Гай Гэвриел Кей. Тигана
страница №19
... Все знали эту историю: жители Нижнего Корте убили сына Брандина ирасплачивались за это своей кровью, деньгами и жестоким угнетением. Все
это создавало мрачную обстановку, соглашались бродячие артисты, обсуждая
этот вопрос в тавернах и ночлежках Феррата или Корте. Только
изголодавшиеся или начинающие соглашались на плохо оплачиваемую и полную
риска работу в этой печальной провинции на юго-западе. К моменту появления
Дэвина в труппе Менико ди Феррат уже давно гастролировал по стране и
завоевал себе настолько хорошую репутацию, что мог обходить стороной эту
провинцию. Да к тому же тут были замешаны чары; никто толком не понимал
этого, но бродячие артисты были людьми суеверными, и при наличии выбора
немногие рисковали отправиться туда, где действовала магия. Все знали о
проблемах, с которыми можно столкнуться в Нижнем Корте. Все знали эти
истории.
Итак, Дэвин очутился здесь впервые. В последние часы скачки в темноте
он ждал момента перехода границы. С тех пор, как они увидели к северу от
себя форт Синаве, он знал, что граница уже близко, и знал, что именно
находится по другую ее сторону.
И теперь, когда первые, бледные лучи восходящего солнца показались за
их спиной, он подъехал к линии каменных пограничных знаков, протянувшейся
на север и на юг между двумя фортами, и взглянул вверх, на ближайший из
старых, обветренных, гладких монолитов. Потом проехал мимо, пересек
границу и очутился в Тигане.
К своему отчаянию, он обнаружил, что понятия не имеет, что думать и как
реагировать. Он чувствовал себя растерянным и сбитым с толку. Несколько
часов назад его охватила неудержимая дрожь, когда они увидели далекие огни
Синаве в темноте, и его воображение разыгралось. "Скоро я буду дома, -
сказал он себе. - На земле, где я родился".
Теперь, проезжая на запад мимо пограничного камня, Дэвин настойчиво
оглядывался по сторонам, пока небо, а потом вершины холмов и деревьев
медленно заливал свет, и наконец весь мир, насколько хватало глаз, засиял
в лучах весеннего солнца.
Этот пейзаж ничем не отличался от того, который разворачивался перед
ними в последние два дня. Холмистый, с густыми лесами на южных склонах,
окаймленный горами на горизонте. Он увидел, как олень поднял голову на
водопое у ручья. Замер на мгновение, глядя на них, потом спохватился и
убежал.
В Чертандо они тоже видели оленя.
"Это же дом!" - снова сказал себе Дэвин, ожидая отклика в душе. На этой
земле его отец встретил и полюбил мать, родились он и братья, и отсюда
Гэрин ди Тигана бежал на север, вдовец с тремя маленькими сыновьями, прочь
от убийственного гнева Играта. Дэвин пытался представить себе это: отца на
повозке, одного из близнецов на сиденье рядом с ним, второго - наверное,
они сменяли друг друга, - сзади с вещами, держащего на руках Дэвина, пока
они ехали сквозь красный закат, затмеваемый дымом и пожарами на горизонте.
Почему-то эта картина казалась фальшивой, но Дэвин не мог бы объяснить
почему. Или, точнее, не фальшивой, а какой-то нереальной. Слишком легко
она напрашивалась. Дело в том, что это даже могло быть правдой, все могло
быть именно так, но Дэвин этого не знал. Не мог знать. У него не было
воспоминаний об этой поездке, об этом месте. Никаких корней, никакой
истории. Это был дом, но он не был домом. Страна, по которой они ехали,
даже не была Тиганой. Он никогда не слышал этого имени до той ночи,
полгода назад, не говоря уже об истории, о легендах, хрониках ее прошлого.
Это была провинция Нижний Корте; так он называл ее всю жизнь.
Дэвин покачал головой, раздраженный, глубоко расстроенный. Едущий рядом
с ним Эрлейн озирался по сторонам, на его губах играла насмешливая улыбка,
что еще больше раздражало Дэвина. Алессан ехал впереди один. После границы
он не сказал ни слова.
У него были воспоминания, Дэвин это знал, и, хотя понимал, что это
странно и даже неестественно, завидовал принцу. Как ни мучительны были его
воспоминания, они имели корни и сформировались на этой земле, которая
действительно была его домом.
В том, что чувствовал или вспоминал сейчас Алессан, не было ничего
нереального. Эти чувства и воспоминания были болезненной, грубой
реальностью, смятой тканью его собственной жизни. Дэвин старался
представить себе под веселые песни птиц великолепного весеннего утра, как
чувствует себя принц. Ему казалось, что он смог, но только отчасти. Скорее
догадался, чем представил. Помимо прочего, и, возможно, прежде всего,
Алессан ехал туда, где умирала его мать. Неудивительно, что он подгонял
своего коня; неудивительно, что он молчал.
Он имеет право, думал Дэвин, глядя, как скачет принц, прямой и полный
самообладания, впереди них. Он имеет право на то одиночество, на то
облегчение страданий, которое ему необходимо. Ибо он несет людям
осуществление мечты, а большинство из них даже не знает об этом.
И эти мысли вывели его из состояния растерянности, прекратили его
попытки осознать, где они находятся. Сосредоточившись на Алессане, он
снова обрел способность ощущать страсть, жгучую внутреннюю реакцию на то,
что здесь произошло и продолжает происходить. Каждый час каждого дня в
опустошенной, сломленной провинции под названием Нижний Корте.
Где-то в глубине ума и души Дэвина созрели плоды долгих зимних раздумий
и молчаливого присутствия при разговорах старших и более мудрых людей. Он
понял, что он не первый и не последний из тех, кто обрел в
одном-единственном человеке воплощение гораздо более трудной любви к
абстракции или к мечте.
Именно тогда, оглядывая расстилающиеся перед ним земли под широкой
аркой высокого голубого неба, Дэвин ощутил, как задрожали струны его души,
будто она была арфой. Будто он сам был арфой. Он скакал галопом вслед за
принцем, чувствовал удары конских копыт о твердую землю, и ему казалось,
что это барабанная дробь аккомпанирует струнам арфы.
Судьба ждала их, яркая в его воображении, как разноцветные павильоны на
равнине во время Игр Триады, которые проводились каждые три года. То, что
они сейчас делали, было важным, могло все изменить. Дэвин чувствовал, как
что-то уносит его вперед, поднимает и увлекает за собой в приливные волны,
в водоворот будущего. В ту жизнь, какой она станет, когда все закончится.
Он увидел, что Эрлейн снова оглянулся, и на этот раз Дэвин улыбнулся
ему в ответ. Мрачной, яростной улыбкой. Он увидел, как с худого лица
чародея исчезло привычное выражение иронии и на секунду сменилось
неуверенностью. Дэвин чуть было опять не пожалел его.
Повинуясь порыву, он подскакал поближе к Эрлейну.
- У нас все получится! - крикнул он оживленно, почти весело.
Лицо Эрлейна, казалось, съежилось.
- Ты глупец, - резко ответил он. - Молодой, невежественный глупец. - Но
сказано это было без убеждения, инстинктивная реакция.
Дэвин громко рассмеялся.
Позднее он вспомнит и это мгновение. Свои слова, слова Эрлейна, свой
смех под сияющим, голубым, безоблачным небом. Леса и горы слева и просторы
впереди, первый проблеск Спериона, сверкающей лентой стремительно бегущего
на север перед тем, как повернуть на запад, в поисках моря.
Святилище Эанны лежало в высокогорной долине, отгороженное и защищенное
кольцом гор, возвышающихся к югу и к западу от реки Сперион и от бывшего
Авалле. Неподалеку проходила дорога, по которой некогда один за другим
двигались торговые караваны из Тригии и Квилеи и обратно через высокую
седловину перевала Сфарони.
Во всех девяти провинциях у жрецов Эанны и Мориан, как и у жриц Адаона,
имелись подобные святилища. Основанные в укромных частях полуострова -
иногда очень укромных, - они служили центрами образования и обучения для
только что посвященных священнослужителей, хранилищами мудрости и канонов
Триады и местами отшельничества, куда жрецы и жрицы могли удалиться от
тягот и бремени внешнего мира на время или навсегда.
И не только священнослужители. Некоторые миряне иногда делали то же
самое, если могли позволить себе внести "пожертвование", назначенное за
привилегию получить укрытие на несколько дней или лет в пределах этих
убежищ.
Многие причины приводили людей в эти святилища. Давно ходила шутка, что
жрицы Адаона - лучшие акушерки Ладони, так много дочерей знаменитых или
просто богатых семей предпочитали провести в святилище богов тот период
времени, который поставил бы в неловкое положение их семьи. И, разумеется,
все знали о том, что неопределенно большой процент духовенства вырос из
живых пожертвований, которые эти дочери оставляли в святилище, возвращаясь
домой. Девочки оставались у Адаона, мальчики отправлялись к Мориан.
Носящие белые одежды жрецы Эанны всегда заявляли, что не желают иметь
ничего общего с подобной практикой, но ходили слухи, опровергавшие и эти
заявления.
После прихода тиранов почти ничего не изменилось. Ни Брандин, ни
Альберико не были настолько безрассудными, чтобы восстанавливать против
своей власти жрецов Триады. Жрецам и жрицам позволили поступать так, как
они поступали всегда. Народу Ладони гарантировали свободу веры, какой бы
странной и примитивной она ни казалась новым правителям из-за моря.
Но чем занялись оба тирана, с большим или меньшим успехом, так это
игрой на противоречиях между соперничающими храмами, так как видели - ибо
не заметить этого было невозможно - то напряжение и вражду, которая тлела
и вспыхивала между орденами Триады. В этом не было ничего нового: каждый
герцог, Великий герцог или принц на полуострове, в каждом поколении,
стремился обратить эти трехсторонние трения себе на пользу. Многие
стереотипы могли измениться в круговороте лет, некоторые вещи могли
измениться до полной неузнаваемости, а некоторые могли затеряться и совсем
забыться, но только не это. Не этот хитрый танец государства и
духовенства.
И поэтому храмы продолжали стоять, а наиболее значительные процветали и
могли похвастать золотом и дорогим деревом, статуями и золотым шитьем
одеяний для богослужений. За исключением одного места: в Нижнем Корте
статуи и золото исчезли, а библиотеки были разграблены и сожжены. Но это
было уже совсем другое, и немногие решались это обсуждать в первые годы
правления тиранов. Даже в этой окутанной тьмой провинции жрецам
разрешалось во всем остальном продолжать придерживаться размеренного
течения своих дней в городах и деревнях, а также в святилищах.
И время от времени в эти убежища приходили самые разные люди. Не только
неудачно забеременевшие находили причину уехать или быть увезенными
подальше от превратностей жизни. В трудный час для души человека или для
всего мира обитатели Ладони всегда знали, что святилища стоят на месте, на
краю заснеженных пропастей в горах или в глубине туманных долин.
И еще люди знали, что - за определенную цену - для них возможен уход в
размеренную, тщательно продуманную жизнь этих убежищ, таких, как это
Святилище Эанны в долине. На время. На всю жизнь. Кем бы они ни были в
городах за горами.
Кем бы они когда-то ни были.
"На время, на всю жизнь", - думала старая женщина, глядя из окна своей
комнаты на долину, залитую солнцем вернувшейся весны. Она никогда не умела
удержать свои мысли от возвращения в прошлое. Так много ждала она в
прошлом и так мало сейчас, здесь, когда жизнь ее мучительно медленно
катилась к завершению. Год за годом падали на землю, словно птицы со
стрелами в груди, отсчитывая ее собственную жизнь, ее единственную жизнь.
Целая жизнь из одних воспоминаний, навеянных криком кроншнепа или
призывом к молитве на рассвете, пламенем свечи в сумерках, темным столбом
дыма из трубы, поднимающимся в серое зимнее небо, упорным стуком дождя по
крыше и оконному стеклу в конце зимы, скрипом собственной кровати по
ночам, новым призывом к молитве, монотонным пением жрецов, падающей
звездой на западном небосклоне летом, суровой, холодной темнотой дней
Поста. Воспоминания таились в каждом движении ее самой или окружающего
мира, в каждом звуке, в каждом оттенке цвета, в каждом запахе, принесенном
ветром из долины. Воспоминания о том, что было потеряно, что привело ее в
это место, к жрецам в белых одеждах, с их бесконечными обрядами и
бесконечной мелочностью, с их примиренностью с тем, что с ними всеми
случилось.
Это последнее едва не убило ее в первые годы. И это убивало ее сейчас,
как она сказала на прошлой неделе Данолеону, что бы там ни утверждал
жрец-лекарь насчет опухоли в груди.
Осенью они нашли Целителя. Он явился - встревоженный, трепещущий, тощий
и неряшливый человек с нервными движениями и покрасневшим лбом. Но он сел
рядом с ее постелью и посмотрел на нее, и она поняла, что он действительно
владеет даром, ибо его возбуждение прошло и лоб стал белым. А когда он
прикоснулся к ней - здесь и здесь, - его рука не дрожала, а она не
чувствовала боли, только почти приятную усталость.
Однако в конце он покачал головой, и она неожиданно увидела в его
светлых глазах печаль, хотя он не мог знать, кто она такая. Он просто
горевал о потере, о поражении, не заботясь о том, кто эта умирающая
женщина.
- Это меня убило бы, - тихо произнес он. - Все зашло слишком далеко. Я
могу умереть, а вас не спасу. Я ничего не могу сделать.
- Как долго? - Это были ее единственные слова.
Он ответил: полгода, возможно, меньше, в зависимости от того, сколько у
нее сил.
Сколько сил? Она была очень сильной. Более сильной, чем мог
предположить любой из них, кроме, разве что Данолеона, который знал ее
дольше всех. Она отослала Целителя и попросила выйти Данолеона, а потом и
единственную медлительную служанку, ее жрецы разрешили иметь женщине,
которую знали лишь как вдову из поместья на севере от Стиванбурга. По
случайному совпадению она действительно знала женщину, под именем которой
скрывалась: она некоторое время была одной из фрейлин при ее дворе.
Светловолосая девушка с зелеными глазами и приятными манерами, всегда
готовая посмеяться. Мелина брен Тонаро. Она пробыла вдовой неделю, даже
меньше. А потом покончила с собой во Дворце у Моря, когда пришли вести о
второй битве при Дейзе.
Этот обман был необходим, чтобы скрыть ее настоящее имя, - так
предложил Данолеон. Почти девятнадцать лет назад. Ее и мальчика будут
искать, сказал тогда Верховный жрец. Мальчика он увезет, скоро тот
окажется в безопасности. На него все их надежды и эти надежды будут жить,
пока жив он. Она сама тоже была светловолосой в то время. Все это
случилось так давно. Она превратилась в Мелину брен Тонаро и приехала в
святилище Эанны, расположенное в долине среди гор над Авалле. Над
Стиванбургом.
Приехала и стала ждать. На протяжении меняющихся времен года и
неизменных лет. Ждала, когда тот мальчик вырастет и станет мужчиной,
таким, каким был его отец или его братья, и совершит то, что обязан
сделать прямой потомок Микаэлы и бога.
Она ждала. Времена года сменяли друг друга, подстреленными птицами
падали с неба.
До прошлой осени, когда Целитель сказал ей о том холодном, важном
событии, о котором она уже догадалась. Полгода, сказал он. Если у нее
хватит сил.
Она отослала их из комнаты и лежала на железной кровати, глядя в окно
на деревья долины. Они меняли цвет. Когда-то она любила это время года,
это было ее любимое время для прогулок верхом. Когда она была еще
девушкой, когда стала женщиной. Ей пришло в голову, что это последние
осенние листья, которые ей дано увидеть.
Она отодвинула прочь подобные мысли и стала считать. Дни и месяцы,
нумерацию лет. Проделала эти подсчеты дважды и еще в третий раз, для
полной уверенности. Она ничего не сказала Данолеону, тогда не сказала. Еще
было рано.
Только в конце зимы, когда все листья облетели, а лед только начинал
таять на скатах крыш, она позвала Верховного жреца и приказала ему послать
письмо в то место, где, как ей было известно - и ему тоже, единственному
из всех жрецов, - ее сын будет находиться в дни Поста, начинающие весну.
Она все просчитала. Много раз.
И еще она хорошо рассчитала время, и не случайно. Она видела, что
Данолеону хочется возражать, отговаривать ее, убеждать в опасности и
призывать к осторожности. Но видела, что почва выбита из-под его ног,
видела это по тому, как беспокойно задвигались его крупные руки, а голубые
глаза забегали по комнате, словно искали аргументы на голых стенах. Она
терпеливо ждала, когда он в конце концов посмотрит ей в глаза, а потом
увидела, как он медленно склонил голову в знак согласия.
Как отказать умирающей матери в просьбе послать весть ее единственному
оставшемуся в живых ребенку? Мольбу, чтобы этот ребенок приехал
попрощаться с ней перед тем, как она переступит порог Мориан. Особенно
если этот ребенок, мальчик, которого она сама отправила на юг через горы
столько лет назад, был последним, что связывало ее с тем, чем она была
когда-то, с ее разбитыми мечтами и погубленными мечтами ее народа?
Данолеон пообещал написать это письмо и отослать его. Она поблагодарила
его и снова легла на кровать после того, как он ушел. Она по-настоящему
устала, ей было по-настоящему больно. Она держалась. Полгода исполнится
как раз после весенних дней Поста. Она все подсчитала. Она доживет до
встречи с ним, если он приедет. А он приедет; она знала, что он к ней
приедет.
Окно было слегка приоткрыто, хотя в тот день было еще холодно. Снег в
долине и на склонах холмов лежал мягкими, сыпучими складками. Она смотрела
на него, но ее мысли неожиданно вернулись к морю. С сухими глазами, потому
что она ни разу не заплакала с тех пор, как все рухнуло, ни единого раза,
она бродила по дворцам-воспоминаниям прежних времен и видела, как набегают
волны и разбиваются о белый песок побережья, оставляя за собой живые
ракушки, жемчужины и другие дары на дуге пляжа.
Так ждала в тот год Паситея ди Тигана брен Серази, бывшая принцесса,
жившая во дворце у моря, мать двух погибших сыновей и одного еще живого,
когда зима у гор сменялась весной.
- Два предупреждения. Во-первых, мы музыканты, - сказал Алессан. -
Только что объединившиеся в труппу. Во-вторых: не называть меня по имени.
Здесь нельзя. - Его голос приобрел те рубленые, жесткие интонации, которые
Дэвин помнил по той первой ночи в охотничьем домике Сандрени, когда все
это для него началось.
Они смотрели вниз, на долину, уходящую на запад в ясном свете позднего
дня. За ними текла Сперион. Неровная, узкая дорога долгие часы извивалась
по склонам гор до этой наивысшей точки. А теперь перед ними развернулась
долина, деревья и трава в ней были уже тронуты золотистой зеленью весны.
Приток реки, питаемый тающим снегом, стремительно уносился на северо-запад
от подножий гор, блестя на солнце. Купол храма в центре святилища сверкал
серебром.
- А как тебя тогда называть? - тихо спросил Эрлейн. Он казался
подавленным то ли из-за тона Алессана, то ли из-за ощущения опасности,
Дэвин не знал.
- Адриано, - после секундной паузы ответил принц. - Сегодня я Адриано
д'Астибар. На время этого воссоединения я стану поэтом. На время этого
триумфального, радостного возвращения домой.
Дэвин помнил это имя: так звали молодого поэта, прошлой зимой
казненного на колесе смерти Альберико из-за скандальных "Элегий Сандрени".
Он несколько секунд пристально смотрел на принца, затем отвел взгляд:
сегодняшний день не годился для вопросов. Если его пребывание здесь имело
какой-то смысл, то состоял он в том, чтобы как-нибудь облегчить Алессану
его положение. Только он не знал, как это сделать. Он снова чувствовал
себя совершенно не на своем месте, недавний прилив возбуждения угас при
виде мрачного лица Алессана.
К югу от них над долиной возвышались пики гор Сфарони, более высокие,
чем даже горы над замком Борсо. На вершинах лежал снег, и даже на середине
склонов - зима не так быстро отступала на этой высоте и так далеко к югу.
Однако внизу, к северу от подножий гор, в защищенной, тянущейся с востока
на запад долине, Дэвин видел набухшие на деревьях почки. Серый ястреб на
мгновение почти неподвижно повис в восходящем потоке, потом круто повернул
на юг и вниз и исчез за горами. Внизу, на дне долины, огороженное стенами
святилище казалось обещанием мира и покоя, защищенным от зла всего мира.
Но Дэвин знал, что это не так.
Они двинулись вниз, теперь уже не спеша, так как это было бы необычным
для трех музыкантов, приехавших сюда среди дня. Дэвин остро чувствовал
опасность. Человек, позади которого он ехал, был последним наследником
Тиганы. Он спрашивал себя, что сделал бы Брандин Игратский с Алессаном,
если бы принца предали и захватили после стольких лет. Он вспомнил слова
Мариуса из Квилеи на горном перевале: "Ты доверяешь этому посланию?"
Дэвин никогда не доверял жрецам Эанны. Они были слишком хитрыми, самыми
хитроумными из всех священнослужителей, слишком хорошо умели направлять
события в собственных целях, которые могли быть скрыты в далеком будущем.
Служители богини, полагал он, могли счесть более легким выходом встать на
точку зрения далекого будущего. Но всем известно, что у жрецов Триады
установилось тройное взаимопонимание с пришлыми тиранами. Их общее
молчание, их молчаливое пособничество было получено в обмен на разрешение
отправлять свои обряды, которые значили для них больше, чем свобода
Ладони.
Еще до встречи с Алессаном у Дэвина было на этот счет собственное
мнение. Его отец никогда не стеснялся откровенно высказываться в адрес
жрецов. И теперь Дэвин снова вспомнил ту единственную свечу, которую Гэрин
зажигал в знак протеста дважды в год в ночь Поста в пору его детства в
Азоли. Теперь, когда он стал думать об этом, он обнаружил множество
нюансов в мигающих огоньках этих свечей среди темноты. И они сказали ему о
его флегматичном отце много такого, о чем он раньше не догадывался. Дэвин
покачал головой: сейчас не время бродить по дорогам прошлого.
Когда извилистая горная тропа наконец-то спустилась в долину, она
перешла в более широкую и ровную дорогу, идущую наискось к святилищу в
центре долины. Примерно в полумиле от внешних каменных стен по обе стороны
от дороги начались двойные ряды деревьев. Вязов, с начавшими распускаться
листьями. За ними по обе стороны Дэвин увидел работающих в поле людей,
некоторые из них были наемными мирянами, некоторые жрецами, одетыми не в
церемониальный белый цвет, а в поношенные светло-коричневые одежды.
Начались работы, которых требует земля после окончания зимы. Один из них
пел приятным, чистым тенором.
Восточные ворота святилища были открыты, простые, без украшений, не
считая звездного символа Эанны. Но высокие, заметил Дэвин, из тяжелого
кованого железа. Стены, окружающие святилище, тоже были высокими, из
толстого камня. Они соединяли башни - всего восемь, - выступающие вперед
через определенные промежутки из широкого кольца стен. Это место, сколько
бы сотен лет назад его ни построили, предназначалось для обороны от
врагов. Внутри комплекса безмятежно возвышался над остальными зданиями
купол храма Эанны и сверкал на солнце, когда они подъехали к распахнутым
воротам и въехали внутрь.
Оказавшись за стенами, Алессан остановил коня. Впереди, невдалеке от
них, слева, раздался неожиданный взрыв детского смеха. На открытом
травяном поле, устроенном за конюшнями и большим жилым зданием, полдесятка
мальчишек в голубых туниках гоняли палками мяч - играли в маракко под
надзором молодого жреца в бежевом одеянии.
Дэвин смотрел на них с внезапной острой грустью и ностальгией. Он живо
вспомнил, как ходил в лес возле их дома вместе с Поваром и Нико, когда ему
исполнилось пять лет, чтобы срезать и принести домой свою первую палку для
маракко. А потом часы - но чаще минуты, - оторванные от домашних дел,
когда они втроем хватали свои палки и один из потрепанных, сменяющих друг
друга мячей, которые Нико терпеливо сооружал, наматывая бесчисленные слои
ткани, и носились в грязи по скотному двору, воображая себя командой Азоли
на предстоящих Играх Триады.
- В последний год моей учебы в храме я в одной игре забил четыре гола,
- задумчивым голосом сообщил Эрлейн ди Сенцио. - Я никогда об этом не
забывал. Сомневаюсь, что могу такое забыть.
Дэвин бросил на чародея удивленный и насмешливый взгляд. Алессан тоже
обернулся в седле. Через мгновение все трое обменялись улыбками. Крики и
смех детей в отдалении стихли. Их увидели. Маловероятно, что появление
незнакомцев было здесь привычным событием, особенно так скоро после таяния
снегов.
Молодой жрец покинул поле и направился к ним, одновременно с более
пожилым человеком, у которого поверх бежевой рабочей одежды был надет
просторный черный кожаный фартук. Он шел со стороны загонов по другую
сторону от центральной аллеи, в которых содержались овцы, козы и коровы.
Впереди виднелась арка входа в храм, а рядом с ним, справа и немного
сзади, возвышался меньший купол обсерватории, так как во всех святилищах
Эанны ее жрецы наблюдали за движением звезд, которым она дала имена.
Комплекс был огромным, еще большим, чем выглядел сверху, со склонов
гор. По его территории сновало множество жрецов и служек, входящих в храм
и выходящих из него, работающих среди животных или на огородах, которые
Дэвин заметил позади обсерватории. Оттуда же доносились звуки кузницы и
поднимался дым, который подхватывал и уносил прочь теплый ветерок. Над
головой он снова увидел того же ястреба, или другого, лениво описывающего
круги в синеве.
Алессан спешился, Дэвин и Эрлейн сделали то же самое как раз в тот
момент, когда к ним одновременно подошли оба жреца. Младший, с песочного
цвета волосами и низкорослый, как Дэвин, рассмеялся и показал на себя и
своего коллегу.
- Боюсь, вам устроили не слишком торжественную встречу. Мы не ждали
гостей так рано после зимы, должен признаться. Никто не заметил, как вы
спустились с гор. Тем не менее, добро пожаловать, мы очень рады
приветствовать вас в святилище Эанны, какая бы причина ни привела вас к
нам. Да узнает вас богиня и примет под свое покровительство. - Он говорил
весело и с готовностью улыбался.
Алессан улыбнулся ему в ответ.
- Да узнает и назовет она всех, кто обитает в этих стенах. Если честно,
мы не справились бы с более официальными приветствиями. Мы еще не успели
разработать для себя процедуру прихода. А что касается нашего приезда в
самом начале весны, - ну, всем известно, что только что созданным труппам
приходится выезжать раньше, чем уже устоявшимся, иначе они умрут с голоду.
- Вы артисты? - мрачно спросил пожилой жрец, вытирая руки о тяжелый
фартук. Его каштановые волосы с проседью уже поредели, а на месте передних
зубов зияла дыра.
- Да, - ответил Алессан, пытаясь изобразить некоторое величие. - Меня
зовут Адриано д'Астибар. Я играю на тригийской свирели, и со мной Эрлейн
ди Сенцио, лучший арфист на всем полуострове. И должен сказать вам правду,
вы не услышите пения лучше, чем пение нашего юного спутника Дэвина
д'Азоли.
Младший жрец снова рассмеялся.
- О, здорово сказано! Надо будет пригласить вас в приходскую школу,
чтобы дать моим подопечным урок риторики.
- У меня лучше получилось бы научить их игре на свирели, - улыбнулся
Алессан. - Если музыка входит в вашу программу.
Губы жреца дрогнули.
- Официальная музыка, - ответил он. - Все же это Эанна, а не Мориан.
- Конечно, - поспешно согласился Алессан. - Очень официальная музыка
для учащейся здесь молодежи. Но для самих служителей богини? - Он поднял
черную бровь.
- Признаюсь, - снова улыбнулся русоволосый молодой жрец, - что сам я
предпочитаю раннюю музыку Раудера.
- И никто не исполняет ее лучше нас, - непринужденно подхватил Алессан.
- Я вижу, мы правильно выбрали место. Должны ли мы выразить свое почтение
Верховному жрецу?
- Должны, - ответил второй жрец без улыбки. И начал развязывать сзади
свой фартук. - Я отведу вас к нему. Саванди, твои подопечные сейчас
поколотят друг друга, или еще чего похуже. Ты с ними совсем не
справляешься?
Саванди резко обернулся, взглянул, с чувством выругался, совершенно не
по-жречески, и бросился бежать к полю, выкрикивая проклятия. Издалека
Дэвину действительно показалось, что юные воспитанники Саванди используют
свои палки не так, как требуют общепринятые правила игры.
Дэвин видел, что Эрлейн ухмыляется, наблюдая за мальчиками. Улыбка
преображала худое лицо чародея. Когда эта улыбка была искренней, а не
ироничной, кривой усмешкой, к которой он так часто прибегал, чтобы
выразить обиду и пренебрежительное превосходство.
Старший жрец с мрачным лицом стянул через голову кожаный фартук,
аккуратно сложил его и повесил на одну из жердей ограды соседнего овечьего
загона. Потом отрывисто позвал кого-то, Дэвин не разобрал имени, и еще
один молодой человек, на этот раз служка, поспешно вынырнул из конюшни
справа.
- Возьми лошадей, - приказал жрец. - Позаботься, чтобы их вещи отнесли
в гостевой дом.
- Я возьму с собой свирель, - быстро сказал Алессан.
- А я свою арфу, - прибавил Эрлейн. - Мы вам доверяем, но вы понимаете,
музыкант и его инструмент...
Жрецу явно недоставало приятных манер Саванди.
- Как хотите, - вот и все, что он ответил. - Пошли. Меня зовут Торре, я
привратник этого святилища. Вас нужно отвести к Верховному жрецу. - Он
повернулся и зашагал, не ожидая их, по дорожке, огибающей храм слева.
Дэвин и Эрлейн переглянулись и пожали плечами. Они пошли за Торре и
Алессаном мимо множества жрецов и наемных рабочих, большинство из которых
им улыбались, несколько скрашивая впечатление от их мрачного самозваного
проводника.
Повернув за угол храма, они догнали идущих впереди. Торре остановился,
Алессан стоял рядом. Лысеющий привратник оглянулся довольно небрежно,
потом почти так же небрежно сказал:
- Никому не доверяйте. Никому не говорите правду, кроме Данолеона или
меня. Это его слова. Вас ждали. Мы думали, что вы приедете завтра, может
быть, послезавтра, но она сказала, что это произойдет сегодня.
- Значит, я подтвердил ее правоту. Как приятно, - странным голосом
произнес Алессан.
Дэвину вдруг стало холодно. Слева, на игровом поле, мальчики Саванди
снова смеялись, тонкие фигурки в голубом, бегающие за белым мячом. Из-под
купола слабо доносились звуки песнопений. Заканчивалась полуденная
молитва. Двое жрецов в торжественных белых одеждах шли по дорожке им
навстречу, рука об руку, и оживленно спорили.
- Это кухня, а это пекарня, - громко произнес Торре, показывая рукой. -
Вон там - пивоварня. Вы наверняка слышали о пиве, которое мы тут варим.
- Конечно, слышали, - вежливо пробормотал Эрлейн, так как Алессан
молчал.
Двое жрецов замедлили шаг, увидев незнакомых людей с музыкальными
инструментами, и пошли дальше.
- Вон там обитель Верховного жреца, - продолжал Торре, - за кухней и
приходской школой.
Двое жрецов, возобновив свой спор, скрылись за поворотом тропинки,
ведущей к фасаду храма.
Торре замолчал. Потом сказал очень тихо:
- Благословенна будь Эанна за ее милостивую благосклонность. Да
вознесет ей хвалу язык каждого. Добро пожаловать домой, мой принц. Во имя
любви, добро пожаловать домой, наконец-то.
Дэвин смущенно сглотнул, переводя взгляд с Торре на Алессана. По его
спине пробежала невольная дрожь: на глазах привратника показались слезы и
ярко блеснули в солнечном свете.
Алессан не ответил. Он наклонил голову, и Дэвин не видел его глаз. Они
слышали детский смех, последние такты песнопений.
- Значит, она еще жива? - наконец поднял глаза Алессан.
- Жива, - с чувством ответил Торре. - Она еще жива. Она очень... - Он
не смог договорить.
- Нет смысла нам осторожничать, если вы собираетесь проливать слезы,
словно ребенок, - резко произнес Алессан. - Хватит, если вы не хотите моей
гибели.
- Простите меня, - прошептал Торре. - Простите, милорд.
- Нет! Никакого "милорда". Даже когда мы одни. Я Адриано д'Астибар,
музыкант. - Голос Алессана звучал жестко. - А теперь отведите меня к
Данолеону.
Привратник быстро вытер глаза и расправил плечи.
- А куда, по-вашему, мы идем? - огрызнулся он, заговорив почти прежним
тоном. Он резко повернулся кругом и зашагал по дорожке.
- Хорошо, - пробормотал Алессан в спину жреца. - Очень хорошо, друг
мой.
Идущий за ними Дэвин увидел, как при этих словах Торре поднял голову.
Он бросил взгляд на Эрлейна, но на этот раз чародей не ответил на его
взгляд, лицо его было задумчивым.
Они миновали кухню, а потом приходскую школу, где подопечные Саванди -
дети вельмож или богатых купцов, присланные на учебу, - занимались и
спали. По всей Ладони такое обучение было частью обязанностей духовенства
и щедрым источником доходов. Святилища соперничали друг с другом, стараясь
привлечь учеников, а значит, деньги их отцов.
В просторном здании сейчас стояла тишина. Если, кроме той дюжины
мальчиков на поле с Саванди, здесь больше не было учеников, то дела
святилища Эанны в Нижнем Корте шли неважно.
С другой стороны, думал Дэвин, кто из оставшихся в Нижнем Корте мог
теперь позволить себе обучать детей в святилище? И какой ловкий делец из
Корте или Кьяры, купивший дешевую землю здесь, на юге, не отошлет своего
сына учиться домой? Нижний Корте представлял собой место, где умный
человек со стороны мог заработать на разорении жителей, но здесь не стоило
пускать корни. Кто захочет пустить корни на земле, ненавидимой Брандином?
Торре повел их вверх по лестнице крытого портика, а затем в открытые
двери жилища Верховного жреца. Казалось, все двери распахнуты навстречу
весеннему солнцу после священного затворничества только что закончившихся
дней Поста.
Они стояли в большой, красивой гостиной с высоким потолком. Огромный
камин занимал ее юго-западную стену, множество удобных кресел и небольших
столиков было расставлено на пушистом ковре. Разнообразные вина стояли в
хрустальных графинах на буфете. Дэвин увидел два книжных шкафа у южной
стены, но в них отсутствовали книги. Шкафы стояли удручающе пустыми. Книги
Тиганы сожгли. Об этом ему рассказывали.
Арки дверей в восточной и западной стенах выходили на крыльцо, куда
светило солнце утром и на закате. В дальнем конце комнаты находилась
закрытая дверь, которая явно вела в спальню. В стенах виднелось четыре
ясно очерченных квадратных ниши, и еще одна, поменьше, над камином, где
некогда, должно быть, стояли статуи. Они тоже исчезли. Лишь вездесущие
серебряные звезды Эанны служили украшением комнаты.
Дверь спальни открылась, и из нее вышли два жреца.
Казалось, они удивились, но не слишком, увидев ожидающего привратника с
тремя посетителями. Один был среднего роста и средних лет, с резкими
чертами лица и коротко стриженными, густо присыпанными сединой волосами.
На его шее, на ремне, висел лекарский поднос с травами и порошками,
который он поддерживал снизу руками.
Но Дэвин смотрел на второго. Именно второй держал в руках жезл власти
Верховного жреца. Но он бы и без него привлек к себе внимание, подумал
Дэвин, глядя на человека, который должен был быть Данолеоном.
Верховный жрец оказался громадным, широкоплечим мужчиной, его грудь
напоминала бочку, а спина была прямой, несмотря на возраст. Длинные волосы
и борода, закрывающая половину грудной клетки, белели, как свежевыпавший
снег, даже на фоне белых одежд. Густые прямые брови сходились посреди
безмятежного лба, над глазами, синими и чистыми, как у ребенка. Рука,
сжимавшая массивный жезл, держала его так, словно это всего лишь ореховый
прутик пастуха.
"Если они были такими, - подумал Дэвин, с благоговением глядя на
человека, который был Верховным жрецом Эанны в Тигане, когда пришли
игратяне, - если вожди были такими, то, значит, до падения в этой
провинции действительно жили великие люди".
Они не могли настолько отличаться от нынешних, разумом он это понимал.
Все произошло всего лишь двадцать лет назад, пусть многое изменилось и
исчезло. Но даже в этом случае трудно было не чувствовать себя смущенным,
присутствие этого человека подавляло. Дэвин повернулся и взглянул на
Алессана, на его стройную фигуру, растрепанные, преждевременно поседевшие
волосы и спокойные, зоркие глаза, на поношенное, запыленное, покрытое
дорожной грязью платье.
Но когда он снова посмотрел на Верховного жреца, то увидел, что
Данолеон крепко зажмурился и прерывисто вздохнул. И в это мгновение Дэвин
понял, с волнением, странно похожим на боль, кто из этих двоих
олицетворяет истинную власть, несмотря на внешность. Именно Данолеон,
вспомнил он, много лет назад увез мальчика Алессана, последнего принца
Тиганы, на юг и спрятал за горами.
И не видел его с тех пор. В волосах усталого человека, стоящего сейчас
перед Верховным жрецом, сверкала седина. Данолеон это видел и пытался
примириться с этим. Дэвин почувствовал, как болит у него душа за этих
двоих. Он думал о годах, обо всех потерянных годах, которые падали,
кружились и летели, словно листья или снежинки между этими людьми, тогда и
сейчас.
Он хотел бы быть старше, мудрее, понимать все глубже. В последнее время
так много истин и открытий ждали на самой границе его сознания, казалось,
стоит лишь протянуть к ним руку - и он поймет.
- У нас гости, - своим ворчливым голосом объявил Торре. - Трое
музыкантов, недавно образованная труппа.
- Ха! - кисло буркнул жрец с медицинским подносом. - Недавно
образованная? Наверняка, раз они рискнули забраться сюда в самом начале
весны. Не могу даже припомнить, когда в святилище заглядывал кто-нибудь
талантливый. Вы трое в состоянии сыграть хоть что-нибудь так, чтобы
слушатели не разбежались?
- Это зависит от слушателей, - мягко ответил Алессан.
Данолеон улыбнулся, хотя, казалось, старался сдержать улыбку. И
повернулся ко второму жрецу.
- Идризи, есть небольшая вероятность, что если мы окажем им более
теплый прием, то наши гости с большей готовностью покажут свое искусство.
Жрец пробормотал нечто, отдаленно напоминающее извинение, под
пристальным взглядом этих спокойных синих глаз.
Данолеон снова повернулся к троим гостям.
- Простите нас, - пробормотал он. Его голос был низким и успокаивающим.
- Мы недавно получили неприятное известие, и сейчас один больной человек
очень страдает. Идризи ди Корте, наш врач, всегда в таких случаях очень
огорчается.
Лично Дэвин сомневался, что огорчение имеет какое-то отношение к
грубости жреца из Корте, но промолчал. Алессан с коротким поклоном принял
извинения Данолеона.
- Мне очень жаль это слышать, - обратился он к Идризи. - Возможно, мы
сможем помочь? Давно известно, что музыка помогает облегчить страдания. Мы
были бы рады сыграть для любого из ваших пациентов. - Пока что он
проигнорировал слова Данолеона о полученном известии, как заметил Дэвин.
Маловероятно, чтобы Данолеон случайно назвал им полное имя Идризи: он дал
им знать, что тот из Корте.
Врач пожал плечами.
- Как пожелаете. Она не спит, конечно, и вреда от этого не будет. В
любом случае я уже почти ничем не могу ей помочь. Верховный жрец приказал
перенести ее сюда против моей воли. Я уже ничего не могу поделать. По
правде говоря, она уже принадлежит Мориан. - Он повернулся к Данолеону. -
Если они ее утомят, тем лучше. Если она уснет, это будет благословением. Я
буду в больнице или у себя в саду. К вечеру зайду к ней, если вы не
пошлете за мной раньше.
- Значит, вы не останетесь нас послушать? - спросил Алессан. - Мы могли
бы вас удивить.
Идризи скорчил гримасу.
- У меня нет времени на подобные вещи. Может быть, сегодня вечером, в
трапезной. Удивите меня. - На его лице внезапно сверкнула улыбка, но
исчезла так же быстро, как появилась, он прошел мимо них быстрой
раздраженной походкой и скрылся за дверью.
Ненадолго воцарилось молчание.
- Он добрый человек, - тихо произнес Данолеон, почти извиняющимся
тоном.
- Он из Корте, - мрачно пробормотал Торре.
Верховный жрец покачал красивой головой.
- Он добрый человек, - повторил он. - Он злится, когда умирают его
пациенты. - Он снова перевел взгляд на Алессана. Рука на жезле немного
сдвинулась. Он открыл было рот, чтобы заговорить.
- Милорд, меня зовут Адриано д'Астибар, - твердо произнес Алессан. -
Это Дэвин д'Азоли, его отца Гэрина вы, возможно, помните по Стиванбургу. -
Он подождал. Синие глаза Данолеона широко раскрылись, он смотрел на
Дэвина. - А это, - закончил Алессан, - наш друг Эрлейн ди Сенцио, руки
которого искусно владеют арфой, и не только арфой.
Произнося последние слова, Алессан поднял левую ладонь с двумя
загнутыми вниз пальцами. Данолеон быстро взглянул на Эрлейна, потом снова
на принца. Он побледнел, и Дэвин вдруг осознал, что Верховный жрец - очень
старый человек.
- Храни нас всех Эанна, - прошептал у него за спиной Торре.
Алессан со значением оглянулся кругом, на распахнутые двери.
- Как я понимаю, эта больная близка к смерти?
Дэвин подумал, что Данолеон буквально пожирает глазами Алессана. В это
взгляде была почти ощутимая жажда, страдание умирающего от голода
человека.
- Боюсь, что да, - ответил он, лишь с большим усилием ему удалось
произнести это ровным тоном. - Я уступил ей мою собственную спальню, чтобы
она могла слышать молитвы в храме. Наша больница и ее покои слишком далеко
отсюда.
Алессан кивнул. Казалось, он держит себя в крепкой узде, движения и
слова под строгим контролем. Он поднял тригийскую свирель в коричневом
кожаном чехле и взглянул на нее.
- Тогда, вероятно, нам следует пройти к ней и поиграть. Похоже, дневная
молитва закончена.
Так и было. Пение прекратилось. На поле за домом мальчишки из
приходской школы продолжали бегать и смеяться на солнышке. Дэвин слышал их
голоса за распахнутыми дверьми. Он поколебался, испытывая неуверенность,
потом неловко кашлянул и сказал:
- Может быть, тебе хочется сыграть для нее одному? Свирель успокаивает,
она может помочь ей уснуть.
Данолеон энергично закивал в знак согласия, но Алессан повернулся и
посмотрел на Дэвина, потом на Эрлейна. Выражение его лица было трудно
прочесть.
- Что? - спросил он наконец. - Вы меня покинете так скоро, едва мы
успели стать труппой? - И прибавил, уже мягче: - Не будет сказано ничего,
что вы не должны знать, а возможно, и кое-что, что вам следует услышать.
- Но она умирает, - запротестовал Дэвин, чувствуя здесь что-то
неправильное, нарушение равновесия. - Она умирает, и она... - он осекся.
Глаза Алессана смотрели так странно.
- Она умирает, и она - моя мать, - прошептал он. - Я знаю. Вот почему я
хотел, чтобы вы были здесь. Кажется, есть еще какие-то новости. Нам лучше
их услышать.
Он повернулся и пошел к двери в спальню. Данолеон стоял как раз перед
ней. Алессан остановился перед Верховным жрецом, и они посмотрели друг на
друга. Принц что-то прошептал, Дэвин не расслышал слов; потом нагнулся
вперед и поцеловал старика в щеку.
Затем прошел мимо него. У двери он на мгновение остановился и сделал
глубокий вдох, чтобы успокоиться. Поднял руку, словно хотел запустить
пальцы в волосы, но сдержался. Странная улыбка скользнула по его лицу,
словно вслед за воспоминанием.
- Это плохая привычка, - пробормотал он, ни к кому не обращаясь. Потом
открыл дверь и вошел, и они последовали за ним.
Спальня Верховного жреца оказалась такой же просторной, как и гостиная
перед ней, но обстановка в ней была скудной. Два кресла, пара грубых,
потрепанных ковров, умывальник, письменный стол, сундук, небольшой туалет
в углу. У северной стены находился камин, двойник камина в гостиной, с
которым у него был общий дымоход. С этой стороны в камине горел огонь,
несмотря на солнечный день, и поэтому в комнате было теплее, хотя оба окна
стояли открытыми, а шторы были отдернуты и пропускали в комнату косые лучи
солнца, проникающие под карнизы портиков с запада.
У дальней стены под серебряной звездой Эанны стояла просторная кровать,
так как Данолеон был крупным мужчиной, но она была простой, без всяких
украшений. Без балдахина, с простыми сосновыми столбиками по углам и
сосновым же изголовьем.
На кровати никто не лежал.
Дэвин, который с тревогой вошел вслед за Алессаном и Верховным жрецом,
ожидал увидеть на ней умирающую. Он бросил смущенный взгляд в сторону
двери в туалетную комнату. И чуть не подскочил от испуга, когда раздался
голос из тени у камина, куда не падал свет из окон.
- Кто эти незнакомые люди?
Сам Алессан безошибочно повернулся к камину, как только вошел в
комнату. Какое чувство им руководило, Дэвин так и не понял и поэтому не
выглядел удивленным и владел собой, когда заговорил этот холодный голос.
Или когда из тени вышла женщина и остановилась у одного из кресел, а потом
опустилась в него, очень прямо держа спину, высоко подняв голову и глядя
на них. На всех.
Паситея ди Тигана брен Серази, жена принца Валентина. Наверное, в
молодости она отличалась несравненной красотой, ибо красота все еще была
заметна, даже здесь, даже сейчас, на пороге последних врат Мориан. Она
была высокой и худой, хотя часть этой худобы, несомненно, следовало
отнести за счет болезни, пожирающей ее изнутри. Об этом свидетельствовало
ее лицо, бледное, почти прозрачное, с остро выступающими скулами. Она
носила грубое платье с высоким, жестким воротником, закрывающим шею; само
платье было красным и подчеркивало ее неестественную, потустороннюю
бледность. Похоже, подумал Дэвин, что она уже переступила порог Мориан и
смотрит на них с дальнего берега.
Но на ее длинных пальцах сверкали золотые кольца, явно говорящие о
принадлежности к этому миру, а на груди ослепительно сверкал голубой
камень на цепочке. Ее волосы были собраны в узел под черной сеткой, по
давно ушедшей моде Ладони. Дэвин был абсолютно уверен, что современная
мода ничего не значит, даже меньше чем ничего, для этой женщины. В эту
секунду она окинула его быстрым, оценивающим взглядом, заставившим его еще
больше смутиться, потом взглянула на Эрлейна и наконец остановила взгляд
на сыне.
На сыне, которого не видела с тех пор, когда ему было четырнадцать лет.
У нее были серые глаза, как у Алессана, только более жесткие, блестящие
и холодные, прячущие свою глубину, словно некий полудрагоценный камень
таился под самой поверхностью радужки. Они ярко, вызывающе блестели в
полумраке, и еще до того, как она снова заговорила, не дожидаясь ответа на
свой первый вопрос, Дэвин понял, что в этих глазах сверкает ярость.
Она читалась и в вызывающем выражении лица, и в прямой спине, и в
пальцах, впившихся в подлокотники кресла. Внутренний огонь гнева, который
давным-давно вышел за рамки слов или любого другого способа выражения. Она
умирала, скрываясь ото всех, а человек, убивший ее мужа, правил ее
страной. Это было ясно видно, все это было ясно для любого, хотя бы
отдаленно знакомого с этой историей.
Дэвин с трудом подавил в себе желание отойти к двери, за пределы ее
взгляда. Через секунду он осознал, что в этом нет нужды: для женщины в
кресле он был нулем, ничем. Его здесь просто не было. На ее вопрос не
требовалось ответа, ей было безразлично, кто они. Она обращалась к другому
человеку.
Долгие секунды, которые, казалось, растянулись в тишине на целую
вечность, она оглядывала Алессана, не произнося ни звука. Ее бледное
властное лицо хранило непроницаемое выражение. Наконец, медленно покачав
головой, она сказала:
- Твой отец был таким красивым мужчиной.
Дэвин вздрогнул от этих слов и от их тона, но Алессан, казалось, совсем
не среагировал. Он спокойно кивнул в знак согласия.
- Я знаю. Помню. И мои братья тоже. - Он улыбнулся легкой, ироничной
улыбкой. - Наверное, наследственная линия закончилась как раз передо мной.
Его голос звучал мягко, но, закончив фразу, он резко взглянул на
Данолеона, и Верховный жрец понял его взгляд. Он, в свою очередь, что-то
тихо сказал Торре, который быстро вышел из комнаты.
Чтобы караулить снаружи, понял Дэвин, ощущая холод, несмотря на горящий
огонь. Он взглянул на Эрлейна и увидел, что чародей достал из чехла арфу.
С мрачным лицом он устроился у восточного окна и начал тихо настраивать
инструмент.
Конечно, подумал Дэвин, Эрлейн знает, что делает. Они пришли сюда якобы
для того, чтобы поиграть для умирающей. Было бы странно, если бы из
комнаты не доносилось никакой музыки. С другой стороны, ему сейчас совсем
не хотелось петь.
- Музыканты, - с презрением сказала сидящая в кресле женщина сыну. -
Замечательно. Ты пришел сыграть для меня? Показать мне, как искусно
владеешь столь важным мастерством? Облегчить материнскую душу перед
смертью? - В ее тоне было нечто почти невыносимое.
Но Алессан не пошевелился, хотя теперь он тоже побледнел. Но ничем иным
не выдал своего напряжения, кроме, возможно, слишком небрежной позы,
преувеличенной демонстрации спокойствия.
- Если это доставит тебе удовольствие, матушка, я для тебя сыграю, -
тихо ответил он. - Помню, было время, когда музыка действительно
доставляла тебе удовольствие.
Глаза женщины холодно блеснули.
- Тогда было время музыки. Когда мы правили. Когда мужчины нашей семьи
не зря назывались мужчинами.
- О, я знаю, - немного резко ответил Алессан. - Истинные мужчины и
восхитительно гордые, все. Мужчины, которые в одиночку бросились бы на
штурм крепости Кьяры и убили Брандина давным-давно, тот бы умер от одного
страха перед их яростной решимостью. Мать, неужели ты не можешь оставить
эту тему в покое даже сейчас? Мы последние из нашей семьи, мы и не
разговаривали уже девятнадцать лет. - Его голос изменился, смягчился, стал
неожиданно смущенным. - Разве нужно продолжать этот спор, неужели мы не
можем поговорить о чем-то другом, не так, как в письмах? Неужели ты
пригласила меня сюда просто для того, чтобы еще раз сказать то, о чем
писала столько раз?
Старая женщина покачала головой. Суровая и надменная, неумолимая, как
смерть, которая пришла за ней.
- Нет, не для этого, - сказала она. - Во мне осталось не так много
дыхания, чтобы попусту его тратить. Я призвала тебя сюда, чтобы обрушить
на твою голову проклятие умирающей матери.
- Нет! - воскликнул Дэвин раньше, чем смо...
