Гай Гэвриел Кей. Тигана
страница №15
...м стоял Донар, суровый и непоколебимый. Маттио стоял за ними,на его лице читался страстный вызов. Мужчины и женщины собирались за их
спинами и вокруг них, и у всех в руках были мечи из колосьев, и все
выглядели одинаково: суровыми, решительными и бесстрашными.
- Пойдем? - спросил Донар, поворачиваясь к ним. - Пойдем и сразимся с
ними за поля и за наш народ? Вы пойдете со мной на битву?
- За поля! - закричали Ночные Ходоки и подняли свои живые мечи к небу.
То, что крикнул Баэрд бар Саэвар, прозвучало только в его сердце, не
вслух, но он бросился вперед вместе со всеми, держа в руке колос, как
длинный меч, и стал сражаться под бледно-зеленой луной этого
заколдованного места.
Когда Иные, серые, чешуйчатые, слепые, кишащие личинками создания,
погибали, то крови никогда не было. Элена понимала, почему это так, Донар
много лет назад объяснил ей: кровь означала жизнь, а их ночные противники
были врагами любой формы жизни, ее полной противоположностью. Когда они
падали под ударами меча из колоса, из них ничего не вытекало, ничего не
просачивалось в землю.
Их было так много. Их всегда было много, они кишели серой массой,
стекающей вниз с холмов в реку, возле которой заняли позицию Донар, Маттио
и Баэрд.
Элена приготовилась к сражению среди громкого, кипящего, зеленого хаоса
этой ночи. Она боялась, но знала, что может справиться со страхом. Она
помнила, как смертельно испугалась в своем первом бою, недоумевая, как она
- она, которая едва могла поднять меч в дневном мире, - сможет сражаться
против таких отвратительных созданий, похожих на кошмарный сон.
Но Донар и Верзар успокоили ее: здесь, в зеленой волшебной ночи, имели
значение душа и сила духа, здесь мужество и страсть придавали форму и силы
телам, в которых они оказались. Элена ощущала в себе подобную силу в ночь
Поста, она становилась гораздо более гибкой и быстрой. Это тоже ее в
первый раз испугало и пугало потом: под этой зеленой луной она могла
убивать. Ей пришлось примириться с этой мыслью, приспособиться к ней. Им
всем приходилось - в той или иной степени. Ни один из них не остался точно
таким же, каким был под солнцем и двумя лунами у себя дома. Тело Донара в
ночь сражения с каждым годом все больше приобретало прежний, давно
утраченный облик.
Точно так же Баэрд явно вернулся в свое прошлое, гораздо дальше, чем
можно было предполагать или ожидать. Он сказал - пятнадцать. Не
четырнадцать, иначе ему бы не позволили участвовать. Этого она не
понимала, но у нее не оставалось времени на разгадывание головоломки. Иные
уже переходили через реку, они пытались выйти на берег, отвратительные
создания, придуманные ее воображением.
Элена увернулась от сокрушительного удара боевого топора, нанесенного
чудовищем, с которого текла вода, пока оно карабкалось на берег,
приближаясь к ней, сжала зубы и нанесла смертельный удар сверху с
точностью и силой, которую никогда в себе не подозревала. Почувствовала,
как ее клинок, ее живой меч, с хрустом пробил чешуйчатую броню и
погрузился в кишащую личинками плоть врага.
Она с усилием выдернула оружие, ей было ненавистно убийство, но еще
больше она ненавидела Иных, неизмеримо больше. Элена обернулась и едва
успела отразить другой удар сверху, потом отступила на шаг под натиском
двух новых тварей с открытыми пастями, наступающих справа. Подняла меч в
отчаянной попытке отразить их удары.
Внезапно перед ней остался только один из двух Иных. Потом ни одного.
Она опустила меч и посмотрела на Баэрда. На своего незнакомца с дороги,
на обещание, которое дала ей эта ночь. Он мрачно улыбнулся ей, стоя над
телами только что убитых им Иных. Он улыбнулся, он спас ей жизнь, но
ничего не сказал ей. Повернулся и двинулся вперед, к берегу реки. Она
смотрела ему вслед, видела, как его мальчишеское тело устремилось в самую
гущу боя, и не знала, то ли поддаться приливу надежды, внушенной его
мастерством убивать, то ли горевать из-за выражения его слишком юных глаз.
И снова на подобные мысли времени не было. Река теперь кипела и
бурлила, взбаламученная телами Иных, входящих в нее. Крики боли, вопли
ярости и гнева вспарывали зеленую ночь, словно клинки. Она увидела Донара
южнее у берега. Он размахивал мечом, держа его двумя руками, и описывал им
круги. Увидела рядом с ним Маттио, рубящего и колющего, прочно стоящего
среди упавших тел, непоколебимого в своем мужестве. Вокруг нее Ночные
Ходоки Чертандо бросались в кипящий котел битвы.
Элена видела, как упала одна женщина, потом вторая, зарубленная
многочисленными тварями с запада. Тут она сама закричала, от ярости и
отвращения, и бросилась обратно к краю воды, туда, где стояла Каренна,
размахивая мечом, и кровь Элены - кровь, которая означала жизнь, и
обещание жизни, - вскипела от желания прогнать их. Прогнать Иных сейчас,
этой ночью, а потом опять, через год, и после этого, и снова и снова в
каждую из ночей Поста, чтобы весенний сев принес плоды, чтобы земля смогла
дать щедрый урожай осенью. В этом году, и в следующем, и еще через год.
Посреди этого хаоса, шума и движения Элена взглянула вверх. Она
проверяла, как высоко поднялась все еще восходящая луна, а потом не
сдержалась и бросила взгляд на ближайший из мертвых холмов за рекой.
Предчувствие беды стиснуло ее сердце, но там никого не было. Пока никого.
Но он появится. Она была почти уверена в этом. И что тогда? Она
прогнала от себя эту мысль. Что случится, то случится. Вокруг нее кипел
бой, здесь и сейчас, и перед ней было более чем достаточно ужасных Иных,
которые бросались в реку на одном берегу и выходили из нее на другом.
Элена заставила себя отвернуться от вершины холма и ударила сверху
вниз, изо всех сил, чувствуя, как ее меч вонзился в шершавое плечо.
Услышала, как Иной издал мокрый, хлюпающий звук. Элена выдернула меч и
едва успела отпрыгнуть влево и парировать удар сбоку, стараясь удержаться
на ногах. Свободная рука Каренны поддержала ее сзади; у нее не было
времени даже бросить взгляд, но она и так знала, кто это.
Под неведомыми звездами, под зеленым светом луны царили безумие и хаос;
крики и вопли раздавались повсюду, берег реки стал скользким и опасным.
Иные были мокрыми и серыми, на них чернели паразиты и открытые раны. Элена
стиснула зубы и сражалась, ее душа руководила подаренным ночью Поста
грациозным телом, а колос, который был ее мечом, жил собственной жизнью в
смертоносном танце. Казалось, эта жизнь таится в нем самом, а не только
исходит от нее. Ее покрывали брызги грязи и воды, и она была уверена, что
крови тоже, но не хватало времени проверить, теперь больше ни на что не
хватало времени, только парировать удары, наносить их, рубить и стараться
удержаться на крутом берегу реки, потому что упасть означало погибнуть.
Во время редких, похожих на галлюцинации проблесков сознания она видела
рядом с собой Донара и некоторое время Каренну. Потом заметила, как Донар
вместе с горсткой людей отходит в сторону, чтобы остановить движение на
юг. В какой-то момент слева от нее возник Баэрд, защищая ее открытый
фланг, но когда она снова взглянула - теперь луна уже поднялась высоко, -
то увидела, что он ушел.
Элена поняла, куда именно. Он стоял в реке, не хотел ждать, пока Иные
подойдут к нему. Он атаковал их в воде, выкрикивая бессвязные слова,
которые она не понимала. Он был худеньким, юным, и очень красивым, и
смертельно опасным. Элена видела у его ног нагромождение тел Иных, словно
серая тина запрудила течение реки. Он видит их другими, она знала это. Он
рассказал им, что видит: солдат Играта, Брандина, тирана с запада.
Его меч двигался так быстро, что его почти не было видно, он словно
расплывался в воздухе. Баэрд стоял по колено в воде, как дерево, пустившее
корни, Иные не могли заставить его отступить и старались обойти, пытались
пробраться в обход собственных мертвецов, чтобы переправиться ниже по
течению. Он теснил их прочь, один сражался в воде, и лунный свет странно
играл на его лице и странно отражался от живого стебля, его меча, и он был
пятнадцатилетним мальчиком. Всего лишь. Душа Элены болела за него, хотя
теперь она сражалась с навалившейся на нее усталостью.
Она приказала себе не отступать, не сходить с места к северу от него,
на топком берегу. Каренна теперь находилась дальше к югу по реке,
сражалась рядом с Донаром. Двое мужчин и одна женщина из другой деревни
подошли и встали рядом с Эленой, и они вчетвером бились за полоску
скользкой земли, стараясь действовать согласованно, как один человек.
Они не были воинами, не были обучены бою. Они были крестьянами,
мельниками и кузнецами, ткачами, каменщиками, служанками, козьими
пастухами с хребта Брачио. Но каждый из них родился в "сорочке", в горных
районах, и с детства был предназначен для учения Карлози и для сражений в
ночь Поста. И под зеленой луной, которая уже прошла высшую точку на небе и
теперь садилась, страсть души научила их руки защищать жизнь с помощью
мечей, в которые превратились высокие колосья.
Потом настал такой момент, среди суматохи и неистовства, среди шума,
неясных очертаний и яростной схватки у реки, когда Элена и ее трое
соратников смогли передохнуть. Она на секунду подняла глаза и увидела, что
врагов в реке становится меньше. Что Иные беспорядочно кружатся в панике к
западу от реки. Увидела, как Баэрд еще глубже вошел в воду, уже по бедра,
и кричит, призывая к себе врагов, проклинает их голосом настолько полным
муки, что его едва возможно узнать.
Элена едва стояла на ногах. Она оперлась на меч, судорожными всхлипами
втягивая в себя воздух, совершенно обессиленная. Огляделась и увидела, что
один из мужчин, который сражался рядом с ней, упал на колено, схватившись
за правое плечо. Из ужасной рваной раны текла кровь. Она опустилась на
колени рядом с ним, слабыми руками пытаясь оторвать от своей одежды
полоску, чтобы перевязать его. Но он ее остановил, прикоснувшись к ее
плечу, и молча показал на противоположную сторону реки. Она посмотрела
туда, куда он показывал, на запад, и ее снова охватил страх. В это
мгновение призрачной победы Элена увидела, что вершина ближайшего холма
уже не была пустой. Там что-то стояло.
- Смотрите! - в этот момент закричал чей-то голос ниже по течению. - Он
опять с ними! Мы погибли!
Другие голоса подхватили этот крик по всему берегу, в горе, в ужасе, в
леденящем страхе, потому что все они теперь увидели, что тень опять
появилась. В самых мрачных глубинах души Элена знала, что он придет.
Как почти всегда в эти последние годы. В последние пятнадцать, двадцать
лет; а до этого никогда, как сказал Донар. Когда луна начинала садиться,
полная и зеленая, именно в тот момент, когда казалось, что им, возможно,
удастся отбросить Иных назад, появлялась эта темная фигура. Она стояла,
окутанная туманом, словно саваном, за боевыми порядками врагов.
Именно эта фигура выходила вперед, как видели Ходоки в годы своих
поражений, когда они отступали, отброшенные назад. Именно эта фигура
появлялась в самых жарких местах боя, на потерянных полях и заявляла на
них свои права. И там, где она ступала по земле, распространялись гибель,
болезни, запустение.
Теперь этот призрак стоял на опустевших холмах к западу от реки, вокруг
него клубился туман. Элена не различала его лица, никому из них этого не
удавалось, но она увидела сквозь дым и тьму, как он поднял руки, и
протянул их к ним, и тянулся, тянулся к Ходокам на берегу реки. И в это
время Элена ощутила, как ледяное копье внезапно пронзило ее сердце,
ужасный, вызывающий оцепенение холод. Ноги ее задрожали. Она видела, что
ее руки тоже трясутся, и ей казалось, что она ничего не может сделать,
совсем ничего, чтобы сохранить в себе мужество.
На том берегу реки Иные, его армия, или его союзники, или аморфные
проекции его духа, увидели, как он протянул руки в сторону поля боя. Элена
услышала их внезапно раздавшиеся яростные и восторженные вопли; увидела,
как они собираются к западу от реки, чтобы снова напасть на них. И
вспомнила, измученная, обессиленная, с мрачным отчаянием в сердце, что
именно так все происходило в прошлом году, и в позапрошлом, и за год до
того. Ее душа заныла от предчувствия неизбежного поражения, но
одновременно она старалась найти способ заставить свое измученное тело
встретить еще одну атаку.
Маттио оказался рядом с ней.
- Нет! - ахнул он с безнадежной настойчивостью, вслепую борясь с мощью
этой фигуры на холме. - Только не в этот раз! Нет! Пусть они убьют меня!
Только не отступать снова!
Элена увидела, что он истекает кровью и еле говорит. В его правом боку
зияла рана, вторая была на ноге. Когда он выпрямился и зашагал вдоль реки,
она увидела, что он хромает. Но он все же двигался вперед, даже перед
лицом того, что им грозило. Из пересохшего горла Элены вырвалось рыдание.
А Иные снова наступали. Раненый мужчина рядом с ней неуклюже поднялся
на ноги, держа меч в левой руке, а правая бесполезно повисла вдоль
туловища. Дальше на берегу она увидела других мужчин и женщин, также
серьезно раненых. Но все они стояли, подняв свои мечи. Элену переполнили
любовь и гордость, граничащие с болью, когда она увидела, что Ночные
Ходоки не собираются отступать. Ни один из них. Они были готовы удержать
эту землю или хотя бы попытаться. А некоторые из них умрут, она это знала,
многие умрут.
Затем Донар оказался рядом с ней, и Элена вздрогнула, увидев выражение
его бледного лица.
- Нет, - произнес он. - Это безумие. Мы должны отступить. У нас нет
выбора. Если мы потеряем слишком многих сегодня ночью, следующей весной
будет еще хуже. Я вынужден выиграть время в надежде на нечто, что изменит
ход событий.
Эти слова прозвучали так, будто их силой вырывали у него из горла.
Элена заплакала - от усталости и от всего остального. И когда она
кивнула из пропасти своей усталости, стараясь показать Донару свое
понимание, желая облегчить его боль, когда Иные снова приблизились,
торжествующие, отвратительные, полные сил, она вдруг осознала, что Баэрда
нет рядом с ними на берегу. Она резко обернулась к реке, поискала его
глазами и увидела чудо.
У Баэрда не было никаких сомнений. В то самое мгновение, когда на
черном холме появилась окутанная туманом фигура, он понял, что это такое.
Каким-то странным образом он знал это еще до ее появления. Именно поэтому
он здесь, понял Баэрд. Донару это неизвестно, но именно поэтому старейшине
приснился сон, что к ним кто-то придет, поэтому дорога привела Баэрда в
эту ночь к дому, у которого стояла Элена, поджидая его. Казалось, это
произошло уже очень давно.
Он не мог ясно разглядеть фигуру, но это не имело значения, никакого
значения. Он знал, что происходит. Словно все горести, уроки и усилия его
жизни, их жизни с Алессаном, привели его к этой реке, под этой зеленой
луной, чтобы здесь нашелся человек, который будет точно знать, что за
фигура стоит на черном холме и какова природа ее силы. Силы, которую
Ночные Ходоки не могли преодолеть, потому что не могли понять.
Он услышал за своей спиной всплеск и интуитивно понял, что это Маттио.
Не оборачиваясь, он протянул ему свой странный меч. Иные - игратяне,
вызванные его ненавистью, - снова скапливались на западном берегу.
Он не обращал на них внимания. Они были всего лишь орудиями. В данный
момент они не имели никакого значения. Им уже нанесло поражение мужество
Донара и Ходоков; сейчас лишь туманная фигура на холме имела значение, и
Баэрд знал, как с ней справиться. Для этого не понадобятся мечи, даже эти
мечи из колосьев. Это уже в прошлом.
Он сделал глубокий вдох, поднял руки и вытянул их в сторону туманной
фигуры на холме, точно так же, как эта фигура протягивала руки к ним. И
громко крикнул в этой странной ночи, с сердцем, до краев переполненным
старым горем и уверенностью молодости, сознавая, что Алессан произнес бы
эти слова лучше, но понимая, что теперь это его задача, раз он знает, что
надо делать:
- Сгинь! Мы тебя не боимся! Я знаю, кто ты и в чем заключается твоя
сила! Сгинь, не то я назову твое имя и разрушу твою власть - ведь мы оба
знаем, какой силой обладают имена этой ночью!
Постепенно на другом берегу реки затихли хриплые вопли, как и шепот
Ходоков. Стало очень тихо, смертельно тихо. Баэрд слышал трудное,
болезненное дыхание Маттио прямо у себя за спиной. Но не оглянулся. Он
ждал, стараясь проникнуть взглядом сквозь туман, который укутывал фигуру
на холме. И ему показалось, и сердце забилось сильнее, что ее поднятые
руки слегка опустились.
Больше он не стал ждать.
- Сгинь! - снова крикнул он еще громче, теперь в его голосе звенела
уверенность. - Я сказал, что знаю тебя, и я говорю правду. Ты - дух этих
захватчиков. Ты - присутствие на полуострове Играта и Барбадиора, обоих!
Ты - тирания на землях, некогда бывших свободными. Ты - поругание и гибель
этих полей. Ты использовал свои чары на западе для осквернения, для
уничтожения имени. Твоя мощь - это сила тьмы и тени под этой луной, но я
тебя знаю и могу назвать твое имя, и все твои тени исчезнут!
Он произносил эти приходящие к нему слова и видел, что в них
заключается правда! Это происходило. Он видел, как рвется и уплывает
туман, словно подхваченный ветром. Но даже среди радости что-то его
сдерживало: он понимал, что победа одержана только здесь, только в этом
нереальном месте. Его сердце одновременно было переполненным и
опустошенным. Баэрд вспомнил о своем отце, погибшем у Дейзы, о матери, о
Дианоре, и его руки словно окаменели, а за спиной нарастал изумленный
ропот надежды.
Маттио что-то говорил сдавленным шепотом. Баэрд понял, что это молитва.
Иные в беспорядке топтались на западном берегу реки. Баэрд стоял
неподвижно, с вытянутыми вперед ладонями, с кипящим сердцем, и видел, как
окутывающие их предводителя тени поднимались и вытягивались, как их
сдувало за гребень холма. В какой-то момент Баэрду показалось, что он ясно
видит эту фигуру. Ему показалось, что он видит бородатого стройного
человека среднего роста, и он понял, который из тиранов перед ним. И при
виде него в душе Баэрда что-то взлетело и выплеснулось на поверхность,
подобно волне, омывшей его сердце.
- Меч! - прохрипел он. - Быстро!
И протянул руку назад. Маттио вложил меч в его руку. Стоящие перед ним
Иные начали отступать, сначала медленно, потом быстрее и внезапно
побежали. Но это даже не имело значения, никакого значения.
Баэрд смотрел на фигуру на холме. Он увидел, как последние тени
унеслись прочь, и снова возвысил голос, выплеснул в крике страсть своей
души:
- Останься! Если ты - игратянин, если ты действительно чародей из
Играта, ты мне сейчас нужен! Останься, подожди меня, я иду! Во имя моего
дома и моего отца - я иду к тебе! Я - Баэрд бар Саэвар!
Продолжая выкрикивать слова вызова, он бросился в воду, как безумный,
поднимая брызги, бегом преодолел реку и выбрался на противоположный берег.
Сквозь подошвы мокрых сапог мертвая земля казалась ему льдом. Он понял,
что ступил на почву, где нет места жизни, но сегодня ночью, сейчас, перед
лицом стоящей на холме фигуры, это тоже не имело значения. И если он
погибнет, это тоже не имеет значения.
Армия Иных бежала, бросая на бегу оружие. Никто не мог его перехватить.
Он снова посмотрел вверх. Луна садилась с неестественной быстротой.
Казалось, сейчас она стоит, огромная и круглая, на самой вершине черного
холма. Стоящая там фигура вырисовывалась силуэтом на фоне зеленой луны;
тени исчезли, он видел ее почти ясно через разделяющие их мертвые поля.
Тут Баэрд услышал насмешливый хохот, словно в ответ на названное им
свое имя. Это был смех из его снов, смех солдат в год падения. Продолжая
смеяться, ничуть не торопясь, фигура-тень повернулась и шагнула вниз с
вершины холма на запад.
Баэрд пустился бежать.
- Баэрд, подожди! - услышал он сзади крик женщины, Каренны. - Ты не
должен находиться на пустынных землях, когда садится луна! Вернись! Мы
победили!
Они победили. Но он не победил, что бы ни думали и ни говорили Ходоки
горных районов. Его сражение, его и Алессана, так же далеко от завершения,
как и до сегодняшней ночи. Что бы он ни сделал для Ночных Ходоков
Чертандо, эта была не его победа и не могла ею быть. Сердцем он это
понимал. И его враг, образ, созданный его ненавистью, тоже это понимал и
смеялся над ним даже сейчас, после того, как исчез из виду за склоном
невысокого холма.
- Останься! - снова крикнул Баэрд, и его юный, растерянный голос
разорвал тишину ночи.
Он бежал, несся над мертвой землей, сердце его готово было разорваться
от сознания, что он бежит слишком медленно. Он догнал отставших вражеских
солдат и зарубил их на бегу, даже не замедляя шага. Это почти не имело
значения, он сделал это ради Ходоков и битвы будущего года. Иные бросались
от него врассыпную, освобождая путь к вершине холма. Баэрд добежал до
склона и бросился наверх, выбирая, куда поставить ногу на холодной, голой
земле. Потом, задыхаясь, сделал последний рывок.
И встал на вершине, точно на том месте, где прежде стояла фигура из
тумана, и посмотрел на запад, на все опустевшие долины и погибшие холмы
внизу, и ничего не увидел. Там никого не было, совсем никого.
Он быстро взглянул на север, потом на юг, грудь его вздымалась. Он
увидел, что армия Иных тоже, казалось, полностью растаяла. Он резко
обернулся на запад и тут понял.
Зеленая луна закатилась.
Он был один на этой пустоши, под ясным, высоким куполом сверкающих,
чужих звезд, а час возвращения Тиганы не стал хоть на сколько-нибудь
ближе. И его отец остался мертвым и никогда к нему не вернется, и его мать
и сестра были мертвы или потерялись где-то в мире.
Баэрд опустился на колени на мертвом холме. Земля была холодной, как
зима. Даже холоднее. Меч выскользнул из его внезапно онемевших пальцев. Он
посмотрел на свои руки при свете звезд, на тонкие руки мальчика, которым
он когда-то был, а потом закрыл лицо этими руками во второй раз за эту
ночь Поста и зарыдал так, словно его сердце разрывалось сейчас, словно оно
не разорвалось тогда, много лет назад.
Элена добралась до холма и начала подниматься на него. Она задыхалась
от бега, но склон оказался не крутым. Маттио схватил ее за руку, когда она
входила в реку. Он предостерег, что пребывание на мертвой земле после
захода луны может привести к гибели, но Донар сказал, что теперь можно не
бояться. Донар не мог сдержать улыбки с того момента, как Баэрд заставил
уйти туманную фигуру с холма. На его лице застыло выражение изумленного
ликования.
Большинство Ходоков вернулись, раненые и измученные, опьяненные
триумфом, на то поле, где срывали свои колосья-мечи. С него они
перенесутся домой перед восходом солнца. Так происходило всегда.
Тщательно избегая взгляда Маттио, Элена вброд перешла реку и двинулась
вслед за Баэрдом. Она слышала за спиной начинающееся пение. Она знала, что
происходит в укромных ложбинках, под покровом темноты на том поле, после
победы в ночь Поста. От одной этой мысли сердце Элены забилось быстрее.
Она догадывалась, что могло выражать лицо Маттио, пока она удалялась от
него, переправляясь через реку. В душе Элена попросила у него прощения, но
походка ее оставалась твердой, а затем, пройдя половину пути к холму, она
пустилась бежать, внезапно испугавшись за человека, которого искала, и за
себя, одинокую в этой огромной, темной пустоте.
Баэрд сидел на вершине холма, где ранее стояла туманная фигура на фоне
заходящей луны, перед тем как исчезнуть. Он поднял голову, услышав ее
шаги, и странное, испуганное выражение промелькнуло на его лице в
освещенной звездами темноте.
Элена остановилась в нерешительности.
- Это всего лишь я, - сказала она, пытаясь отдышаться.
Он мгновение помолчал.
- Прости меня, - сказал Баэрд. - Я никого не ждал. На мгновение ты
показалась мне очень похожей на нечто такое, что я однажды видел, когда
был еще мальчиком. Нечто, что изменило мою жизнь.
Элена не знала, что на это ответить. Прежде она думала только о том,
чтобы добраться сюда. Теперь, когда она его нашла, то внезапно снова
потеряла уверенность в себе. Она села на мертвую землю лицом к нему. Он
смотрел на нее, но ничего больше не говорил.
Она глубоко вздохнула и храбро произнесла:
- Ты должен был кого-то ждать. Ты должен был знать, что я приду. - Она
с трудом глотнула воздух, сердце ее сильно билось.
Долгое мгновение Баэрд сидел неподвижно, немного наклонив голову к
плечу, словно прислушивался к эху ее слов. Затем улыбнулся. Улыбка
осветила его юное, слишком худое лицо и пустые глаза раненого человека.
- Спасибо, - ответил он. - Спасибо тебе за это, Элена. - Он впервые
назвал ее по имени.
Издалека, с пшеничного поля, доносилось пение. Над головой звезды
горели невозможно ярко на черном небосводе.
Элена почувствовала, как загорелись ее щеки. Она опустила глаза, уходя
от его прямого взгляда. Смущенно сказала:
- В конце концов, здесь, на мертвых землях, опасно, а тебе это не
известно. Ведь ты не был здесь раньше. То есть с нами. Ты даже не знаешь,
как попасть назад, домой.
- Я догадываюсь как, - серьезно ответил он. - Полагаю, у нас есть время
до восхода солнца. И в любом случае, эти земли уже не мертвые. Мы их
отвоевали сегодня ночью. Элена, посмотри на землю, по которой ты шла.
Она обернулась, посмотрела назад, и у нее перехватило дыхание от
изумления и восторга: там, где она шла к этому холму, цвели белые цветы на
только что бесплодной земле. На глаза ее навернулись слезы и полились по
щекам, отчего все расплылось. Но она уже видела достаточно, она поняла.
Это было ответом земли на то, что они совершили сегодня ночью. Эти хрупкие
белые цветы, расцветающие под звездами, были самым прекрасным, что она
видела в своей жизни.
Баэрд тихо сказал:
- Это ты сделала, Элена. Твое присутствие здесь. Ты должна научить
этому Донара, Каренну и всех остальных. Когда вы сражаетесь в ночь Поста,
дело не только в том, чтобы удержать линию обороны. Вы должны преследовать
Иных и оттеснить их, Элена. Можно вернуть земли, потерянные в боях много
лет назад.
Она радостно кивала. Слышала в его словах эхо чего-то знакомого и давно
забытого. И высказала вслух свои воспоминания:
- Земля никогда не умирает совсем. Она может вернуться. Иначе в чем
смысл смены времен года и лет? - Элена вытерла слезы и посмотрела на него.
Выражение лица Баэрда в темноте было слишком печальным для такого
момента. Она хотела бы найти способ развеять эту печаль, и не только на
эту ночь. Он сказал:
- Наверное, это правда, в основном. Или правда для всего самого
значительного. Менее значительное может умереть. Люди, мечты, дом.
Элена порывисто потянулась к нему и взяла его за руку. Рука была тонкой
и красивой и лежала в ее ладонях спокойно, но неподвижно. Вдалеке, к
востоку от реки, Ночные Ходоки пели песни, чтобы приветствовать и
отпраздновать наступление весны, чтобы призвать благословение этого
времени года на летний урожай. Элена всем сердцем желала стать мудрой и
найти ответ на то, что так глубоко скрыто в душе этого человека и так его
ранит.
- Если мы умираем, это часть круга, - сказала она. - Мы вернемся в
другом облике.
Но это была мысль Донара, его манера выражаться, а не ее.
Баэрд молчал. Она смотрела на него, но не находила в себе слов, которые
бы не прозвучали фальшиво или не принадлежали кому-то другому. Поэтому,
думая, что это как-то поможет ему заговорить, она спросила:
- Ты сказал, что знаешь эту туманную фигуру. Откуда, Баэрд? Ты мне
можешь сказать? - Ей доставляло странное, почти запретное удовольствие
произносить его имя.
Тогда он улыбнулся ей доброй улыбкой.
- Донар сам обо всем догадался, и Маттио, и вы все. Вы терпели
поражения двадцать лет, как мне сказали. Донар говорил, что я слишком
прочно привязан к преходящим сражениям дня, помнишь?
Элена кивнула.
- Он не во всем ошибался, - продолжал Баэрд. - Я видел здесь солдат
Играта, и, конечно, в действительности это были не они. Как бы страстно я
этого ни желал. Но я тоже не во всем ошибался. - Впервые его рука сжала в
ответ ее руку. - Элена, зло питает само себя. А зло дня, пусть оно и
преходяще, должно прибавлять силы тому, с чем вы сталкиваетесь здесь в
ночь Поста. Иначе не может быть, Элена. Все связано между собой. Мы не
можем позволить себе преследовать лишь собственные цели. Этому меня научил
самый близкий друг. Тираны на нашем полуострове породили несправедливость,
которая выходит за рамки вопроса о том, кто правит в данном году. И это
зло выплеснулось на поле боя, где вы сражаетесь с Тьмой во имя Света.
- Тьма питает Тьму, - сказала она. Элена не знала, что заставило ее так
сказать.
- Вот именно, - подтвердил Баэрд. - Именно так. Теперь я понимаю смысл
ваших сражений здесь и насколько они отличаются от моих собственных
сражений в дневном мире. Но это не означает, что между ними нет связи. В
этом ошибка Донара. Правда все время стояла перед ним, только он не мог ее
увидеть.
- А имя? - спросила Элена. - Какое отношение имеет к этому имя?
- Имя имеет к этому прямое отношение, - тихо ответил Баэрд. Он отнял у
нее свою руку и провел ладонью по глазам. - Имена значат здесь, в этом
магическом месте, даже больше, чем дома, где живем и умираем мы, смертные.
- Он заколебался, потом помолчал, и это молчание было еще более глубоким
на фоне пения вдали. Потом прошептал: - Ты слышала, как я назвал себя?
- Слышала, - подтвердила Элена. - Ты назвал себя Баэрд ди Тигана бар
Саэвар.
И тогда, очень медленным, очень осторожным движением, Баэрд потянулся к
ней и завладел ее рукой. Он поднес ее ладонь к губам, словно она была леди
из горного замка, а не просто овдовевшая дочь колесного мастера из деревни
у Борсо.
- Спасибо, - странным голосом произнес он. - Большое спасибо. Я думал,
что сегодня ночью все может быть по-другому. Здесь.
Тыльную сторону ее ладони покалывало в том месте, где к ней
прикоснулись его губы, а сердце вдруг забилось быстро и неровно. Стараясь
сохранить самообладание, Элена спросила:
- Я не понимаю. Что я сделала?
Его печаль не исчезла, но теперь она, казалось, смягчилась и не так
явственно проступала на лице. Он довольно спокойно ответил:
- Тигана - это имя той земли, которую у нас отняли. Ее потеря - часть
того зла, которое приводило туманную фигуру на этот холм и на все другие
поля сражений в течение уже двадцати лет. Элена, ты этого не поймешь до
конца, не сможешь, но поверь мне, что ты не смогла бы услышать название
этой земли в своей деревне, при свете дня, под двумя лунами. Даже если бы
я произнес его так же близко от тебя, как сейчас, или прокричал его
громче, чем там, в волнах реки.
И теперь она наконец поняла. Не ту сложную историю, которую он пытался
поведать ей, а то, что было для нее важнее: источник его горя, этого
выражения его темных глаз.
- И Тигана - это твой дом, - сказала она. Это был не вопрос. Она знала.
Баэрд кивнул. Очень спокойно. Он все еще держит ее за руку, осознала
Элена.
- Тигана - это мой дом, - повторил он. - Теперь люди называют ее Нижний
Корте.
Элена долгое мгновение молчала, усиленно размышляя. Потом сказала:
- Ты должен поговорить с Донаром. Прежде, чем утро вернет нас назад.
Возможно, он что-нибудь знает о подобных вещах или может как-то помочь. А
он захочет помочь.
Что-то промелькнуло на его лице.
- Я так и сделаю, - ответил он. - Поговорю с ним прежде, чем уйду.
После этого они оба замолчали. "Прежде, чем уйду". Элена, как могла,
гнала от себя эти слова. Она почувствовала, что у нее пересохло во рту, а
сердце продолжало сильно биться, почти как во время битвы. Баэрд не
двигался. Он выглядел таким юным. Пятнадцать лет, сказал он. Она отвела
взгляд, снова охваченная неуверенностью, и увидела, что теперь вокруг них
весь холм покрыт ковром белых цветов.
- Смотри! - воскликнула она с благоговением и радостью.
Баэрд огляделся и улыбнулся, от всего сердца.
- Это ты принесла их с собой, - сказал он.
Под ними, восточнее, на пшеничном поле за рекой, еще пели несколько
голосов. Элена знала, что это означает. Сегодня первая ночь весеннего
Поста. Начало года, начало цикла посева и сбора урожая. И сегодня ночью
они выиграли битву. Она знала, что происходит между мужчинами и женщинами
на том поле. Над головой звезды, казалось, спустились ниже, стали почти
такими же близкими, как цветы вокруг.
Элена глубоко вздохнула и снова собрала свое мужество.
- Сегодняшней ночью все по-другому, не только это. Здесь.
- Я знаю, - тихо ответил Баэрд.
А потом он наконец-то поднялся и встал перед ней на колени среди всех
этих юных белых цветов. Он отпустил ее руку, зато взял ее лицо в свои
ладони, так осторожно, словно опасался, что она может сломаться или что
его прикосновения могут причинить ей боль. Сквозь нарастающий стук сердца
Элена услышала, как он прошептал ее имя, только один раз, словно это была
молитва, и она еще успела ответить ему тем же: назвала его полное имя, как
подарок, а потом его рот накрыл ее губы.
После этого Элена уже не могла говорить, так как на нее нахлынуло
жгучее желание и унесло ее прочь, как щепку, как кусочек коры,
подхваченный громадной набежавшей волной. Но Баэрд был с ней. Они были
вместе, здесь, на холме, обнаженные, среди только что распустившихся белых
цветов.
И когда Элена потянула его на себя и в себя, охваченная острой печалью
и щемящей нежностью, она на мгновение подняла глаза и взглянула поверх его
плеча на кружащиеся, сияющие звезды ночи Поста. И ее пронзила чудесная и
радостная мысль: каждый звездный алмаз имеет свое имя.
Потом ритм движений Баэрда изменился, и вместе с ним в ней проснулась
страсть, и все мысли разбежались от нее, как пыль, несущаяся среди этих
звезд. Элена повернула голову, ее губы искали и нашли его рот. Она обняла
плечи Баэрда и прижала его к себе. И высокая волна унесла их в начало
весны.
12
Дэвин проснулся за час до рассвета от холода и оттого, что все тело у
него затекло. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, где он
находится. В комнате было еще темно. Он помассировал шею и прислушался к
тихому дыханию Катрианы, доносящемуся из-под одеял. Его лицо на мгновение
затуманилось.
Странно, размышлял он, ворочая головой из стороны в сторону, пытаясь
избавиться от боли, почему после нескольких часов сна в мягком кресле
чувствуешь себя еще больше разбитым и онемевшим, чем после целой ночи под
открытым небом на холодной земле.
Тем не менее он ощущал себя на удивление выспавшимся, учитывая то, как
он провел эту ночь и что спал не более трех часов. Он подумал, не
вернуться ли в собственную кровать, но понял, что не сможет уснуть. И
решил спуститься на кухню посмотреть, не удастся ли уговорить слуг сварить
ему горячего кава.
Он вышел из комнаты, стараясь бесшумно закрыть за собой дверь. И
настолько сосредоточился на этой задаче, что невольно подпрыгнул, когда
увидел Алессана, стоящего в коридоре у дверей своей комнаты и наблюдающего
за ним.
Принц подошел к нему, высоко подняв брови.
Дэвин решительно покачал головой.
- Мы просто разговаривали. Я спал в кресле. Теперь у меня всю шею
свело.
- Конечно, - пробормотал Алессан.
- Нет, правда, - настаивал Дэвин.
- Конечно, - повторил Алессан. И улыбнулся. - Я тебе верю. Если бы ты
попробовал пойти дальше, я бы услышал вопли - твои, и, вероятнее всего, ты
бы сильно пострадал.
- Очень может быть, - согласился Дэвин. Они пошли прочь от двери
Катрианы.
- А как тебе Альенор?
Дэвин почувствовал, что краснеет.
- Откуда... - начал он, потом вспомнил, в каком состоянии его одежда.
Алессан насмешливо разглядывал его.
- Интересно, - ответил он.
Алессан снова улыбнулся.
- Пошли со мной вниз и помоги решить одну проблему. Мне все равно надо
выпить кружку кава на дорогу.
- Я как раз шел на кухню. Дай мне только две минуты, чтобы переодеться.
- Неплохая мысль, - пробормотал Алессан, глядя на его разорванную
рубаху. - Встретимся внизу.
Дэвин нырнул в свою комнату и быстро переоделся. На всякий случай
натянул присланную ему Алаис куртку. Воспоминание об Алаис, о ее
оберегаемом, спокойном неведении, перенесло его - по контрасту - назад, к
тому, что произошло этой ночью. Он на секунду остановился как вкопанный
посреди комнаты и попытался правильно оценить то, что он сделал и что
сделали с ним.
"Интересно" - так он только что это назвал. Слова. Попытка передать
что-либо словами иногда выглядит таким бесполезным занятием. Остатки той
грусти, которую он чувствовал, покидая Альенор, снова нахлынули на него,
вместе с печалью Катрианы. Он чувствовал себя так, словно его окатило
морской волной где-то на сером пляже в предрассветный час.
- Кав, - вслух произнес Дэвин. - Или я никогда не избавлюсь от этого
настроения.
По пути вниз он с опозданием понял, что имел в виду Алессан, сказав "на
дорогу". Его встреча, где бы она ни была назначена, состоится сегодня, и к
этой встрече они стремились полгода.
А после нее он поедет на запад. В Тигану. Где умирает его мать в
Святилище Эанны.
Дэвин окончательно проснулся, его мозг переключился с ночных раздумий
на насущные волнения дня. Он пошел на свет, струящийся из громадной кухни
замка Борсо, и остановился под аркой входа, глядя внутрь помещения.
Алессан сидел у ревущего в очаге огня и осторожно прихлебывал дымящийся
кав из гигантской кружки. Рядом с ним сидел Эрлейн ди Сенцио, тоже с
кружкой кава. В своей молчаливой серьезности они показались ему частью
фриза, картиной, сложной эмблемой всех предрассветных часов для тех, кто
долго путешествует по дорогам. Дэвин знал, что они оба часто бодрствовали
в такое время, сидели вот так у кухонного очага замка, среди слуг, в
последний, темный час перед рассветом, постепенно просыпаясь и согреваясь,
готовясь снова пуститься в путь и встретить на дороге то, что готовит им
еще не наступивший день.
Дэвину показалось, что Алессан и Эрлейн, сидящие вот так, связаны между
собой каким-то образом, выходящим за рамки того неприятного события,
которое произошло в сумерках у реки в Феррате. Эта связь не имела
отношения к принцу и чародею, она складывалась из их общих действий. Из
воспоминаний, которые были у них общими, если только эти двое могли иметь
что-то общее после того, что между ними произошло.
Каждый из них путешествовал много лет. Они должны были пережить много
одинаковых эпизодов, которые могли вызвать у них одинаковое настроение и
эмоции, слышать одинаковые звуки и чувствовать одинаковые запахи. Таких,
как эта сцена: темнота за окном, начало серого рассвета и пробуждение
замка с восходом солнца; холод в коридорах и завывание ветра за стенами,
заглушаемого потрескиванием и гудением пламени в кухонном очаге;
ободряющий парок и запах, поднимающийся от кружек, зажатых в ладонях;
уходящий сон и дремота; сознание, медленно настраивающееся на предстоящий
день, скрытый в утреннем тумане. Глядя на их неподвижные фигуры среди
кухонной суеты, Дэвин снова почувствовал печаль. Казалось, она была
неизбежным следствием этой долгой и странной ночи в горах.
Печаль и явственное сожаление. Дэвин понял, что хотел бы тоже разделить
с ними их воспоминания, хотел бы стать частью этого независимого,
совершенного братства людей, которым так хорошо знакомы подобные сцены. Он
был еще настолько молод, чтобы наслаждаться ее романтикой, но уже
настолько повзрослел - особенно после этой зимы и его работы у Менико, -
чтобы догадаться о цене, заплаченной за такие воспоминания и за
независимость, одиночество и уверенность двоих мужчин, сидящих перед ним.
Он вошел в кухню. Хорошенькая служанка заметила его и застенчиво
улыбнулась. Не говоря ни слова, она принесла ему кружку обжигающе горячего
кава. Алессан взглянул на него, подцепил длинной ногой третий стул и
пододвинул его к очагу рядом. Дэвин подошел и с благодарностью сел в
тепле. Его все еще беспокоила судорога в шее.
- Мне даже не пришлось пустить в ход свое обаяние, - весело сообщил
Алессан. - Эрлейн уже оказался здесь и только начал свежезаваренный кувшин
кава. На кухне всю ночь дежурили, чтобы поддерживать огонь в очаге. В день
Поста нельзя зажигать новый огонь.
Дэвин кивнул с благодарностью, осторожно глотая кав из дымящейся
кружки.
- А как насчет второй проблемы, о которой ты упоминал? - осторожно
спросил он, бросив взгляд на Эрлейна.
- Все уладилось, - быстро ответил принц. Его веселье было неестественно
ярким и хрупким, как лучинка. - Эрлейну придется поехать со мной. Мы
установили, что я не должен отпускать его слишком далеко от себя, иначе я
не смогу его вызвать. А если это так, то ему просто придется ехать туда,
куда еду я. На запад. Кажется, мы действительно связаны друг с другом, не
так ли? - Он улыбнулся чародею, сверкнув зубами.
Эрлейн не снизошел до ответа; он продолжал пить свой напиток, без
всякого выражения глядя в огонь.
- Почему ты поднялся так рано? - спросил его Дэвин, помолчав.
Эрлейн кисло поморщился.
- Рабство мешает мне отдыхать, - пробормотал он в кружку.
Дэвин предпочел проигнорировать этот ответ. Иногда ему действительно
было жаль чародея, но не тогда, когда Эрлейн напоказ жалел самого себя.
Одна мысль поразила Дэвина. Он повернулся к Алессану.
- И он тоже едет с вами на утреннюю встречу?
- Наверное, - ответил Алессан с притворной небрежностью. - Маленькая
награда за его верность и долгую поездку верхом после этой встречи. Очень
надеюсь, что удастся ехать без остановок. - Его тон был поистине странным:
слишком демонстративно небрежным, словно отрицающим саму возможность
напряженности.
- Понятно, - произнес Дэвин как можно более нейтральным тоном. Потом
отвернулся к очагу и стал упорно смотреть на огонь.
Воцарилось молчание. Так как оно затянулось, Дэвин обернулся и увидел,
что Алессан смотрит на него.
- Хочешь поехать с нами? - спросил принц.
Хочет ли он поехать? В течение полугода, с того момента, когда Дэвин и
Сандре присоединились к остальным, Алессан повторял им, что все, чего они
хотят добиться, будет зависеть от встречи в этих южных горах в первый день
Поста.
Хочет ли он поехать?
Дэвин закашлялся, пролив кав на каменный пол.
- Ну, - ответил он, - конечно, если я не помешаю. Только если ты
считаешь, что я могу пригодиться, если я могу...
Его голос замер, потому что Алессан смеялся.
Даже Эрлейн вышел из своего мрачного настроения и слабо, нехотя
фыркнул. Они с Алессаном переглянулись.
- Ты страшный лжец, - сказал Дэвину чародей.
- Он прав, - поддержал его Алессан, продолжая смеяться. - Но все равно.
Я не думаю, что ты и правда можешь пригодиться, - я ничего такого не
собираюсь делать. Но уверен, что вреда от тебя не будет, а вы с Эрлейном
сможете развлекать друг друга. Это будет долгая дорога.
- Куда? На встречу? - изумленно спросил Дэвин.
Алессан покачал головой.
- Туда всего часа два-три езды, в зависимости от состояния перевала с
утра. Нет, Дэвин, я приглашаю тебя поехать со мной на запад. - Его голос
дрогнул. - Домой.
- Голубок! - закричал лысеющий, широкоплечий человек, хотя они были еще
далеко. Он сидел в массивном дубовом кресле, прочно установленном на
середине перевала Брачио. На нижних склонах цвели ранние весенние цветы,
но так высоко в горах их было не слишком много. По обе стороны от тропы
нагромождение скал и камней уступило место лесу. Выше и южнее были лишь
скалы и снег.
К дубовому креслу были привязаны шесты для носильщиков, и шесть мужчин
в винно-красных ливреях стояли сзади. Дэвин думал, что это слуги, но,
подъехав ближе, увидел их вооружение и понял, что ошибся: это были солдаты
и стража.
- Голубок, - громко повторил мужчина в кресле. - Ты возвысился в этом
мире! На этот раз ты прибыл со спутниками!
Дэвин был совершенно сбит с толку, когда понял, что это детское
прозвище, произнесенное хриплым, далеко разносящимся голосом, относится к
Алессану.
А у того на лице вдруг появилось самое странное выражение. Однако он
ничего не отвечал, пока они не подъехали к семерым мужчинам на перевале.
Алессан спешился, Дэвин и Эрлейн сделали то же самое. Человек в кресле не
встал, чтобы поздороваться с ними, но его маленькие блестящие глазки
следили за каждым движением Алессана. Невероятно большие руки неподвижно
лежали на резных подлокотниках кресла. На пальцах сверкало по крайней мере
шесть колец, утреннее солнце высекало из них искры. На морщинистом,
обветренном лице выделялся крючковатый, много раз перебитый нос и два
ужасных шрама. Один шрам остался от старой раны и белой полосой пересекал
его правую щеку. Второй, гораздо более свежий, красным рубцом тянулся
поперек лба до седеющих, поредевших волос над левым ухом.
- Спутники для поездки, - мягко ответил Алессан. - Я не был уверен, что
ты придешь. Они оба поют. И могли бы утешить меня на обратном пути.
Молодой - это Дэвин, а второй - Эрлейн. Ты чудовищно растолстел за год.
- А почему бы мне не растолстеть? - восторженно взревел его собеседник.
- И как ты посмел усомниться, что я приду? Разве я когда-нибудь тебя
подводил? - Он шумел до невозможности, но Дэвин видел, что маленькие
глазки остаются настороженными и очень внимательными.
- Никогда, - спокойно согласился Алессан. Его возбуждение исчезло и
сменилось почти противоестественным спокойствием. - Но положение дел
изменилось за эти два года. Я тебе больше не нужен. После прошлого лета.
- Не нужен! - вскричал великан. - Голубок, разумеется, ты мне нужен! Ты
- моя юность, мое воспоминание о том, чем я был. И мой счастливый талисман
в бою.
- Но больше боя не будет, - тихо сказал Алессан. - Ты позволишь мне
высказать мои скромные поздравления?
- Нет! - проворчал тот. - Не позволю. Не желаю слышать от тебя никакого
придворного мяуканья. Я желаю, чтобы ты подошел сюда, и обнял меня, и
оставил эти идиотские колебания! Кто мы такие, чтобы болтать вот так? Мы,
двое!
И с этими словами он яростным толчком обеих мускулистых рук поднял свое
тело с кресла. Огромное дубовое кресло качнулось назад. Трое из стражей в
ливрее бросились вперед, чтобы подхватить его.
Великан сделал два неуклюжих, качающихся шага вперед, а Алессан
бросился ему навстречу. И в этот момент Дэвин внезапно понял - словно за
шиворот ему выплеснули ведро ледяной воды, - кто этот искалеченный,
покрытый шрамами человек.
- Медведь! - сказал Алессан, и смех застрял у него в горле. Он крепко
обнял старого великана. - Ох, Мариус, я и правда не знал, придешь ли ты.
Мариус.
Ошеломленный не только высотой гор и бессонной ночью, Дэвин увидел, как
самозваный король Квилеи - искалеченный человек, который голыми руками
убил семерых вооруженных соискателей в священной роще, - поднял принца
Тиганы, оторвал от земли и звонко расцеловал в обе щеки. Потом поставил
раскрасневшегося Алессана на тропу и отодвинул от себя на длину руки,
чтобы получше рассмотреть.
- Это правда, - наконец произнес он, когда Алессан перестал улыбаться.
- Я вижу. Ты действительно во мне усомнился. Мне следует прийти в ярость,
Голубок. Мне следует быть обиженным до глубины души. А что сказал Второй
Голубок?
- Баэрд был уверен, что ты будешь здесь, - с грустью признался Алессан.
- Боюсь, теперь я ему должен.
- По крайней мере, один из вас вырос настолько, чтобы приобрести хоть
немного здравого смысла, - проворчал Мариус. Потом вдруг спохватился. -
Что? Двое молодых бездельников держат на меня пари? Да как вы посмели? -
Он смеялся, но удар, который он вдруг нацелил в плечо Алессана, заставил
того покачнуться.
Мариус захромал обратно к своему креслу и сел. Снова Дэвина поразил его
все замечающий взгляд, которым он окинул их. Всего на мгновение этот
взгляд скользнул по самому Дэвину, но у него возникло призрачное ощущение,
что за это мгновение Мариус полностью оценил его, что он его узнает и
вспомнит даже при случайной встрече через десять лет.
На секунду его охватила странная жалость к тем семерым воинам, которым
пришлось сражаться с этим человеком в роще ночью, имея в своем
распоряжении всего лишь мечи или копья, латы и две здоровых ноги.
Эти руки, похожие на стволы деревьев, и выражение этих глаз все сказали
Дэвину о том, на чьей стороне был перевес в этих битвах, несмотря на
ритуальные увечья - перерезанные связки на лодыжках, - наместника,
которому положено было погибнуть в роще ради приумножения славы
Матери-Богини и ее Верховной жрицы.
Мариус не погиб. Даже ради приумножения чьей-то славы. Семь раз не
погиб. И теперь, после седьмой битвы, у Квилеи снова появился настоящий
король, а последняя Верховная жрица умерла. Дэвин вдруг вспомнил, что эту
новость первым сообщил ему Ровиго. В дурно пахнущей таверне под названием
"Птица" то ли полгода, то ли полжизни тому назад.
- Наверное, ты поскользнулся, или поленился, или был уже толстым
прошлым летом в Роще, - говорил Алессан. Он показал на шрам на лбу
Мариуса. - Нельзя было позволять Тоналиусу подобраться с мечом так близко.
По правде сказать, улыбку на лице короля Квилеи нельзя было назвать
приятной.
- Он и не подобрался, - мрачно ответил Мариус. - Я применил наш "удар
ногой в прыжке с двадцать седьмого дерева", и он умер еще до того, как мы
оба упали на землю. Этот шрам - прощальный дар от моей покойной жены,
полученный во время нашей последней встречи. Да хранит наша священная Мать
ее благословенную душу. Выпьете вина за обедом?
Серые глаза Алессана заморгали.
- С удовольствием, - ответил он.
- Хорошо. - Мариус подал знак стражникам. - В таком случае, пока мои
люди накроют для нас стол, можешь мне рассказать. Голубок, и, надеюсь,
расскажешь, почему ты только что заколебался, перед тем, как принять
приглашение.
Дэвин, в свою очередь, заморгал от изумления: он даже не заметил паузы.
Но Алессан улыбался.
- Хотелось бы мне, - с лукавой улыбкой сказал он, - чтобы от тебя хоть
иногда что-то ускользнуло.
Мариус слегка улыбнулся, но не отве...
