Гай Гэвриел Кей. Тигана
сторінка №22
...ь его, в листве дереваза его спиной. Через секунду запела триала. Он слушал ее песню и журчание
воды в одиночестве, чувствуя себя в темноте как дома, мужчина, основной
чертой характера которого стала его потребность к одиночеству и молчаливая
игра воспоминаний.
По случайности, его отец тоже слушал эти звуки у реки Дейза в ночь
перед тем, как был убит.
Вскоре с берега реки, немного западнее, прозвучал крик совы. Он тихо
ухнул в ответ, оборвав песню триалы. Бесшумно подошел Сандре, трава под
его ногами почти не шевелилась. Присел на корточки, потом сел, тихонько
охнув. Они посмотрели друг на друга.
- Катриана? - прошептал Баэрд.
- Я не знаю. Но ее не поймали, как мне кажется. Я бы услышал. Я
слонялся на площади и вокруг нее. Видел, как вернулись стражники. Человек,
которого ты стукнул, в порядке. После они над ним смеялись. Думаю,
последствий не будет.
Баэрд медленно расслабил напряженные мускулы. И сказал небрежным тоном:
- Иногда я бываю очень большим глупцом, ты заметил?
- Не заметил. Когда-нибудь тебе придется мне об этом рассказать. Кто
тот необъятный толстяк, который ко мне приходил?
- Тремазо. Он с нами уже давно. Мы использовали его склад на чердаке
для встреч, когда жили здесь и после.
Сандре проворчал:
- Он подошел ко мне возле гостиницы и предложил купить настойку,
которая сделает моей любую женщину или мальчика, кого я только пожелаю.
Баэрд невольно улыбнулся.
- Слухи о привычках карду опережают тебя.
- Очевидно. - Белые зубы Сандре сверкнули в темноте. - Имей в виду,
цена была подходящей. Я купил два флакона.
Тихо смеясь, Баэрд испытал странное ощущение, словно сердце его
потянулось к сидящему рядом с ним человеку. Он вспомнил Сандре в ту ночь,
когда они встретились, когда все планы его старости рухнули, когда пришел
жестокий конец всей семьи Сандрени. В ту ночь, которая закончилась только
тогда, когда герцог воспользовался своей магией, чтобы проникнуть в
подземелья Альберико и убить собственного сына. "Любую женщину или
мальчика, кого я только пожелаю".
Баэрд почувствовал смирение, внушенное силой духа сидящего рядом
старика. Ни разу за полгода тяжелых переездов по зимним разбитым дорогам в
жгучий холод, Сандре не произнес ни слова жалобы, ни одной просьбы
остановиться или сбавить темп. Ни разу не уклонился от задания, не выказал
усталости или нежелания встать в предрассветной сырости на дороге. Ни
признаков ярости или горя, которые, несомненно, душили его при известии о
новых жертвах, казненных на колесах смерти в Астибаре. Он подарил им все,
что имел: знание Ладони, страны и особенно - Альберико, накопленный в
течение всей жизни опыт лидерства и хитрости, без ограничений, ничего не
утаивая, не проявляя при этом никакого высокомерия.
Именно такие люди, как он, думал Баэрд, были славой и проклятием Ладони
в дни накануне ее падения. Славой, благодаря величию их власти, горем -
из-за их взаимной ненависти и междуусобных войн, которые позволили тиранам
явиться и захватить провинции по одной, в их одинокой гордости.
И сидя у реки в темноте Баэрд снова почувствовал, с уверенностью в
самой глубине сердца: то, что делает Алессан, - правильно. Их цель
заслуживает того, чтобы к ней стремиться. Цель, достойная всех дней и
ночей жизни человека, вне зависимости от того, будет ли она когда-либо
достигнута. Цель, которая находилась рядом и была связана воедино с другой
большой и горькой целью - с Тиганой и ее именем.
Баэрду бар Саэвару тяжело давались некоторые вещи, они были почти
невозможными с тех пор, как у него отобрали юность в год падения Тиганы.
Но он совсем недавно лежал с женщиной в ночь Поста, в месте сильнейшей
магии, и в зеленой темноте почувствовал, как крепкие путы, стягивающие его
сердце, ослабевают. И это место тоже было темным и спокойным, мимо текла
река, и на Ладони положение начало вырисовываться, а он ведь думал, что не
доживет до этого дня.
- Милорд, - тихо произнес он, обращаясь к старику, сидящему рядом, - вы
знаете, что я полюбил вас за то время, пока мы были вместе?
- Триада, помилуй нас! - ответил Сандре, немного поспешно. - А ведь я
даже еще не дал тебе выпить настойки!
Баэрд улыбнулся и ничего не сказал, он догадывался о тех путах, которые
должны стягивать душу старого герцога. Но через секунду он услышал, как
Сандре пробормотал совсем другим голосом:
- И я вас, друг мой. Всех вас. Вы подарили мне вторую жизнь и то, ради
чего стоит ее прожить. Даже надежду на то, что впереди нас может ждать
будущее, которое стоит увидеть. За это я буду любить вас, пока не умру.
Он торжественно поднял ладонь, и они соприкоснулись пальцами в темноте.
Так они сидели, неподвижно, как вдруг раздался тихий плеск весла о воду.
Оба бесшумно поднялись и потянулись к мечам. Потом с реки донеслось уханье
совы.
Баэрд тихо ухнул в ответ, а через несколько минут маленькая лодка мягко
причалила к пологому берегу, и на берег легким шагом вышла Катриана.
При виде нее Баэрд вздохнул с огромным облегчением; он боялся за нее
больше, чем мог выразить словами. За ее спиной в лодке сидел человек на
веслах, но луны еще не взошли, и Баэрд не мог его разглядеть.
- Вот это был удар! Я должна чувствовать себя польщенной? - сказала
она.
Сандре рассмеялся за его спиной. Баэрд чувствовал, как его сердце
переполняется гордостью за эту женщину, за ее небрежное, спокойное
мужество. С трудом копируя ее тон, он ответил лишь:
- Тебе не следовало так вопить. Половина Тригии подумала, что тебя
насилуют.
- Да, - сухо ответила она. - Прошу прощения. Я и сама не была уверена,
что это не так.
- Что случилось с твоими волосами? - вдруг спросил Сандре из-за его
спины, и Баэрд, отодвигаясь в сторону, увидел, что волосы у нее
действительно острижены неровной линией выше плеч.
Она пожала плечами с преувеличенным равнодушием.
- Они мешали. Мы решили их обрезать.
- Кто это мы? - спросил Баэрд. В глубине его души ее небрежный тон
пробуждал глубокую жалость и сочувствие. - Кто это в лодке? Полагаю, это
друг, учитывая то, где мы находимся.
- Справедливое предположение, - отозвался сам сидящий в лодке. - Хотя
должен сказать, что я мог бы подобрать для нашего делового совещания более
подходящее место.
- Ровиго! - пробормотал Баэрд, охваченный радостным изумлением. -
Приятная встреча! Мы давно не виделись.
- Ровиго д'Астибар? - внезапно заговорил Сандре, выходя вперед. - Это
он?
- То-то мне показалось, что я знаю этот голос, - сказал Ровиго, кладя
весла и резко поднимаясь. Баэрд быстро спрыгнул на берег, чтобы придержать
лодку. Ровиго сделал два точно рассчитанных шага и спрыгнул мимо него на
землю. - Я действительно его знаю, но не могу поверить собственным ушам.
Во имя Мориан, богини Врат, вы вернулись из царства мертвых, милорд?
Произнося эти слова, он опустился на колени в высокой траве перед
Сандре, герцогом Астибарским. К востоку от них, над тем местом, где река
впадает в море, вставала Иларион, посылая голубые лучи по воде и над
колышущимися травами на берегу.
- Можно сказать и так, - ответил Сандре. - При этом мою кожу слегка
изменило искусство Баэрда. - Он протянул руку и поднял Ровиго на ноги.
Двое мужчин смотрели друг на друга.
- Алессан не захотел рассказать мне о вас прошлой осенью, но сказал,
что я буду доволен, когда узнаю, кто мой новый партнер, - прошептал
Ровиго, явно растроганный. - Он был прав больше, чем думал. Как это
возможно, милорд?
- Я не умирал, - просто ответил Сандре. - Это был обман. Часть
скверного, глупого стариковского плана. Если бы Алессан и Баэрд не
вернулись в охотничий домик той ночью, я бы убил себя после того, как туда
приходили барбадиоры. - Он помолчал. - А это значит, полагаю, что я должен
поблагодарить тебя за мое теперешнее состояние, сосед Ровиго. За ночи,
которые ты много лет проводил под моими окнами. За то, что подслушивал,
как мы составляли свой немощный заговор.
При косо падающих лучах голубого света в его глазах можно было увидеть
блеск. Ровиго слегка отступил, но голова его осталась высоко поднятой, и
он не отвел глаз.
- Это было ради того дела, о котором вы теперь знаете, милорд, - сказал
он. - Дела, к которому вы присоединились. Я бы дал отрезать себе язык
прежде, чем предал бы вас барбадиорам. Думаю, вам это известно.
- Мне это известно, - через мгновение сказал Сандре. - Это гораздо
больше, чем я могу сказать о своих собственных родственниках.
- Только об одном из них, - быстро ответил Ровиго, - а он мертв.
- Он мертв, - повторил Сандре. - Они все мертвы. Я - последний из
Сандрени. И что нам с этим делать, Ровиго? Что нам делать с Альберико
Барбадиорским?
Ровиго ничего не сказал. Ответил Баэрд, стоящий у кромки воды.
- Уничтожить его, - сказал он. - Уничтожить их обоих.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ. ВОСПОМИНАНИЕ ПЛАМЕНИ
17
В день совершения обряда Шелто разбудил ее очень рано. Она провела ночь
в одиночестве, как и подобает, а вечером принесла дары в храмы Адаона и
Мориан. Теперь Брандин старался, чтобы все видели, что он соблюдает обычаи
и обряды Ладони. Жрецы и жрицы в храмах просто из шкуры вон лезли,
стараясь выразить свою с ним солидарность. То, что она собиралась сделать,
сулило им власть, и они это знали.
Она спала недолго и неспокойно, и когда Шелто разбудил ее осторожным
прикосновением, стоя с кружкой горячего кава в руке, она почувствовала,
как последний ночной сон ускользает от нее. Закрыв глаза, проснувшись лишь
наполовину, она попыталась догнать его, и почувствовала, как сон уходит в
глубину по коридорам сознания. Она гналась за ним, пытаясь возродить
образ, который не хотел задержаться, а затем, в ту секунду, когда он уже
готов был померкнуть и исчезнуть, она вспомнила.
Дианора медленно села на постели, протянула руку за кружкой и взяла ее
обеими руками в поисках тепла. В комнате не было холодно, но теперь она
вспомнила, что это за день, и в ее сердце проник холод, который выходил за
рамки предчувствия и граничил с уверенностью.
Когда Дианора была еще маленькой девочкой, лет пяти от роду или немного
меньше, ей однажды ночью приснился сон, будто она тонет. Морская вода
смыкалась у нее над головой, и она видела, как приближается нечто темное,
какая-то ужасная фигура, чтобы утащить ее вниз, в лишенную света глубину.
Она проснулась с криком, задыхаясь, и заметалась по кровати, не
понимая, где находится.
А потом рядом оказалась мать, прижала Дианору к сердцу, шептала что-то,
баюкала ее, пока рыдания не утихли. Когда Дианора наконец подняла голову
от материнской груди, она увидела при свете свечей, что отец тоже здесь,
он стоял в дверях и держал на руках Баэрда. Брат тоже плакал, неожиданно
разбуженный ее криками в своей комнате по другую сторону коридора.
Отец улыбнулся и положил к ней на постель Баэрда, и все четверо долго
сидели среди ночи, а пламя свечей создавало вокруг них круг света, образуя
островок в темноте.
- Расскажи мне, - вспомнила она слова отца. Потом он показывал им
теневые фигурки на стене при помощи рук, и Баэрд успокоился и задремал, а
отец снова попросил ее: - Расскажи мне свой сон, дорогая.
"Расскажи мне свой сон, дорогая". На Кьяре, почти тридцать лет спустя,
Дианора почувствовала боль потери, будто все это было недавно. Дни, недели
назад, совсем недавно. Она вспомнила, как мать сделала знак, отводящий
беду, чтобы разрушить реальность этого сна и отвести от нее прочь.
На следующее утро, перед тем как открыть студию и начать дневную
работу, Саэвар повел обоих детей мимо бухты и дворцовых ворот на юг вдоль
берега и начал учить их плавать в мелкой бухте, защищенной от волн и
западного ветра. Дианора ожидала, что будет бояться, когда поняла, куда
они направляются, но она ничего по-настоящему не боялась, когда с ней был
отец. Они с Баэрдом оба обнаружили, с восторженными воплями, что им вода
нравится.
Она вспомнила - какие странные вещи помнит человек, - как Баэрд в то
утро, нагнувшись на мелководье, поймал двумя ладонями маленькую юркую
рыбешку и, пораженный собственным достижением, посмотрел на них смешными,
круглыми от удивления глазами, приоткрыв рот, а отец громко хохотал и был
очень горд.
Каждое погожее утро в то лето они втроем шли в бухту плавать, и к
приходу осени, с ее холодами и дождем, Дианора уже чувствовала себя в воде
так легко, словно это была ее вторая кожа.
Однажды, помнила она, - не было ничего удивительного в том, что это
воспоминание сохранилось, - сам принц присоединился к ним, когда они шли
мимо дворца. Отпустив свою свиту, Валентин пошел вместе с ними в бухту,
разделся и нырнул в море рядом с ее отцом. Он уплыл далеко в море и плыл
еще долго после того, как Саэвар повернул обратно, уходя из-под защиты
берегов бухты, среди белых барашков волн. Затем он повернул назад и
приплыл к ним, улыбка у него была ясная, как у бога, тело стройное и
крепкое, капельки воды сверкали в золотистой бороде.
Он был лучшим пловцом, чем отец, Дианора сразу же поняла это, хотя и
была совсем ребенком. И еще она поняла каким-то образом, что это не имело
особого значения. Он был принцем, ему полагалось быть лучше во всем.
Ее отец оставался самым чудесным человеком на свете, и ничто из того,
чему можно научиться, не могло это изменить.
И ничто не изменило, думала она теперь в сейшане, медленно качая
головой, словно стараясь освободиться от липкой паутины воспоминаний.
Ничто не изменило. Хотя Брандин в другом, лучшем мире, в его воображаемом
Финавире, возможно...
Она потерла глаза, потом снова покачала головой, все еще стараясь
проснуться. Внезапно она подумала, видели ли эти двое, ее отец и король
Играта, друг друга, смотрели ли друг другу в глаза в тот страшный день у
Дейзы.
От этой мысли стало так больно, что она чуть не расплакалась. Но это
никуда не годилось. Только не сегодня. Никто, даже Шелто - и особенно
Шелто, который слишком хорошо ее знал, - не должен был в течение следующих
нескольких часов видеть в ней ничего, кроме спокойной гордости и
уверенности в успехе.
Следующие несколько часов. Последние несколько часов.
Часов, которые приведут ее на берег моря, а потом вниз, в темные,
зеленые воды, которые она видела в пруду ризелки. Приведут ее туда, где
наконец ее путь стал ясен, а затем подошел к концу.
Все разворачивалось так прямо и просто, начиная с того момента, когда
она стояла у пруда в Королевском саду и видела в нем себя среди толпы
людей в гавани, а потом себя одну под водой, и ее тянуло к смутной фигуре
в темноте, которая больше не внушала детского ужаса, а наконец-то сулила
освобождение.
В тот же день в библиотеке Брандин сообщил ей, что отказывается от
Играта в пользу Джиралда, но Доротея, его жена, должна будет умереть в
наказание за то, что она сделала. Его жизнь протекает на глазах у всего
света, сказал он. Даже если бы он захотел пощадить ее, у него, в сущности,
нет выбора.
Он не хочет ее щадить, сказал Брандин.
Затем он заговорил о том, что еще пришло ему в голову во время прогулки
верхом в то утро, в предрассветном тумане острова: образ Королевства
Западная Ладонь. Он собирается воплотить этот образ в жизнь, сказал он.
Ради самого Играта и ради людей, живущих здесь, в провинциях. И ради
собственной души. И ради нее.
Только тем игратянам, которые пожелают добровольно стать гражданами
четырех объединенных провинций, будет позволено остаться, сказал он; все
остальные могут плыть домой, к Джиралду.
Он останется. Не только ради Стивана и возникшего в его сердце плана
мести за гибель сына, хотя это все останется по-прежнему, это нерушимо, но
чтобы построить здесь объединенное государство, лучшую страну, чем была у
него прежде.
"Это все останется по-прежнему, это нерушимо".
Дианора слушала его и чувствовала, как у нее из глаз полились слезы;
она подошла к сидящему у камина Брандину и положила голову к нему на
колени. Брандин обнял ее, перебирая пальцами ее черные волосы.
Ему нужна королева, сказал он.
Голосом, которого она никогда не слышала; голосом, о котором мечтала
так долго. Он теперь хочет иметь сыновей и дочерей здесь, на Ладони,
сказал Брандин. Начать все сначала, построить жизнь заново на фундаменте
боли от потери Стивана, чтобы нечто яркое и прекрасное могло возродиться
из всех лет печали.
А потом он заговорил о любви. Нежно пропуская пряди ее волос сквозь
пальцы, он говорил о любви к ней. О том, как эта истина наконец-то
открылась в его сердце. Прежде она думала, что гораздо вероятнее схватить
и удержать луны, чем когда-либо услышать от него такие слова.
Она плакала и не могла остановиться, так как в его словах все собралось
вместе, она даже видела, как это собирается вместе, и такая ясность и
предвидение были слишком большим бременем для души смертного. Для ее
смертной души. Это было вино Триады, и на дне чаши оставалось слишком
много горькой печали. Но она видела ризелку, она знала, что им предстоит,
куда теперь ведет их путь. В какой-то момент, всего из нескольких ударов
сердца, она спросила себя, что бы произошло, если бы он прошептал ей те же
слова прошлой ночью, вместо того чтобы покинуть одну у костров
воспоминаний. И эта мысль причинила ей такую боль, как ничто другое в
жизни.
"Откажись! - хотелось ей сказать, хотелось так сильно, что она
прикусила губы, чтобы удержать слова. - О любовь моя, откажись от этого
заклятия. Позволь Тигане вернуться, и вернется вся радость мира".
Но она ничего не сказала. Знала, что не может этого сделать, и знала,
потому что она уже не была ребенком, что милость так легко не даруется.
Это невозможно, после всех этих лет, в течение которых Стиван и Тигана так
переплелись и так глубоко внедрились в боль самого Брандина. После всего,
что он уже сделал с ее родным домом. Невозможно в том мире, в котором они
живут.
И кроме того, и прежде всего, была еще ризелка, и ее ясный путь,
раскрывающийся перед ней с каждым словом, произнесенным у огня. Дианоре
казалось, что она знает все, что будет сказано, все, что за этим
последует. И каждое пролетающее мгновение уносило их - она видела это, как
некое мерцание воздуха в комнате, - к морю.
Почти треть игратян осталась. Больше, чем он рассчитывал, сказал ей
Брандин, когда они стояли на балконе над гаванью две недели спустя и
смотрели, как отплывает его флотилия домой, туда, где прежде был его дом.
Теперь он находился в ссылке, по собственной воле, больше в ссылке, чем
когда-либо раньше.
В тот же день позже он сказал ей, что Доротея умерла. Она не спросила,
как или откуда он узнал. Она по-прежнему не хотела ничего знать о его
магии.
Но вскоре после этого пришли плохие вести. Барбадиоры начали двигаться
на север, по направлению к Феррату и через него, все три роты явно
направлялись к границе Сенцио. Дианора видела, что он этого не ожидал. Не
ожидал так скоро. Это было слишком не похоже на осторожного Альберико -
делать столь решительные шаги.
- Там что-то произошло. Что-то его подталкивает, - сказал Брандин. - И
я бы хотел знать, что именно.
Теперь он стал слабым и уязвимым, вот в чем проблема. Ему необходимо
время, все они это понимали. После ухода большей части армии Играта
Брандину необходимо было получить возможность создать новую структуру
власти в западных провинциях. Превратить первую головокружительную эйфорию
после его заявлений в узы и обязательства, из которых выковывается
истинное Королевство. Это позволило бы ему создать армию, которая
сражалась бы за него, из покоренных людей, еще недавно так жестоко
угнетаемых.
Ему крайне необходимо было время, а Альберико ему этого времени не дал.
- Вы могли бы послать нас, - предложил однажды утром канцлер д'Эймон,
когда размеры кризиса начали вырисовываться. - Послать игратян, которые
остались, и разместить корабли вдоль побережья Сенцио. Вот увидите, это
задержит Альберико на какое-то время.
Канцлер остался с ними. Никто и не сомневался, что он останется.
Дианора знала, что, несмотря на испытанный им шок - он еще долго после
заявления Брандина выглядел постаревшим и больным, - глубокая преданность
д'Эймона, его любовь, хотя он бы со смущением отверг это слово, были
отданы человеку, которому он служил, а не стране. В те дни, когда ее саму
раздирали противоречивые чувства, она завидовала простоте выбора д'Эймона.
Но Брандин наотрез отказался последовать его совету. Она помнила его
лицо, когда он объяснял им причину, подняв взгляд от карты и рассыпанных
по столу листков с цифрами. Они втроем собрались вокруг стола в гостиной
рядом со спальней короля. Четвертым был беспокойный, озабоченный Рун,
сидящий на диване в дальнем конце комнаты. У Короля Западной Ладони все
еще был его шут, хотя короля Играта теперь звали Джиралд.
- Я не могу заставить их сражаться в одиночку, - тихо сказал Брандин. -
Взвалить на них полностью бремя защиты тех людей, которых я только сделал
равными им. Это не может быть войной игратян. Во-первых, их мало, и мы
проиграем. Но дело не только в этом. Если мы пошлем армию или флот, они
должны состоять из людей всех провинций, или этому Королевству придет
конец еще до того, как я начал его создавать.
Д'Эймон встал из-за стола, возбужденный, заметно встревоженный.
- Тогда я вынужден повторить то, что уже говорил: это безумие. Следует
вернуться домой и разобраться с тем, что произошло в Играте. Вы нужны им
там.
- Не очень, д'Эймон. Не буду себе льстить. Джиралд правит Игратом уже
двадцать лет.
- Джиралд - предатель, и его следовало казнить как предателя, вместе с
матерью.
Брандин посмотрел на него внезапно ставшими холодными серыми глазами.
- Зачем возвращаться к этому спору? Д'Эймон, я нахожусь здесь по
определенной причине, и тебе она известна. Я не могу отказаться от мести:
это подорвет самую основу моей личности. - Выражение его лица изменилось.
- Никто не обязан оставаться со мной, но я привязал себя к этому
полуострову любовью, и горем, и моим собственным характером, и эти три
вещи будут держать меня здесь.
- Леди Дианора могла бы поехать с нами! После смерти Доротеи вам
понадобится королева в Играте, и она была бы...
- Д'Эймон! Достаточно. - Его тон решительно прекращал дискуссию.
Но канцлер был мужественным человеком.
- Милорд, - настаивал он с мрачным лицом, голос его звучал тихо и
напряженно. - Если я не могу говорить об этом, и вы не хотите послать наш
флот на встречу с Барбадиором, то я не знаю, что вам посоветовать.
Провинции пока не пойдут сражаться за вас, мы это знаем. Им необходимо
время, чтобы поверить в то, что вы - один из них.
- А у меня нет времени, - ответил Брандин со спокойствием, кажущимся
неестественным после острого напряжения их спора. - Поэтому я должен
сделать это немедленно. Дай мне совет, как это сделать, канцлер. Как мне
им это показать? Прямо сейчас. Как заставить их поверить, что я
действительно привязан к Ладони?
Вот так они подошли к этому, и Дианора поняла, что ее час наконец
настал.
"Я не могу отказаться от мести: это подорвет самую основу моей
личности". Она никогда не питала никаких иллюзорных надежд на то, что он
по доброй воле снимет свое заклятие. Она слишком хорошо знала Брандина. Он
не из тех, кто отступает или меняет свои решения. В чем бы то ни было. В
этом его суть. В любви и ненависти, в определяющей его характер гордости.
Дианора встала. В ее ушах зазвучал прежний шелест волн, и если бы она
закрыла глаза, то, несомненно, увидела бы тропу, уходящую вдаль, прямую и
ясную, как лунная дорожка на море, ярко блестящую перед ней. Все вело ее
туда, всех их вело. Он уязвим, беззащитен, но он никогда не повернет
назад.
Когда она встала, в ее сердце расцвел образ Тиганы. Даже здесь, даже
сейчас, образ ее родины. В глубине пруда ризелки было много людей,
собравшихся под знаменами всех провинций, пока она спускалась вниз, к
морю.
Она аккуратно положила ладони на спинку стула и посмотрела туда, где он
сидел. В его бороде виднелась седина, и казалось, ее становилось все
больше каждый раз, когда она ее замечала, но глаза оставались такими же,
как всегда, и в них не было ни страха, ни сомнения, когда он ответил ей
взглядом. Она глубоко вдохнула воздух и произнесла слова, которые как
будто давно уже были ей подсказаны, слова, которые лишь ждали наступления
этого момента.
- Я сделаю это для тебя, - сказала она. - Я заставлю их поверить тебе.
Я совершу Прыжок за Кольцом Великих герцогов Кьяры, как это происходило
перед войной. Ты вступишь в брак с морями полуострова, я свяжу тебя с
Ладонью и с удачей в глазах всех людей, когда достану для тебя из морской
глубины кольцо.
Она смотрела на него своими темными, ясными и спокойными глазами,
произнеся наконец после стольких лет слова, что вывели ее на последнюю
дорогу, что вывели на эту дорогу их всех, живых и мертвых, названных и
забытых. Потому что, любя его всем своим разорвавшимся надвое сердцем, она
солгала.
Дианора допила свой кав и встала с постели. Шелто раздвинул шторы, и
она могла видеть темное море, освещенное первыми лучами восходящего
солнца. Небо над головой было ясным, и едва виднелись знамена над гаванью,
лениво колышущиеся на предрассветном ветерке. Там уже собралась огромная
толпа задолго до начала церемонии. Множество людей провели ночь на площади
в гавани, чтобы захватить место поближе к молу и увидеть, как она нырнет.
Ей показалось, что один человек, крохотная фигурка на таком расстоянии,
поднял руку и показал на ее окно, и она быстро шагнула назад.
Шелто уже выложил одежду, которую ей предстояло надеть, ритуальную
одежду. Темно-зеленую, для спуска к воде: верхнее платье и сандалии,
сеточку, куда будут убраны волосы, и шелковую нижнюю тунику, в которой она
будет нырять. Потом, когда она вернется из моря, ее будет ждать другое
платье, белое, богато расшитое золотом. На тот момент она должна стать
невестой, вышедшей из моря, с золотым кольцом в руке для короля.
После того, как она вернется. Если она вернется.
Ее просто изумляло собственное спокойствие. Ей облегчало дело то, что
она не виделась с Брандином с утра вчерашнего дня, как предписывалось
обычаем. И еще то, какими четкими казались все образы, как плавно они
привели ее сюда, словно она ничего не выбирала и ничего не решала, только
следовала по пути, определенному где-то в другом месте и давным-давно.
Облегчало, наконец, то, что она поняла и приняла в глубине души с
уверенностью: она рождена в таком мире, в котором ей не суждена цельность.
Никогда. Это не Финавир и ни одно из подобных ему сказочных мест. Это
единственная жизнь, единственный мир, который ей доступен. И в этой жизни
Брандин Игратский пришел на этот полуостров, чтобы создать королевство для
своего сына, а Валентин ди Тигана убил Стивана, принца Игратского. Это
произошло, и ничего нельзя изменить.
И из-за этой смерти Брандин обрушился на Тигану и ее народ и вырвал их
из известного прошлого и из еще не открытых страниц будущего. И остался
здесь, чтобы это навсегда стало правдой - чистой и абсолютной - ради мести
за сына. Это произошло тогда и происходило сейчас, и это необходимо было
изменить.
Поэтому Дианора пришла сюда убить его. От имени своего отца и матери,
от имени Баэрда, своего собственного, всех погибших и погубленных людей ее
родины. Но на Кьяре она открыла, с горем, и болью, и радостью, что острова
действительно представляют собой отдельный мир, что здесь все меняется.
Она давно уже поняла, что любит его. А теперь, с радостью, болью и
изумлением, она узнала, что и он ее любит. Это все произошло, а она
пыталась это изменить и потерпела неудачу.
Ей не была суждена жизнь цельного человека. Теперь она это ясно видела,
и в этой ясности, в окончательном прозрении Дианора нашла источник своего
спокойствия.
Ей, Дианоре ди Тигана брен Саэвар, дочери скульптора; черноволосой и
темноглазой девочке, долговязой и некрасивой в юности, серьезной и
мрачной, но изредка остроумной и нежной, суждено изменить мир.
Она не стала есть, хотя и позволила себе выпить кав - последняя уступка
долголетней привычке. Она не считала, что это нарушает какие-то обычаи. И
еще знала, что это, в сущности, не имеет значения. Шелто помог ей одеться,
а потом, молча, старательно собрал и заколол ее волосы, убрав их под
темно-зеленую сеточку, которая не даст им падать на глаза, когда она
нырнет.
Когда он закончил, Дианора встала и позволила ему, как всегда перед
выходом на публику, внимательно осмотреть себя. Солнце уже встало; его
свет заливал комнату сквозь раздвинутые шторы. В отдалении слышался
нарастающий шум из гавани. Наверное, толпа уже стала очень большой,
подумала она; но не подошла к окну, чтобы посмотреть. Она и так очень
скоро их увидит. В постоянном ропоте толпы слышалось предвкушение,
свидетельствовавшее яснее всего остального о ставках, которые
разыгрывались в это утро.
Полуостров. Два разных доминиона на нем, если до этого дойдет.
Возможно, даже сама Империя Барбадиор, чей император болен и умирает, как
всем известно. И еще одно, последнее: Тигана. Последняя, тайная монета,
лежащая на игровом столе, спрятанная под картой, брошенной на стол во имя
любви.
- Сойдет? - спросила она Шелто, намеренно небрежным тоном.
Он не подхватил ее тона.
- Вы меня пугаете, - тихо сказал он. - У вас такой вид, словно вы уже
не принадлежите целиком к этому миру. Словно вы уже оставили всех нас.
Просто поразительно, как он умел читать ее мысли. Было больно, что
приходится его обманывать, что его не будет рядом в эти последние
мгновения, но он ничего не смог бы сделать. Незачем причинять ему горе, и
это рискованно.
- Я вовсе не уверена, что это мне льстит, - ответила она, по-прежнему
легкомысленным тоном, - но я попытаюсь принять твои слова за лесть.
Он упорно не улыбался.
- Мне кажется, вы знаете, как мне все это не нравится.
- Шелто, вся армия Альберико будет через две недели на границе Сенцио.
У Брандина нет выбора. Если они войдут в Сенцио, то не остановятся там.
Это его самый лучший шанс, вероятно, последний шанс, успеть связать себя с
Ладонью. Ты все это знаешь. - Она заставила себя говорить немного сердито.
Это было так, все это было так. Но ничто из этого не было правдой. В
это утро правдой была ризелка, она и сны, которые Дианора видела в
одиночестве сейшана все эти годы.
- Я знаю, - сказал Шелто, явно огорченный. - Конечно, я знаю. И мои
мысли совсем ничего не значат. Просто...
- Пожалуйста! - сказала Дианора, чтобы остановить его раньше, чем он
заставит ее расплакаться. - Я не могу обсуждать это с тобой сейчас, Шелто.
Нам пора? "Ох, дорогой мой, - думала она. - Ох, Шелто, ты меня еще
погубишь".
Он замолчал и отпрянул после ее отповеди. Она увидела, как он с трудом
глотнул и опустил глаза. Через секунду он снова поднял взгляд.
- Простите меня, госпожа, - прошептал он. Он шагнул вперед и неожиданно
взял ее руки и прижал к своим губам. - Я говорю только ради вас. Я боюсь.
Простите, пожалуйста.
- Конечно, - ответила она. - Конечно. Мне совершенно не за что тебя
прощать, Шелто. - Она крепко сжала его пальцы.
Но в глубине души она прощалась с ним, понимая, что не должна плакать.
Она посмотрела в его честное, любящее лицо, лицо самого верного друга,
который был рядом с ней столько лет, единственного настоящего друга после
детства, и надеялась вопреки всякой надежде, что в следующие дни он будет
помнить, как она сжимала его руки, а не ее небрежные, неласковые слова.
- Пойдем, - снова сказала она и отвернулась от него, чтобы начать
долгий путь по дворцу в утро за его стенами, а потом вниз, к морю.
Прыжок за Кольцом Великих герцогов Кьяры был самым эффектным обрядом
светской власти на полуострове Ладонь. С самого начала своего правления на
острове правители Кьяры понимали, что их власть обеспечивается окружающей
их водой и подчиняется ей. Море их охраняло и кормило. Оно давало их
кораблям - всегда самой крупной армаде на полуострове - доступ к торговле
и к пиратству, оно окутывало их и замыкало в особом мире посреди
остального мира. Неудивительно, как говорили сказители, неудивительно, что
именно на этом острове сошлись Эанна и Адаон, чтобы дать жизнь Мориан и
завершить Триаду.
Мир внутри мира, окруженный морем.
Говорили, что самый первый из Великих герцогов Кьяры положил начало
церемонии, получившей название Прыжок за Кольцом. В те далекие дни она
была другой. Во-первых, тогда еще никто не нырял в море, только бросали в
него кольцо, как дар. То была попытка умилостивить море и выразить ему
признательность в те дни, когда мир поворачивался лицом к солнцу, и сезон
судоходства начинался всерьез.
Затем, много времени спустя, как-то весной какая-то женщина нырнула за
кольцом, брошенным тогдашним Великим герцогом в море. Некоторые потом
говорили, что она обезумела от любви или религиозного рвения, другие - что
она всего лишь была хитрой и честолюбивой.
В любом случае она вынырнула на поверхность из вод гавани с ярко
блестящим кольцом в руке.
И когда потрясенная толпа, собравшаяся посмотреть, как Великий герцог
обручится с морем, закричала и закипела в диком смятении, Верховный жрец
Мориан на Кьяре внезапно громко выкрикнул слова, которые запомнятся на все
грядущие годы:
- Смотрите и узрите! Узрите, как океаны принимают Великого герцога в
мужья. Как они отдают ему кольцо в качестве дара невесты ее возлюбленному!
И Верховный жрец прошел к самому краю мола, подошел к герцогу,
опустился на колени, помог женщине выйти из моря и таким образом привел в
движение все то, что за этим последовало. Великий герцог Саронте только
что взошел на престол и еще не был женат. Летиция, пришедшая в город с
какой-то фермы в дистраде и совершившая этот беспрецедентный поступок,
была светловолосой, миловидной и совсем молоденькой. Их руки, не сходя с
этого места, над водой, соединил Мелидар, Верховный жрец Мориан, и Саронте
надел морское кольцо на палец Петиции.
Их поженили в день летнего солнцестояния. В ту осень была война против
Азоли и Астибара, и молодой Саронте ди Кьяра одержал блестящую победу в
морском бою в проливе Корте, к югу от острова. Победу, годовщину которой
все еще отмечали на Кьяре. И с этого времени новый ритуал Прыжка за
Кольцом хранили, чтобы прибегать к нему в критические для Кьяры моменты.
Через тридцать лет, к концу долгого правления Саронте, во время одного
из постоянно возникающих споров за старшинство между жречеством Триады,
только что помазанный на должность Верховный жрец Эанны во всеуслышание
заявил, что Летиция была близкой родственницей Мелидара, жреца Мориан,
который достал ее из воды и обручил с герцогом. Жрец Эанны предложил
обитателям острова сделать собственные выводы по поводу козней жрецов
Мориан и их вечного стремления к превосходству и власти.
В течение нескольких месяцев после этого разоблачения произошел ряд
стычек, и весьма неприятных, между слугами Триады, но ни одно из этих
возмущений не затронуло сияющую святость самого ритуала. Эта церемония
захватила воображение народа. Она затрагивала глубокие, потаенные струны
то ли жертвенности, то ли верности, то ли любви, то ли чувства опасности,
то ли, в конце концов, некой таинственной, прочной связи с морскими
водами.
Итак, ритуал Прыжка за Кольцом Великих герцогов существовал еще долго
после того, как эти враждующие жрецы Триады ушли в места отдохновения, а
их имена если кто-то и помнил, то лишь благодаря роли, которую они сыграли
в истории Прыжка.
Окончательно же положила конец этой церемонии в гораздо более поздние
времена гибель Онестры, жены Великого герцога Казала, двести пятьдесят лет
назад.
Это гибель вовсе не была первой: женщинам, которые вызывались нырять
ради Великого герцога, всегда давали ясно понять, что их жизни стоят
неизмеримо меньше, чем кольцо, которое они хотели достать со дна моря.
Вернуться без кольца означало быть высланной с острова на всю оставшуюся
жизнь, обрести печальную известность и подвергаться насмешкам всего
полуострова. Церемония повторялась с участием другой женщины, с другим
кольцом, пока одно из брошенных в воду колец не находилось.
Напротив, женщину, которая приносила кольцо обратно к молу, объявляли
приносящей удачу Кьяре, и она была обеспечена до конца жизни. Богатство и
почет, брак со знатным человеком. Не одна из них родила своему Великому
герцогу ребенка. Двое повторили судьбу Летиции и стали супругами
правителей. Девушки из неперспективных семей не возражали против того,
чтобы рискнуть жизнью ради такого сверкающего, невероятного будущего.
С Онестрой ди Кьярой все было иначе, потому что из-за нее и после нее
все изменилось.
Прекрасная, как легенда, и столь же гордая, молодая жена Великого
герцога Казала настояла на том, чтобы самой совершить Прыжок за Кольцом,
не желая доверить столь блестящую церемонию какой-нибудь дурно воспитанной
девице из дистрады накануне опасной войны. Она была, это подтверждали все
летописцы тех лет, самым прекрасным из всех созданий в этом мире, когда
спускалась к морю в темно-зеленых ритуальных-одеждах.
Когда она всплыла, без признаков жизни, на поверхность воды на
некотором расстоянии от берега, на виду у всей волнующейся толпы, герцог
Казал закричал, как женщина, и потерял сознание.
После этого начались такие беспорядки и адский переполох, равных
которым не видели на острове ни до, ни после. В одном уединенном храме
Адаона на северном берегу все жрицы покончили с собой, когда одна из них
принесла туда эту весть. Надвигается гнев бога, так было истолковано это
предзнаменование, и Кьяра чуть не задохнулась от страха.
Герцог Казал, безрассудно храбрый и отчаявшийся, погиб в то же лето в
битве против объединенной армии Корте и Феррата, после чего Кьяра пережила
еще два поколения заката и снова набрала силу лишь после ожесточенной,
разрушительной войны между бывшими союзниками, ранее покорившими ее.
Подобный процесс, конечно, едва ли стоил упоминания. Так обстояли дела на
Ладони всегда, с самого появления письменности.
Но ни одна женщина не ныряла за кольцом с тех пор, как погибла Онестра.
Это слишком рискованно, заявляли следующие Великие герцоги один за
другим. Они находили способы сохранить безопасность острова, окруженного
со всех сторон морем, без помощи этой сильнодействующей церемонии.
Когда игратянский флот девятнадцать лет назад показался на горизонте,
последний Великий герцог Кьяры покончил с собой на ступенях храма Эанны, и
поэтому в тот год некому было бросить кольцо в море, даже если бы нашлась
женщина, желающая нырнуть за ним, в поисках заступничества Мориан и бога.
В сейшане стояла сверхъестественная тишина, когда Дианора с Шелто вышли
из покоев. Обычно в этот час в коридорах шумели и сновали кастраты, плыл
аромат духов и сверкали разноцветные одежды женщин, лениво идущих к баням
или на утреннюю трапезу. Сегодня все было иначе. В коридорах пустынно и
тихо, не считая их собственных шагов. Дианора подавила дрожь, так странно
выглядел опустевший, полный отраженных звуков сейшан.
Они прошли мимо входа в бани, затем мимо входа в трапезную. Везде было
тихо и пусто. Они свернули за угол к лестнице, ведущей вниз, к выходу из
женского крыла, и там Дианора увидела, что один человек, по крайней мере,
остался и ждал их.
- Дай мне взглянуть на тебя, - произнес, как всегда, Венчель. - Я
должен дать свое одобрение перед тем, как ты спустишься вниз.
Глава сейшана, как обычно, раскинулся среди разноцветных подушек своей
платформы на колесах. Дианора едва улыбнулась, увидев его огромную тушу и
услышав знакомые слова.
- Конечно, - ответила она и медленно повернулась перед ним вокруг своей
оси.
- Приемлемо, - наконец произнес он. Обычное суждение, хотя она еще
никогда не слышала, чтобы его высокий, ясный голос звучал так приглушенно.
- Но может быть... может быть, ты хочешь надеть тот горностаевый камень из
Карду? На счастье? Я захватил его для тебя из сокровищницы сейшана.
Почти робко Венчель протянул широкую, мягкую ладонь, и она увидела на
ней красный драгоценный камень, который надевала в тот день, когда Изола
Игратская пыталась убить короля.
Она уже хотела отказаться, но вспомнила, что Шелто купил его ей в тот
день, как особый подарок, как раз когда она одевалась, готовясь спуститься
вниз. Вспомнив это, растроганная жестом Венчеля, она ответила:
- Спасибо. С удовольствием. - Она заколебалась. - Не поможете ли надеть
его?
Он улыбнулся, почти застенчиво. Она опустилась перед ним на колени, и
огромный глава сейшана своими ловкими и нежными пальцами застегнул замочек
цепочки у нее на шее. Стоя на коленях так близко от него, она была
оглушена ароматом духов из цветов теин, которыми он всегда душился.
Венчель убрал руки и откинулся назад, чтобы взглянуть на нее. Его глаза
на темном лице были непривычно мягкими.
- У нас, в Кардуне, тому, кто отправляется в путешествие, говорили:
"Пусть найдет тебя там удача и приведет домой". Сегодня я желаю тебе того
же. - Он спрятал свои ладони в пышных складках белого одеяния и посмотрел
в сторону, вдоль пустого коридора.
- Спасибо, - снова сказала она, боясь сказать больше. Поднялась,
бросила взгляд на Шелто; в его глазах стояли слезы. Он поспешно вытер их и
прошел впереди нее к лестнице. На полдороге вниз она оглянулась на
Венчеля, на почти не по-человечески необъятную фигуру, закутанную в
развевающиеся белые одежды. Он смотрел им вслед без всякого выражения,
сидя среди ярких, разноцветных подушек, экзотическое создание из
совершенно иного мира, которое судьба случайно забросила сюда и оставила в
сейшане Кьяры.
У подножия лестницы она увидела, что двери не заперты на засов. Шелто
не придется стучать. Сегодня не придется. Он толчком распахнул двери и
отступил в сторону, пропуская ее вперед. В длинном коридоре ее ждали жрицы
Адаона и жрецы Мориан. Она видела в их глазах почти откровенное торжество,
блеск ожидания.
Раздался всеобщий вздох, когда она вышла из дверей в зеленых ритуальных
одеждах, с уложенными сзади волосами, которые придерживала сеточка цвета
зеленого моря.
Этот обряд не совершали в течение двухсот пятидесяти лет...
Обученные владеть собой, жрецы быстро замолчали. И в молчании
расступились перед ней, чтобы потом пойти сзади правильными красными и
дымчато-серыми рядами.
Дианора знала, что они заставят Шелто идти позади. Он не должен
принимать участие в ритуальной процессии. Она подумала о том, что не
попрощалась с ним как следует. Ей не суждена была в жизни цельность.
Они пошли на запад по коридору, к парадной лестнице. На верхней
площадке Дианора задержалась и посмотрела вниз, и только тут поняла,
почему в сейшане было так тихо. Все женщины и кастраты собрались внизу. Им
позволили выйти из дворца, позволили отойти так далеко, чтобы увидеть, как
она пройдет мимо. Очень высоко подняв голову и не глядя ни направо, ни
налево, она шагнула на первую ступеньку и начала спускаться. Она уже не
она, думала Дианора. Уже не Дианора или не только Дианора. С каждым
следующим шагом она все дальше уходила в легенду, сливалась с ней.
А затем, у подножия лестницы, когда она ступила на мозаичные плиты
пола, она увидела, кто ждет ее внизу, у выхода из дворца, чтобы
сопровождать дальше, и сердце у нее почти перестало биться.
Там стояла группа людей. Одним из них был д'Эймон, и еще Раманус,
который остался на Ладони - она никогда и не сомневалась, что он так
поступит, - и был назначен Брандином Первым лордом флота. Рядом стоял
Доарде, поэт, представитель народа Кьяры. Она ожидала его присутствия. Эта
мудрая идея принадлежала д'Эймону: участие поэта с острова может послужить
противовесом преступлению и смерти другого поэта. Рядом с Доарде стоял
плотный, с умным лицом человек в одежде из коричневого бархата, обвешанный
целым состоянием в золоте. Купец из Корте, и явно весьма процветающий,
возможно, один из тех стервятников, которые нажили состояние на руинах
Тиганы двадцать лет назад. За ним стоял худой, одетый в серое жрец Мориан,
явно прибывший из Азоли. Она могла определить это по его облику, коренные
жители Азоли все выглядели так серенько.
Последний из ожидавших ее внизу был из Нижнего Корте, и Дианора его
знала. Человек из ее собственных легенд, из мифов и надежд, которые до сих
пор поддерживали в ней жизнь. И от его присутствия здесь кровь чуть было
не застыла у нее в жилах.
Весь в белом, разумеется, величественный, каким она его помнила с тех
пор, когда была еще девочкой, с массивным жезлом в руке, всегда являвшимся
его отличительным признаком, возвышаясь над всеми остальными, стоял
Данолеон, Верховный жрец Эанны в Тигане.
Человек, который увез принца Алессана на юг. Так сказал ей Баэрд в ту
ночь, когда увидел свою ризелку и ушел вслед за ними.
Она его знала, все знали Данолеона, его внушительную фигуру, широкие
шаги и раскаты густого, великолепного голоса во время службы в храме. Пока
Дианора приближалась к двери, ее на мгновение охватила дикая паника, но
потом она сурово одернула себя. Он никак не мог узнать ее. Он никогда не
видел ее ребенком. Да и почему он должен был ее видеть - девочку, дочь
скульптора, иногда бывающего при дворе? А она изменилась, она с тех пор
стала совершенно другой.
Но Дианора не могла оторвать от него глаз. Она знала, что д'Эймон
собирается пригласить кого-нибудь из Нижнего Корте, но никак не ожидала,
что это будет сам Данолеон. В те дни, когда она работала в "Королеве" в
Стиванбурге, все знали, что Верховный жрец Эанны удалился от светской
жизни в святилище богини в южных горах.
Теперь он покинул его и присутствует здесь, и, глядя на него, впитывая
эту реальность, Дианора ощутила абсурдный, почти всепоглощающий прилив
гордости от того, как он одним своим присутствием подавляет всех
собравшихся здесь людей.
Это ради него и ради мужчин и женщин, подобных ему, ради тех, кто
погиб, и тех, кто пока выжил на покоренной земле, Дианора собиралась
совершить сегодня то, что она задумала. Его испытующий взгляд остановился
на ней; они все так на нее смотрели, но именно под взглядом ясных голубых
глаз Данолеона Дианора выпрямилась еще больше. Ей показалось, что позади
всех них, за дверью, которую еще не открыли, она видит указанный ризелкой
путь, который все ярче сияет перед ней.
Она остановилась, и они поклонились ей. Все шестеро мужчин выставили
вперед прямую ногу и низко согнулись в поклоне, которого никто не видел
несколько веков. Но это же была легенда, церемония, взывание ко многим
силам, и Дианора почувствовала, что кажется им сейчас некой священной
фигурой с тканых свитков далекой древности.
- Миледи, - торжественно произнес д'Эймон, - если позволите, мы будем
вас сопровождать и отведем к королю Западной Ладони.
Осторожно сказано и четко, так как все их слова должны запомнить и
повторять в будущем. Все должно сохраниться в памяти народа. Это одна из
причин присутствия жрецов и поэта.
- С удовольствием, - просто ответила она. - Пойдемте. - Больше она
ничего не сказала; ее собственные слова не имели особого значения. Сегодня
должны запомнить не слова ее, а дела.
Она все еще не могла отвести глаз от Данолеона. Он был первым человеком
из Тиганы, осознала Дианора, которого она видела с тех пор, как приехала
на остров. На душе у нее стало светлее оттого, что Эанна, чьими детьми все
они были, позволила ей увидеть этого человека перед тем, как она прыгнет в
море.
Д'Эймон кивком отдал распоряжение. Массивные бронзовые двери медленно
распахнулись, и стало видно огромную толпу, собравшуюся между дворцом и
молом. Она увидела людей, заполнивших всю площадь до самых дальних уголков
гавани и даже палубы стоящих на якоре кораблей. Постоянный ропот, который
слышен был все утро, вырос до мощного форте, когда распахнулись двери, а
затем резко смолк, когда толпа ее увидела. Мертвая, полная напряжения
тишина, казалось, воцарилась на всей Кьяре под голубым куполом неба. И в
эту тишину вступила Дианора. И тогда, когда они вышли на яркий солнечный
свет и пошли по проходу, по сияющей дороге среди расступившейся толпы, она
увидела Брандина, ожидающего ее у моря. Он был одет как солдат, с
непокрытой головой, освещенный лучами весеннего солнца.
Что-то в ней больно повернулось при виде него, будто нож в ране. "Это
скоро кончится, - сказала она себе спокойно. - Еще совсем немного. Очень
скоро все кончится".
Затем пошла вперед, к нему, ступая как королева, стройная, высокая и
гордая, одетая в цвета темно-зеленого моря, с кроваво-красным драгоценным
камнем на шее. Она знала, что любит его, и знала, что страна ее погибнет,
если его не прогнать или не убить, и всем своим существом оплакивала ту
простую истину, что у ее отца и матери много лет назад родилась дочь.
Человеку такого маленького роста безнадежно было пытаться что-то
увидеть с самой площади в гавани. Даже палуба корабля, который доставил их
сюда из Корте, была переполнена людьми, заплатившими капитану за шанс
увидеть Прыжок с этой выгодной точки. Дэвин пробрался к главной мачте и
вскарабкался на нее, присоединившись к еще десятку мужчин, цепляющихся за
снасти высоко над морем. У ловкости есть свои преимущества.
Эрлейн находился где-то внизу, среди толпы на палубе. Он все еще
пребывал в ужасе, после трех проведенных здесь дней, от вынужденной
близости к чародею из Играта. Одно дело, сердито сказал он, скрываться от
Охотников на юге, и совсем другое - если приходится приближаться к
чародею.
Алессан стоял где-то в толпе на площади. Дэвин один раз заметил его,
когда он пробирался к молу, но теперь потерял его из виду. Данолеон
находился в самом дворце, представляя на церемонии Нижний Корте. Ирония
этого факта почти подавляла Дэвина, когда он разрешал себе задумываться.
Он старался этого не делать, потому что ему становилось страшно за них
всех.
Но Алессан высказался очень решительно, когда Верховному жрецу
доставили составленное в учтивых выражениях приглашение приехать на юг и
присоединитьс...