узнали.
Выражаясь точнее, ей понравился бы самый замысел, а не его осуществление.
Мысли клубились в моем мозгу. Я видел опасность в преувеличенных
масштабах. Если Долорес пустит слух о моей кровосмесительной страсти к
Летиции, то я не могу ни в коем случае перестать видеться с моей дочерью
или перестать оказывать ей поддержку, ибо это выглядело бы как явное
признание своей вины. Я угодил в трясину. Я не видел другого выхода, кроме
как отправиться в Париж и категорически потребовать, чтобы Долорес приняла
Летицию в нашем доме, чтобы показывалась в обществе вместе с ней и, таким
образом, загладила бы эту гнусную клевету на нас обоих. Но даже если бы
Долорес согласилась на это, она не была бы желательной подругой для моей
застенчивой и робкой Летиции.
Я понятия не имел, широко или нет распространилась эта сплетня. Быть
может, Долорес выдумала ее исключительно затем, чтобы настропалить Джона,
и ему только под секретом доверила страшную тайну; а быть может,
раструбила уже всему своему парижскому кружку о самоновейшем грехе своего
супруга-извращенца. Разъяренный и потрясенный, я не подумал тогда, что
ведь никто всерьез не поверит такому слуху, хотя бы Долорес сто раз
повторяла свои слова. Но в какой-то мере люди склонны прислушиваться к
самым черным оговорам. Поразительно, насколько укоренилось в наших умах
убеждение, что о каждом еще не все плохое сказано. Впрочем, верят в такие
слухи лишь настолько, насколько это позволяет приятно пощекотать
воображение. Игра начинается и кончается тем, что мы тыкаем пальцем в
грешника. Однако мне не хочется, чтобы на Летицию указывали пальцем.
Лишь после нескольких весьма неприятных и отчаянно грустных ночей
положение дел немного прояснилось, и я стал видеть всю эту историю в
соответствующем свете.
9
Торкэстоль, 26 августа 1934 г.
Еще до отъезда в Париж к Долорес я более или менее восстановил душевное
равновесие. Я решил, как всегда, насколько удастся, утихомирить Долорес,
каким-то чудесным образом вызвать у нее вспышку великодушия и склонить к
тому, чтобы она приняла Летицию в нашем парижском доме хотя бы на краткий
срок, только бы развеять грязные слухи. Всякий раз я забываю, как
неисправима Долорес. Я, всегда склонный смягчать свои слишком суровые и
поспешные суждения, наверно, до конца моих дней не постигну, почему
Долорес так упорствует в своей злобе. То, что Долорес однажды схватила,
она уже не выпускает из рук. Она никогда не отрекается от своей лжи. Если
я пытаюсь разрешить дело полюбовно, она видит в этом проявление слабости и
сразу же старается ее использовать, ничего не уступая взамен. Разобравшись
в моих намерениях, она увидела в этом предложении новое оружие против
меня.
- На сей раз, - заявил я, - я тебе не уступлю.
Сколько раз я повторял: "На сей раз - нет!" И потом уступал.
- Ни ты, ни кто-нибудь иной не сможет разлучить меня с моей родной
дочерью, - сказал я твердо.
- Итак, вот уже до чего дошло! Вот как скверно с тобой! Ты совсем
ослеплен!
- Ты не получишь своей месячной квоты.
- Я пойду в суд. Мне следует на пропитание!
- Ну так я урежу твою квоту _наполовину_.
- Я начну бракоразводный процесс. Да, Стини. Я так разукрашу тебя, что
ты прелестно будешь выглядеть в глазах твоих уродских английских
приятельниц! Твоя собственная дочь, во всяком случае, твоя якобы дочь -
как соучастница! Весь Лондон будет говорить об этом! Но твоя Летиция не
будет единственной соответчицей! О нет! Не думай, что все твои друзья
столь же скрытны, как ты. Я знаю все. И "твоя тайная квартирка выйдет на
свет божий! Ты-то думал, я не узнаю?.. Разве ты никогда не слыхал о
частных детективах?. Достанется на орехи и твоей Камелии Бронте и прочим
дамам. В чудном свете предстанут твои "Пути, которыми идет мир", твое
"Новое Человечество", все твои благоглупости. Не бойся, людские языки
получат работу. Так что я тебе советую, Стини, подводи черту, пока не
заставил меня зайти слишком далеко. Кончай с этим, пока не поздно. Я
никогда не соглашусь, чтобы эта грязная девица, эта маленькая дрянь
приехала сюда и выставила меня из собственного моего дома. Сделай из нее
дактило. Это все, на что она годится. Отдай ее в ученье к портнихе, если в
Англии вообще существует хоть одна настоящая портниха. Пусть научится
работать...
И так далее.
Не прошло и часа после этой сцены, как мне пришлось противостоять новой
атаке Долорес - на этот раз любовной атаке.
- Я люблю тебя. Видишь, как я тебя люблю? Почему ты меня никогда не
хочешь понять? Почему ты всегда стараешься меня огорчить? А ведь я для
тебя готова на все, на все!
- За исключением одного...
- Не возвращайся к этому. Ты опять хочешь меня расстроить? Какая
женщина вынесла бы то, что я выношу? Почему тебе все время приходят в
голову всякие глупости? Какой ты ужасно упрямый!
10
Задолго до нашей ссоры из-за Летиции возникла затяжная история с нашими
двумя слугами по фамилии Беньель. Маргарита Беньель была кухаркой, а ее
муж Франсуа - шофером. Понятия не имею, почему Долорес решила разорить их.
Я испытывал тогда чувство бессилия, подобное тому, которое терзает меня
сейчас, когда мы рассорились из-за Летиции, только что теперь это чувство
глубже, сильнее и к тому же окрашено стыдом. Я был номинальным
работодателем Беньелей, и из моего дома они были изгнаны самым
оскорбительным образом. Сам я им украдкой помог, но Долорес смягчить не
сумел. Они заняли теперь прочное место в ее иерархии
человеконенавистничества.
А ведь они были ее собственным открытием. Мы встретились с ними
случайно, когда объезжали замки над Луарой. Это было шесть или семь лет
назад. Долорес страдала зубной болью, ее донимал коренной зуб, и она
чрезвычайно разнервничалась. По ее словам, ей попался какой-то подлец
дантист, хотя одному богу известно, в чем состояли его преступления; я
приехал в Париж и, чтобы развлечь и утешить Долорес, устроил эту
экскурсию. Она презирала туристов и отели для туристов, как, впрочем,
презирают их и все туристы в мире. Она решила заезжать в маленькие
гостиницы в поисках вымирающей старой, доброй, домашней французской кухни.
Чаще всего мы получали подтверждение, что кухня уже пришла в упадок, и
убеждались, что в маленьких гостиницах она неотделима от весьма
относительной чистоты и неисчислимого количества мух.
Но у Беньелей было иначе. Маленькая гостиница сверкала чистотой,
завтрак был исключительно вкусный, притом цена была даже чрезмерно низкой.
В неведении и простоте душевной они слишком мало брали за свои услуги. Мы
завтракали и обедали в беседке, увитой зеленью, с видом на излучину тихой
серовато-голубой реки, а в отдалении, сквозь купы стройных деревьев,
виднелся замок Амбуаз, возвышающийся как гроздь кристаллов кварца среди
менее плотных кристаллов - городских домов.
Я вел машину сам, мы путешествовали без шофера. Я не люблю постороннего
человека в машине, в особенности потому, что Долорес сразу же пускается в
разговоры. Мотор барахлил, и поэтому я осведомился, где находится
ближайший гараж. Франсуа вызвался сам произвести ремонт и сделал это не
только очень искусно, но и с явным удовольствием. Он был прежде шофером.
Это был типичный француз - невысокий, голубоглазый, с тонкими чертами лица
- и истинный мастер на все руки. Я догадался, что совершенная в пропорциях
беседка и прехорошенький садик - также дело его рук.
А Маргарита тем временем приготовила превосходный завтрак и подала его,
мило улыбаясь.
Они радовались нам, как будто мы к ним с неба свалились. В их глазах я
был тем самым легендарным английским милордом, о каком и по сей день
мечтают провинциальные французские трактирщики, и Франсуа сказал, что он
никогда в жизни не заглядывал под капот лучшей машины, чем моя. Мне пришло
в голову, что о таком месте можно только мечтать: здесь Долорес отдохнет,
успокоит нервы, избавится от убийственной жажды влепить дантисту пулю в
рот, чтобы посмотреть, как он переносит зубную боль, и отречется от
мечтаний об отмщении за все, что подлый дантист ей сказал, сделал и не
сделал. Можно было осесть в доме Беньелей и совершать оттуда вылазки в
окрестные замки, вверх или вниз по течению реки, наслаждаясь при этом
превосходством над толпой обыкновенных туристов, возимых в шарабанах и
получающих корм всей оравой в отелях.
Наше предложение привело Беньелей в восторг. Они сразу начали
относиться к нам так, как будто были старыми слугами нашего семейства.
Весь дом они отдали в наше распоряжение. Были для нас на все готовы. После
полудня я повез Долорес в лодке по реке. Она расхваливала красоту,
богатство и бесконечное разнообразие впечатлений во Франции, сравнивая ее
с Англией, к большой невыгоде для моего отечества. Я признал ее правоту.
Обед был простой, но отличный в своей простоте, а вино "Вуврэ" -
превосходное. Луна выглядела так, как будто она специально в нашу честь
умылась и надраила физиономию, а Долорес в любовной растроганности
позабыла о зубной боли.
Наша комната оказалась идеально чистой, а Маргарита пообещала нам на
завтрак сдобные рогалики и кофе.
- Где еще, кроме Франции, ты нашел бы таких культурных людей? -
спросила Долорес.
- Да, где еще! - как эхо, ответил я.
Мы узнали, что Маргарита смолоду была в услужении. Она готова была по
желанию Долорес приводить в порядок и гладить ее туалеты. Она сказала
даже, что это доставило бы ей большое удовольствие, как воспоминание о
счастливых, спокойных временах.
В этих благоприятных условиях Долорес мгновенно расцвела и превратилась
в необычайно великосветскую даму. Она все чаще пользовалась предложенными
ей услугами хозяйки, превосходно знающей обязанности прислуги, нашла
множество мелочей, требующих вмешательства Маргариты, и когда я блаженно
покуривал в беседке, я слышал доносящиеся из окна звуки льющейся сплошным
потоком дружелюбной беседы. Голос Долорес струился ручейком, насыщенный
модуляциями, безмерно изысканный, обворожительно ласковый. Маргарита
отвечала с должным уважением. Вскоре она узнала, что я очень богатый
человек, который занимается изданием книг не столько из-за денег, сколько
из любви к делу и ради огромного, хотя и не выставляемого напоказ влияния,
которое он благодаря этому приобретает. Она же, Долорес, была прежде
принцессой, хотя теперь не пользуется титулом, а через отца-шотландца и
клан Стюартов состоит в отдаленном родстве с британским королевским домом.
Маргарита была также засыпана вопросами касательно ее прошлого, ее
настоящего и ее сердечных дел. Есть ли у нее дети? Только сын,
единственный, сейчас он отбывает военную службу. Долорес раскрыла перед
ней трагедию своей жизни, жгучую жажду материнства. Это было для меня
совершенной новостью. А любит ли Маргарита своего мужа? Да, ну, а вот
каким образом? Долорес настойчиво добивалась подробностей. Маргарита
считала, кажется, эти проблемы не стоящими пристального внимания: мол, не
те годы... не имела охоты слишком много об этом размышлять. Отвечала: ,Pas
souvent... Pas beaucoup... Mais non, madame... Pas comme ca... Jamais,
madame [Не часто... Не много... Но нет, мадам... Так - нет... Никогда,
мадам (франц.)]. У нее были иные заботы. Крохотная гостиница не приносила
дохода. Порой Маргарита жалела, что бросила службу. Она была женщина,
склонная к полноте, у нее было приятное и милое лицо, здоровый румянец,
хорошая кожа и спокойные, внимательные глаза. Я приметил, что она
испытующе и доброжелательно присматривается ко мне. Мы почувствовали
взаимную симпатию с первого взгляда, и так оно и осталось. Но в отношении
Долорес у нее, по-моему, с самого начала были какие-то опасения.
У Долорес же никаких сомнений относительно Маргариты не было. Она
заявила, что эта простая женщина чрезвычайно умна, она крестьянка,
конечно, но исключительно сообразительна. Вертелась перед ней, как если бы
Маргарита была зеркалом, и к тому же очень льстивым зеркалом. Ведь она так
редко находила на свете понимание! Она говорила, как наслаждается
безыскусственной прелестью маленькой гостиницы. Рассказывала, как утомлена
парижской суетой и как страдает от фальши тамошней светской жизни, как
продажно и развращенно то избранное общество, в котором она вращается; как
часто приходит ей в голову мысль, что она, собственно, создана для
монастыря. Если бы не я, она, бесспорно, была бы уже монахиней, быть
может, приориссой, гранд-дамой в рясе. Но она вынуждена думать обо мне. Я
такой наивный, такой беспомощный и такой нерасчетливый! Именно ради меня
она вынуждена одеваться, создавать и поддерживать красивую внешность, хотя
часто в глубине души утомлена и опечалена. Она видит тщету всего этого,
видит все насквозь, но я, Стивен, человек поверхностный и поэтому
счастливый.
Я старался не прислушиваться к этому потоку слишком знакомых мне
признаний. Как мог, избегал опасности быть вызванным ею в качестве
свидетеля и выставленным напоказ. С первого дня мне казалось, что в глазах
Маргариты я подметил какую-то тень, какое-то как будто неуловимое
подмигивание, когда она слушала эти уверения; поскольку, однако, Долорес
не замечала этого, я перестал об этом думать.
Маленькая гостиница не приносила дохода. Маргарита долго раздумывала,
прежде чем решилась продать ее и доверить нам свою судьбу. Я убежден, что
в конечном счете на ее решение повлияло представление обо мне как о
человеке, на которого можно положиться. В семье Беньелей распоряжалась
Маргарита, она была всему голова. Она управляла гостиницей, управляла
мужем. Когда мы поселили ее вме...
