Гай Гэвриел Кей. Тигана
страница №23
...я к людям из трех других провинций в качестве официальногосвидетеля Прыжка за Кольцом.
- Разумеется, вы поедете, - сказал тогда принц, словно это было самым
естественным поступком на свете. - И мы все тоже там будем. Мне необходимо
оценить положение дел на Кьяре после произошедших перемен.
- Вы совсем спятили? - ахнул Эрлейн, не пытаясь скрыть изумление.
Алессан только рассмеялся в ответ, хотя и невесело. Его стало
невозможно понять с тех пор, как умерла его мать. Дэвин чувствовал себя
совершенно не способным пробиться к нему, навести мосты. Несколько раз
после смерти Паситеи он ловил себя на том, что ему отчаянно хочется, чтобы
Баэрд был с ними.
- А что насчет Саванди? - спросил Эрлейн. - Не может ли это быть
ловушкой для Данолеона? Или даже для вас?
Алессан покачал головой.
- Вряд ли. Ты сам сказал, что он не успел послать сообщение. И вполне
правдоподобно объяснение, будто его убили разбойники в окрестностях
святилища, как устроил Торре. У короля Западной Ладони сейчас более важные
заботы, чем один из мелких шпионов. Это меня не волнует, Эрлейн, но все же
спасибо за сочувствие. - Он улыбнулся холодной улыбкой. Эрлейн нахмурился
и отошел.
- А что тебя волнует? - спросил Дэвин тогда у принца.
Но Алессан ничего не ответил.
Высоко над палубой "Сокола" Дэвин ждал вместе с остальными, когда
распахнутся двери дворца, и пытался унять биение сердца. Но это было
трудно: возбуждение и радостное ожидание, которые в течение трех дней
нарастали на острове, перешли все границы и стали почти ощутимыми, когда
вышел сам Брандин и спокойно пошел вниз, к молу, с небольшой свитой, в
которую входил один сгорбленный, лысеющий старик, одетый точно так же, как
король.
- Шут Брандина, - объяснил висящий на снастях рядом с ним человек из
Корте в ответ на вопрос Дэвина. - Что-то связанное с магией, как положено
у них в Играте. Лучше нам этого не знать, - буркнул он.
Дэвин впервые смотрел на человека, который уничтожил Тигану, и пытался
представить себе, что было бы, если бы у него сейчас оказался в руках лук
и он бы стрелял так же искусно, как Алессан или Баэрд. Расстояние для
стрельбы было большое, но не невозможное, вниз, через водное пространство,
в одинокого, одетого в черное бородатого человека, стоящего у моря.
Рисуя себе полет этой стрелы в лучах утреннего солнца, он вспомнил
другой разговор с Алессаном, у борта "Сокола" в ту ночь, когда они
приплыли на Кьяру.
- Какой поворот событий был бы для нас желательным? - спросил тогда
Дэвин.
Как раз перед их отплытием до пролива Корте дошли слухи, что большую
часть Второй роты барбадиорских наемников Альберико теперь отвели назад из
приграничных фортов и городов Феррата и двинули вместе с другими войсками
в сторону Сенцио. При этом известии лицо Алессана побледнело, и в серых
глазах внезапно вспыхнул жесткий блеск.
Почти как у его матери, подумал Дэвин, но ему и в голову не пришло
сказать это вслух.
Тогда на корабле Алессан быстро повернулся к нему, услышав этот вопрос,
потом снова перевел взгляд на море. Было уже очень поздно, почти рассвело.
Никто из них не мог спать. Обе луны стояли над головой, а вода сверкала и
искрилась в их смешанном сиянии.
- Какой поворот событий был бы для нас желательным? - повторил Алессан.
- Я не совсем уверен. Думаю, что знаю, но пока не уверен. Вот поэтому мы и
плывем посмотреть на этот Прыжок.
Они прислушались к звукам, издаваемым кораблем в море ночью. Дэвин
прочистил горло.
- А если она потерпит неудачу? - спросил он.
Алессан молчал так долго, что Дэвин уже решил, что тот не собирается
отвечать. Потом он сказал очень тихо:
- Если женщина из Чертандо потерпит неудачу, то он пропал. Я в этом
почти уверен.
Дэвин бросил на него быстрый взгляд.
- Ну, тогда это значит...
- Да, это значит многое. И одно - это то, что мы вернем себе имя. А
другое - Альберико будет править Ладонью. Почти наверняка еще до конца
года.
Дэвин пытался это осознать. "Если мы их уничтожим, то должны уничтожить
обоих", - вспомнил он слова принца в охотничьем домике Сандрени, когда сам
прятался на чердаке.
- А если ей удастся это сделать? - спросил он.
Алессан пожал плечами. В голубом и белом свете лун его профиль казался
высеченным из мрамора, а не из плоти.
- Скажи мне сам. Сколько народа из провинций будет сражаться против
Империи Барбадиор за короля, который вступил в брак с морями Ладони через
женитьбу на морской невесте, родом с этого полуострова?
Дэвин задумался.
- Многие, - ответил он наконец. - Мне кажется, многие будут сражаться.
- Мне тоже так кажется, - согласился Алессан. - Тогда возникает
следующий вопрос: кто победит? А следующий вопрос такой: можем ли мы
как-нибудь повлиять на это?
- А мы можем?
Алессан взглянул на него и лукаво улыбнулся.
- Я всю жизнь прожил с верой в это. Очень скоро мы сможем проверить,
так ли оно.
Тут Дэвин прекратил расспросы. От сияния двух лун было очень светло.
Вскоре Алессан прикоснулся к его плечу и указал другой рукой вперед. Дэвин
увидел высокую, темную массу земли, поднимающуюся вдали из моря.
- Кьяра, - сказал Алессан.
Вот так Дэвин впервые увидел этот остров.
- Ты тут уже бывал раньше? - тихо спросил он.
Алессан покачал головой, не отрывая глаз от темной горы на горизонте.
- Только во сне, - ответил он.
- Она идет! - закричал кто-то на верхней мачте корабля из Азоли,
пришвартованного рядом с ними; этот крик был немедленно подхвачен и
понесся от корабля к кораблю в гавани, превращаясь в нетерпеливый рев.
А затем стих, превратившись в сверхъестественную, леденящую тишину,
когда массивные бронзовые двери дворца Кьяры широко распахнулись и в
дверном проеме появилась женщина.
Даже когда она двинулась вперед, тишина продолжалась. Медленно шагая,
она прошла среди заполнившей площадь толпы, почти, казалось, не заметив
ее. Дэвин находился слишком далеко и не мог ясно разглядеть ее лицо, но
неожиданно у него возникло впечатление красоты и благородства. Это
церемония, сказал он себе; это только из-за того, где она находится. Он
увидел позади нее Данолеона, который шагал среди других сопровождающих,
выделяясь своим высоким ростом.
А затем, движимый каким-то инстинктом, он повернулся в сторону Брандина
Игратского, стоящего на конце мола. Король находился к нему ближе и под
выгодным углом. Он мог рассмотреть, как этот человек следит за
приближением женщины. Его лицо было лишено какого бы то ни было выражения.
Холодное как лед.
Он просчитывает ситуацию, подумал Дэвин. Прикидывает шансы. И все это
использует - женщину, обряд, всех собравшихся здесь, охваченных страстями
людей, - в чисто политических целях. Он понял, что презирает этого
человека больше всего, и прежде всего ненавидит его за этот бесстрастный,
бесчувственный взгляд, которым тот следит за приближением женщины, готовой
рискнуть ради него жизнью. Пресвятая Триада, предполагалось, что он в нее
влюблен!
Даже сгорбленный старик рядом с ним, как видел Дэвин, королевский шут,
одетый точно так же, как Брандин, ломал руки, и на его лице ясно
отражались тревога, волнение и озабоченность.
В отличие от него лицо короля Западной Ладони было застывшей,
равнодушной маской. Дэвину даже расхотелось на него смотреть. Он снова
повернулся к женщине, которая уже подошла гораздо ближе.
И теперь, так как она уже почти достигла края воды, он видел, что его
первое впечатление было правильным, а его поспешное объяснение неверным:
Дианора ди Чертандо, одетая в зеленые цвета моря для Прыжка за Кольцом,
была самой красивой женщиной, какую он только видел в своей жизни.
"Какой поворот событий был бы для нас желательным?" - спросил он у
Алессана три ночи назад, когда они плыли к острову.
Он все еще не знал ответа. Но он смотрел вниз, на женщину, которая уже
подошла к морю, и его внезапно охватил страх и совершенно неожиданная
жалость. Он крепко вцепился в канаты и стал смотреть со своего очень
удобного места.
Дианора знала Брандина лучше, чем любой из живущих людей, это было ей
необходимо, чтобы выжить, особенно вначале, чтобы говорить и делать
правильные вещи в смертельно опасном месте. Затем, с течением лет, эта
необходимость каким-то образом превратилась в нечто иное. В любовь, как ни
больно, как ни горько было это признать. Она приехала сюда, чтобы убить,
две змеи - ненависть и воспоминания - обвивали ее сердце. А вместо этого
она в конце концов стала понимать его лучше, чем любой другой человек на
свете, потому что никто на свете не значил для нее столько, сколько он.
И поэтому она чуть было не сломалась, когда, пройдя через скопище людей
к молу, увидела, как яростно он сражается, стараясь не выдать своих
чувств. Будто его душа пыталась найти выход в его взгляде, а он, рожденный
властвовать, будучи тем, чем он был, ощущал необходимость удержать ее в
себе, здесь, среди стольких людей.
Но от нее он не мог спрятать душу. Ей теперь даже не надо было смотреть
на Руна, чтобы прочесть чувства Брандина. Он отсек себя от своего дома, от
всего, что привязывало его к жизни, он находился здесь, среди чужого,
покоренного им народа, просил его о помощи, нуждался в его доверии. Теперь
она стала его линией жизни, его единственным мостом к Ладони, единственным
звеном к любому будущему здесь или вообще где бы то ни было.
Но руины Тиганы лежали между ними как пропасть. Дианора подумала, что
ее жизнь служит простым уроком, который гласит: одной любви недостаточно.
Что бы там ни утверждали песни трубадуров. Какую бы надежду это ни
вселяло, любви просто недостаточно в ее мире, чтобы перебросить мост через
пропасть. И поэтому она здесь, и ее ждет то, что показала ей ризелка в
саду: конец ужасных, бездонных противоречий в ее сердце. Только о цене
спорить не приходилось. С богами не торгуются.
Она подошла к Брандину и остановилась на конце мола, а остальные встали
за ней. Над площадью пронесся и стих всеобщий вздох, словно порыв ветра.
Странная игра воображения заставила ее зрение на секунду отделиться от
тела, и она увидела мол сверху. Она увидела себя так, как видели ее
собравшиеся там люди: словно она принадлежала другому миру, словно не была
человеком.
Так, должно быть, выглядела Онестра перед своим последним прыжком.
Онестра не вернулась обратно, и последствия были разрушительными. И
поэтому она получила свой шанс: история предлагала ей мрачный путь к
освобождению и к воплощению ее давней мечты.
Солнечный свет был очень ярким, сверкал, плясал на сине-зеленой морской
воде. В мире так много ярких красок. За спиной Руна она увидела женщину в
ярко-желтой одежде, старика в сине-желтом и более молодого темноволосого
человека в коричневом с ребенком на плечах. Все пришли, чтобы посмотреть,
как она будет нырять. Она на секунду прикрыла глаза, потом повернулась и
посмотрела на Брандина. Было бы легче не смотреть, неизмеримо легче, но
Дианора знала, что не смотреть ему в глаза бывало опасным. И, в конце
концов, этого человека она любила.
Вчера ночью, лежа без сна, наблюдая за сложными перемещениями лун мимо
окна, она пыталась придумать, что могла бы сказать ему на конце мола.
Слова, выходящие за рамки ритуала, которые пронесли бы многие слои смысла
через годы.
Но в этом тоже таилась опасность, риск погубить все, чем должно было
стать это мгновение. А слова, те, что она хотела сказать, были всего лишь
еще одной попыткой собрать что-то в единое целое, не так ли? Попыткой
построить мост через пропасть. Ведь в этом было все дело, в конце концов.
Для нее моста не существовало.
Не в этой жизни.
- Милорд, - официально, осторожно обратилась она к нему. - Я знаю, что
недостойна, и боюсь показаться самонадеянной, но если вам и всем
собравшимся это доставит удовольствие, я попытаюсь достать для вас кольцо
из моря.
Глаза Брандина приобрели цвет неба перед дождем. Его взгляд не
отрывался от ее лица. Он сказал:
- В этом нет никакой самонадеянности, любовь моя, и ты достойна больше
всех. Твое присутствие придает благородство этой церемонии.
Это ее смутило, потому что не эти слова они с ним приготовили. Потом он
отвел от нее взгляд, медленно, как отворачиваются от света.
- Народ Западной Ладони! - воскликнул он, голосом чистым и сильным,
голосом короля, лидера, разнесшимся эхом по площади и за ее пределы, между
высокими кораблями и рыбацкими лодками. - Леди Дианора спрашивает, считаем
ли мы ее достойной совершить для нас Прыжок. Доверим ли мы ей наши надежды
на счастливую судьбу в стремлении получить благословение Триады в войне,
которой грозит нам Барбадиор. Каким будет ваш ответ? Она хочет его
услышать!
И среди оглушающего рева, раздавшегося в знак согласия, громкого и
уверенного, как и следовало ожидать после столь долгого предвкушения,
Дианора ощутила жестокую иронию происходящего, его горькую издевку.
"Наши надежды на счастливую судьбу". Доверить ей? "Благословение
Триады". Через нее?
В тот момент впервые здесь, на самом краю моря, она почувствовала
прикосновение к сердцу холодного пальца страха. Потому что это
действительно был обряд богов, а она использовала его для собственных
тайных целей, для замысла, родившегося в сердце смертной. Допустима ли
подобная вещь, какой бы чистой ни была причина?
Дианора оглянулась в сторону дворца и гор, которые так долго определяли
ее жизнь. Снега уже сошли с вершины Сангариоса. По преданию, именно на
этой вершине Эанна сотворила звезды. И дала им всем имена. Дианора
посмотрела вниз и увидела, что Данолеон пристально смотрит на нее с высоты
своего роста. Она взглянула в его спокойные, мягкие синие глаза и
почувствовала, что тянется к нему назад, сквозь время, чтобы обрести в его
спокойствии силу и уверенность.
Ее страх был отброшен, как ненужная одежда. Ведь она здесь именно ради
Данолеона, ради всех погибших, подобных ему, ради исчезнувших книг и
статуй, песен и имен. Несомненно, боги Триады поймут это, когда будут
подводить последний итог ее ереси. Несомненно, Адаон вспомнит Микаэлу у
моря. А Эанна, богиня Имен, будет милосердной.
Дианора медленно кивнула, а рев толпы, наконец, стих. Видя это,
Верховная жрица бога вышла вперед в своих ярко-красных одеждах и помогла
ей снять темно-зеленое платье.
Она осталась стоять у воды в одной тонкой зеленой тунике, едва
доходящей до колен, а Брандин держал в руке кольцо.
- Во имя Адаона и Мориан, - произнес он ритуальные слова,
отрепетированные и тщательно подготовленные, - и всегда и вечно во имя
Эанны, владычицы Огней, мы ищем крова и пропитания. Встретит ли море нас
приветливо и понесет ли на своей груди, как мать несет дитя? Примут ли
океаны полуострова кольцо в дар от моего имени и от имени всех собравшихся
здесь и пошлют ли его нам обратно в знак соединения наших судеб? Я -
Брандин ди Кьяра, король Западной Ладони, и я прошу вашего благословения.
Затем он повернулся к ней. После его последних слов пронесся изумленный
ропот, изумленный тем, как он себя назвал, и под прикрытием этого ропота,
словно окутанный и защищенный им, он прошептал что-то еще, слова, которые
услышала только она.
Потом повернулся к морю, отвел назад руку и бросил золотое кольцо,
которое описало высокую, сверкающую дугу, в блистающее небо, к
ослепительному солнцу.
Дианора видела, как оно достигло наивысшей точки и начало падать.
Увидела, как оно ударилось о воду, и тут она нырнула.
Вода оказалась обжигающе холодной, ведь весна только начиналась.
Используя инерцию прыжка, она устремилась вниз, сильно отталкиваясь
ногами. Зеленая сетка держала ее волосы, поэтому она могла видеть. Брандин
бросил кольцо осторожно, но он понимал, что не может просто уронить его
рядом с молом - слишком много людей наблюдало за ним. Несколькими сильными
гребками она устремилась вниз, глаза ее напряженно смотрели вперед в
просачивающемся сверху сине-зеленом свете.
Она ведь может с тем же успехом достать его. Может с тем же успехом
попробовать найти кольцо перед тем, как умрет. Может принести его в дар
Мориан.
Поразительно, но страх ее совершенно исчез. А возможно, это не так уж и
удивительно. Чем была ризелка, что обещало ее видение, если не эту
уверенность, что она проведет ее мимо старого ужаса перед темной водой к
последним вратам Мориан? Теперь настал конец. Он должен был настать еще
очень давно.
Дианора ничего не увидела, еще раз оттолкнулась ногами, погружаясь все
глубже, все дальше, туда, где упало кольцо.
В ней действительно жила уверенность, сверкающая ясность, понимание
того, как события привели к этому моменту. К моменту, когда, благодаря
самому факту ее смерти, Тигана может наконец возродиться. Она знала
историю Онестры и Казала; все люди в гавани ее знали. Они все знали, какая
катастрофа разразилась после смерти Онестры.
Брандин поставил на эту единственную церемонию все. У него не было
другого выхода перед лицом битвы, которую ему навязали слишком рано. Но
Альберико теперь его победит; другого результата быть не может. Она точно
знала, что последует за ее смертью. Хаос и резкое осуждение, истолкование
приговора Триады над этим самоуверенным, самозваным королем Западной
Ладони. На западе не будет армии, чтобы дать отпор барбадиорам. Полуостров
Ладони будет принадлежать Альберико, и он соберет с него урожай, как с
виноградника, или смелет его в муку, словно зерно, жерновами своего
честолюбия.
Как жаль, подумала она, но отомстить за это горе придется кому-то
другому. Это будет подвигом души другого поколения. Ее собственная мечта,
задача, которую она себе поставила с юношеской гордостью, сидя у мертвого
очага в доме своего отца много лет назад, заключалась в том, чтобы вернуть
миру имя Тиганы.
Ее единственным желанием, если ей позволено желать перед тем, как тьма
сомкнется над ней и станет всем, было желание, чтобы Брандин уехал, нашел
место вдали от полуострова перед тем, как настанет конец. И чтобы он мог
каким-то образом узнать, что его жизнь, куда бы он ни уехал, была
последним даром ее любви.
Ее собственная смерть не имела значения. Женщин, которые спали с
завоевателями, убивали. Называли их предательницами и убивали самыми
разными способами. Смерть в воде сойдет.
Интересно, подумала Дианора, увидит ли она здесь ризелку, зеленое, как
море, создание, посланницу судьбы, охраняющую пороги. Интересно, будет ли
ей послано последнее видение перед концом. Придет ли за ней Адаон, суровый
и блистательный бог, явится ли так, как явился Микаэле на берегу в давние
времена. Но ведь она не Микаэла, не прекрасная, сверкающая богиня,
невинная в своей юности. Она не верила, что увидит бога.
Вместо него она увидела кольцо.
Оно медленно опускалось вниз прямо над ней, чуть правее, словно
обещание или услышанная молитва, сквозь холодные, медленные воды вдали от
солнечного света. Дианора протянула руку таким же медленным движением, как
все сонные движения в море, и взяла его, и надела на свой палец, чтобы
умереть морской невестой с золотым кольцом моря на руке.
Она уже опустилась очень глубоко. Так далеко вниз уже почти не проникал
свет. Она знала, что последний запас воздуха скоро тоже закончится, и
рефлекторное стремление к поверхности становилось все настойчивее. Она
взглянула на кольцо. Кольцо Брандина, его последняя и единственная
надежда. Дианора поднесла его к губам и поцеловала, потом отвела взгляд,
завершая свою жизнь, свой долгий путь к подвигу, прочь от поверхности, от
солнечного света, от любви.
Она все погружалась, заставляя себя нырнуть так глубоко, как только
могла. И именно в этот момент к ней явились видения.
Дианора ясно увидела мысленным взором отца, держащего в руках резец и
молоток, его плечи и грудь были усыпаны мелкой мраморной пылью. Он шел
вместе с принцем по их двору, и Валентин по-приятельски обнимал его рукой
за плечи, а потом она увидела его таким, каким он был перед отъездом на
войну, неловким и мрачным. Потом в ее воображении возник Баэрд: маленький
мальчик с милым характером, казалось, он всегда смеялся. Потом она увидела
его плачущим у ее двери в ту ночь, когда ушел Наддо, потом в своих
объятиях в рухнувшем, залитом лунным светом мире, и последнее - в дверях
дома в ту ночь, когда он ушел. Следующей была ее мать, и Дианора
почувствовала, словно она каким-то образом плывет назад, сквозь все эти
годы, к своим родным. Потому что эти воспоминания о матери были из времени
до падения, до прихода безумия, из времени, когда голос матери казался
способным смягчить вечерний воздух, а ее прикосновение лечило любую
лихорадку, любой страх темноты.
Сейчас в море было темно и очень холодно. Она ощутила первый всплеск
того, что вскоре должно превратиться в отчаянную жажду воздуха. Тут перед
ее мысленным взором, словно разворачивающийся свиток, прошла вся ее жизнь
после того, как она покинула дом. Деревня в Чертандо. Дым над Авалле,
который было видно с высоких и дальних полей. Мужчина - она даже не могла
вспомнить его имя, - который хотел на ней жениться. Другие, которые спали
с ней в той маленькой комнатке наверху. "Королева" в Стиванбурге. Ардуини.
Раманус на речном судне, увозящий ее прочь. Открытое море перед кораблем.
Кьяра. Шелто.
Брандин.
Вот так в самом конце ее мысли все же были заняты им. И перекрывая все
быстро мелькающие картинки более чем двенадцати лет жизни, в ушах Дианоры
вдруг снова прозвучали его последние слова, сказанные на молу. Слова,
которые она изо всех сил старалась не допустить в свое сознание, пыталась
даже не слышать и не понимать их, боясь, что они уничтожат ее решимость.
Он уничтожит ее решимость.
"Любовь моя, - прошептал он, - вернись ко мне. Стивана нет. Я не могу
потерять вас обоих, иначе я умру".
Она не хотела этого слышать, ничего похожего на это. Слова были силой,
слова пытались изменить ее, построить мосты из томления, по которым никто
не мог перейти на другую сторону.
"Иначе я умру", сказал он.
И она знала и даже не пыталась отрицать это перед самой собой, что это
правда. Что он действительно умрет. Что ее фальшивое, утешительное
предположение, будто Брандин будет где-нибудь жить, вспоминая ее с
нежностью, было просто еще одной ложью. Он не сделает этого. "Любовь моя",
назвал он ее. Она знала, о боги, и она, и ее страна знали, что значила
любовь для этого человека. Как глубоко она пускает корни в его душе.
Как глубоко. Теперь в ее ушах стоял рев из-за давления воды на такой
глубине под поверхностью моря. Казалось, ее легкие сейчас разорвутся. Она
с трудом повернула голову в сторону.
Кажется, что-то виднелось там, рядом с ней, в темноте. Быстро плывущая
в глубине моря фигура. Проблеск, мелькнувшие очертания человека или бога,
она не могла разобрать. Но здесь, внизу, не мог оказаться человек.
Настолько далеко от света и от волн, и потом его фигура светилась!
Еще одно видение, сказала она себе. Значит, это последнее. Казалось,
эта фигура медленно плывет прочь от нее, и свет окружает ее ореолом. У нее
уже почти кончились силы. Ее охватила боль, тоска, желание покоя. Ей
хотелось последовать за этим добрым, невероятным светом. Она была готова
отдохнуть, обрести цельность и избавиться от мучений, от страстей.
А потом она поняла, или ей так показалось. Эта фигура должна быть
Адаоном. За ней должен был явиться бог. Но он отвернулся от нее. Он
двигался прочь, и спокойное сияние удалялось в темноту морских глубин.
Она не принадлежала ему. Пока не принадлежала.
Дианора взглянула на свою руку. Кольца почти не было видно, настолько
слабым стал свет. Но она чувствовала его на руке, и знала, чье это кольцо.
Она знала.
Глубоко внизу, во тьме моря, страшно далеко от мира, где живут и дышат
воздухом смертные, Дианора повернула обратно. Подняла над головой руки,
сложив их ладонями вместе, потом толчком развела в стороны, разрезая воду
над собой, устремляя свое тело, словно копье, вверх, сквозь все слои моря,
темно-зеленой смерти, снова к жизни и ко всем пропастям без мостов в мире
воздуха, света и любви.
Когда Дэвин увидел ее на поверхности моря, он заплакал. Даже до того,
как заметил золотую искру на руке, которую она устало подняла вверх, чтобы
все могли увидеть кольцо.
Вытирая залитые слезами глаза, он кричал охрипшим голосом вместе с
другими людьми на корабле, на всех кораблях, по всей гавани Кьяры, когда
увидел кое-что еще.
Брандин Игратский, который назвался Брандином ди Кьярой, упал на колени
на конце мола и закрыл лицо руками. Плечи его беспомощно дрожали. И тогда
Дэвин понял, как он ошибся: все же это не был человек, который доволен и
счастлив лишь тем, что его план сработал.
Мучительно медленно женщина плыла к молу. Бросившиеся навстречу жрецы и
жрицы помогли ей выбраться из моря, поддерживая ее, и закутали ее дрожащее
тело в бело-золотые одежды. Она едва держалась на ногах, но высоко подняла
голову, повернулась к Брандину и дрожащей рукой протянула ему кольцо из
моря.
И тут Дэвин увидел, как король, тиран, чародей, который уничтожил их
своей жестокой, разрушительной силой, заключил в свои объятия женщину,
мягко, с нежностью, но и с откровенной жаждой мужчины, слишком долго
страдавшего от неутоленной страсти.
Алессан поднял руки, снял с плеч ребенка и осторожно поставил его на
землю рядом с матерью. Она улыбнулась ему. Ее волосы были такими же
желтыми, как и платье. Он машинально улыбнулся в ответ, но уже начал
поворачиваться в другую сторону. От нее, от мужчины и женщины, лихорадочно
обнимавшихся рядом с ними. Он чувствовал физическое недомогание. Во всей
гавани царил радостный хаос. У него начались спазмы в желудке. Он закрыл
глаза, борясь с тошнотой и головокружением, внезапно захлестнувшими его.
Когда Алессан открыл глаза, то посмотрел на шута - Руна, такое имя ему
назвали. Было очень неприятно видеть, как шут, суррогат короля, вдруг стал
казаться пустой оболочкой, когда король выпустил на свободу собственные
чувства и сжал в объятиях эту женщину с недвусмысленной страстью. В нем
чувствовалась откровенная, взвешенная печаль, бросающаяся в глаза своей
неуместностью среди всеобщего ликования. Рун казался неподвижной,
молчаливой точкой бесчувствия среди возбуждения, слез и криков толпы.
Алессан смотрел на согнутого, лысеющего человека со странно
деформированным лицом и ощущал смутное, непонятное родство с ним. Словно
между ними существовала некая связь, пусть только заключающаяся в их общей
неспособности понять, как на все это реагировать.
"Он должен был себя защитить, - повторил про себя Алессан в десятый, в
двадцатый раз. - Должен был". Он еще раз взглянул на Брандина, потом снова
отвел глаза, страдая от горестной растерянности.
Сколько лет в Квилее они с Баэрдом строили юношеские планы, как сюда
пробраться? Подойти к тирану и убить его, а потом выкрикнуть имя Тиганы,
чтобы оно зазвенело в воздухе и вернулось в этот мир.
А в это утро, сейчас, он стоял всего в пятнадцати футах, неизвестный,
не вызывающий подозрений, с кинжалом у пояса, и всего один ряд людей
отделял его от человека, который замучил его отца.
"Он должен был защитить себя от кинжала".
Но дело было в том, просто в том, что Алессан не мог знать этого
наверняка. Он не проверил; не сделал попытку. Он стоял и смотрел.
Наблюдал. Играл со своим спокойным планом, стремясь управлять событиями,
направлять их к некой более крупной абстракции.
У него болели глаза; за ними пульсировала боль, словно солнце светило
слишком ярко. Женщина в желтом не отошла; она продолжала смотреть на него
искоса, взглядом, который трудно было не понять. Он не знал, где отец
ребенка, но было ясно, что женщину сейчас это не очень-то волнует. Было бы
интересно увидеть, подумал он со свойственным ему извращенным поворотом
мыслей, сколько детей родится в Кьяре через девять месяцев.
Он снова улыбнулся ей бессмысленной улыбкой и пробормотал какие-то
слова извинения. Затем пошел в одиночестве сквозь праздничную, бурлящую
толпу к гостинице, где в последние три дня все трое расплачивались за
комнаты своей игрой. Сейчас музыка могла бы помочь, подумал он. Очень
часто лишь музыка ему помогала. Его сердце все еще странно билось, и
начало биться так в тот момент, когда эта женщина вынырнула на поверхность
с кольцом на руке после столь долгого отсутствия.
Ее не было так долго, что он начал прикидывать, нельзя ли как-то
воспользоваться потрясением и страхом, которые воцарятся после ее гибели.
А потом она вынырнула, появилась прямо перед ними из воды, и за секунду
до того, как толпа взорвалась криками, Брандин Игратский, который стоял
совершенно неподвижно с того мгновения, как она нырнула, рухнул на колени,
словно ему нанесли сзади удар, лишивший его сил.
И Алессан почувствовал себя совершенно больным и безнадежно сбитым с
толку, а над гаванью и кораблями неслись вопли триумфа и экстаза.
Это чудесно, говорил он себе сейчас, прокладывая путь сквозь круг
танцующих людей. Это впишется в их планы, это можно в них вписать. Все
сходится. Как я и планировал. Будет война. Они столкнутся лицом к лицу. В
Сенцио. Как я и планировал.
Его мать умерла. Он стоял в пятнадцати футах от Брандина Игратского с
кинжалом за поясом.
На площади было слишком светло и чересчур шумно. Кто-то схватил его за
руку, когда он проходил мимо, и попытался втащить в пляшущий круг. Он
вырвался. Какая-то женщина влетела в его объятия и поцеловала прямо в
губы. Он ее не знал. Он никого здесь не знал. Он, спотыкаясь, брел сквозь
толпу, расталкивал ее и протискивался то туда, то сюда, его вертело,
словно пробку в потоке, но он упорно держал направление на "Триаду", где
ждала его комната, выпивка и музыка.
Дэвин уже сидел в переполненном баре, когда Алессан наконец вернулся.
Эрлейна пока не было видно. Возможно, он все еще находился на корабле,
оставался на воде как можно дальше от Брандина. Словно чародей в данный
момент мог проявить хоть крупицу интереса к охоте на других чародеев.
Дэвин, к счастью, ничего не сказал. Только подтолкнул к нему полный
стакан и бутылку вина. Алессан очень быстро опустошил стакан, а за ним
второй. Он уже налил и пригубил было третий, но тут Дэвин быстро
дотронулся до его руки, и он понял, испытав почти физическое потрясение,
что забыл о своей клятве. Голубое вино. Третий стакан.
Он оттолкнул от себя бутылку и опустил голову на руки.
Кто-то рядом с ними разговаривал. Двое спорили.
- Ты действительно собираешься это сделать? Ты, глупец, сын козла! -
рявкнул первый.
- Я запишусь в солдаты, - ответил второй, говорящий с акцентом жителя
Азоли. - После того, что эта женщина для него сделала, я считаю, что
Брандина ждет удача, он получил благословение. И тот, кто называет себя
Брандином ди Кьярой, гораздо лучше, чем этот мясник из Барбадиора. Ты что,
друг, боишься сражаться?
Второй разразился хриплым, лающим смехом.
- Ты - тупой простак, - сказал он. И произнес, имитируя акцент первого
спорщика: - "После того, что эта женщина для него сделала". Мы все знаем,
что она для него делала каждую ночь. Эта женщина - потаскуха тирана. Она
провела двенадцать лет в постели с человеком, который нас всех завоевал.
Раздвигала для него ноги ради собственной выгоды. И теперь ты, все вы
делаете шлюху вашей королевой.
Алессан поднял голову. Уперся ногами, чтобы обрести опору. Затем, не
говоря ни слова, изо всех сил врезал кулаком по лицу говорившего, вложив в
удар все силы своего тела и всю мучительную растерянность своей души.
Почувствовал, как под его ударом треснули кости; человек отлетел назад к
стойке бара и чуть не перелетел через нее, со звоном рассыпая осколки
стаканов и бутылок.
Алессан опустил взгляд на свой кулак. Косточки пальцев были в крови и
уже начинали распухать. Он подумал, не сломал ли себе руку. И еще подумал,
вышвырнут ли его из бара или все закончится веселой болтовней о его
глупости.
Но ничего этого не случилось. Тот житель Азоли, который заявил о своей
готовности идти на войну, радостно и сильно хлопнул его по спине, а
владелец "Триалы" - фактически их наниматель - широко улыбнулся,
совершенно не обращая внимания на осколки разбитого стекла на стойке бара.
- Я надеялся, что кто-нибудь заткнет ему глотку! - рявкнул он,
перекрывая бурное веселье в зале. Кто-то подошел и пожал Алессану руку,
которая на удивление сильно болела. Три человека настойчиво и громогласно
сражались за право поставить ему выпивку. Еще четверо подняли
бесчувственного человека и бесцеремонно поволокли прочь, искать лекаря.
Кто-то плюнул в его разбитое лицо, когда его несли мимо.
Алессан снова повернулся к бару. Перед ним стоял один-единственный
стакан астибарского голубого вина. Он быстро взглянул на Дэвина, но тот
ничего не сказал.
- Тигана, - пробормотал он тихо, пока моряк из Корте громко хвалил его
и ерошил волосы, а кто-то еще протиснулся к нему сзади и хлопнул по спине.
- О Тигана, пусть память о тебе будет клинком в моем сердце.
Он опустошил стакан. Кто-то - но не Дэвин - немедленно протянул руку,
схватил его и разбил об пол. Что вполне предсказуемо побудило других
сделать то же самое со своими стаканами. Как только позволили приличия, он
ушел из зала и поднялся наверх. Перед уходом он не забыл прикоснуться к
руке Дэвина в знак благодарности. В комнате он обнаружил Эрлейна, который
лежал на кровати, заложив руки за голову и уставившись неподвижным
взглядом в потолок. Чародей сперва мельком посмотрел на Алессана, когда
тот вошел, и тут же прищурился и с любопытством уставился на него.
Алессан ничего не сказал. Он упал на свою постель и закрыл глаза,
которые продолжали болеть. Вино, естественно, не помогло. Он не мог
перестать думать о женщине, о том, что она сделала, как выглядела,
поднимаясь из моря, словно некое сверхъестественное существо. Он не мог
отделаться от образа Брандина, падающего на колени и закрывающего лицо
руками.
Он прятал глаза, но Алессан, стоявший всего в пятнадцати футах, не
дальше, успел увидеть сокрушительное облегчение и пламя любви, сверкнувшее
в его глазах, подобно белому огню падающей звезды.
Его рука ужасно болела, но он осторожно несколько раз согнул ее и
убедился, что ничего не сломал. Если говорить честно, он не знал толком,
почему ударил того человека. Все, что он говорил о женщине из Чертандо,
было правдой. Все было правдой, и все же ничто не было настоящей правдой.
Все, что сегодня произошло, совершенно сбивало с толку.
Эрлейн, неожиданно проявляя такт, прочистил горло, словно собирался
задать вопрос.
- Да? - устало сказал Алессан, не открывая глаз.
- Вы хотели, чтобы все так и произошло? - спросил чародей непривычно
неуверенным тоном.
Алессан с трудом открыл глаза и взглянул на него. Эрлейн приподнялся на
локте и смотрел на него задумчиво и подавленно.
- Да, - ответил, наконец, Алессан. - Я этого хотел.
Эрлейн медленно кивнул головой.
- Тогда это означает войну. В моей провинции.
Голова Алессана все еще болела, но уже меньше, чем раньше. Здесь было
тише, хотя все равно снизу доносился шум, глухой, постоянный шум
праздника.
- Да, в Сенцио, - ответил он.
Ему было ужасно грустно. Столько лет ушло на планирование, а теперь,
когда они оказались здесь, к чему они пришли? Его мать умерла. Она
прокляла его перед смертью, но позволила ему держать ее за руку, когда
пришел конец. Что это значит? Может ли это значить то, во что ему хочется
верить?
Он находится на острове. Видел Брандина Игратского. Что он скажет
Баэрду? Тонкий кинжал у него на поясе стал тяжелым, как меч. Та женщина
оказалась гораздо красивее, чем он ожидал. Дэвину пришлось дать ему
голубое вино, он никак не мог в это поверить. Он только что ударил
незадачливого, ни в чем не повинного человека так сильно, что сломал ему
кости на лице. "Наверное, я действительно ужасно выгляжу, - подумал он, -
если даже Эрлейн так мягко со мной разговаривает. Они собираются на войну
в Сенцио. Это то, чего я хотел", - повторил он про себя.
- Эрлейн, мне очень жаль, - сказал он, рискнул сказать, пытаясь
выбраться из своей печали.
Он был готов к едкому ответу, почти хотел его услышать, но Эрлейн
сначала ничего не ответил. А когда заговорил, голос его звучал мягко.
- Я думаю, пора, - вот что он сказал. - Спустимся вниз играть? Это
поможет?
"Это поможет?" С каких это пор его люди - даже Эрлейн - чувствуют
необходимость его опекать?
Они снова спустились вниз. Дэвин ждал их на импровизированной сцене у
дальней стены "Триалы". Алессан взял свою тригийскую свирель. Правая рука
болела и распухла, но это не помешает ему играть. Музыка нужна ему сейчас,
очень нужна. Он закрыл глаза и заиграл. В переполненной комнате все
замолчали, слушая его. Эрлейн ждал, его руки неподвижно лежали на арфе, и
Дэвин ждал тоже, давая ему время, чтобы он мог улететь ввысь в
одиночестве, устремиться к той высокой ноте, когда можно очень ненадолго
забыть все: растерянность, и боль, и любовь, и смерть, и страстное
желание.
18
Обычно, когда Альенор поднималась на крепостную стену замка на закате,
она смотрела на юг, наблюдая за игрой света и сменой красок в небе над
горами. Но в последнее время, когда весна повернула на лето, которого они
все ждали, Альенор стала подниматься на северную стену и ходила взад и
вперед мимо амбразур, словно стражник, или, облокотившись на холодный
шершавый камень, смотрела вдаль, кутаясь в шаль от холода, все еще
наступавшего после захода солнца.
Будто могла проникнуть взглядом до самого Сенцио.
Шаль была новая, привезенная из Квилеи гонцами, об их появлении заранее
предупредил ее Баэрд. У гонцов были послания, которые, если все сложится
правильно, могли перевернуть кверху дном весь мир. Не только Ладонь -
Барбадиор тоже, в котором, по слухам, умирал император, и Играт, и саму
Квилею, где Мариус мог не уцелеть именно из-за того, что он делал для них.
Гонцы из Квилеи заехали по пути в форт Ортиц, чтобы, по обычаю,
выразить уважение хозяйке замка Борсо и передать ей подарок от нового
короля Квилеи: окрашенную в цвет индиго шаль, цвет, который почти
невозможно встретить на Ладони и который, как ей было известно, носили в
Квилее только самые знатные люди. Очевидно, Алессан много рассказывал
Мариусу о ее участии в его делах все эти годы. И это хорошо. Кажется,
Мариус Квилейский был одним из них; собственно говоря, как объяснил Баэрд
в тот день, когда Алессан уехал на перевал Брачио, а потом дальше на
запад, Мариус был во всем этом ключевой фигурой.
Через два дня после отъезда квилейцев у Альенор появилась привычка
совершать весенние прогулки верхом, которые случайно уводили ее так далеко
от дома, что она пару раз оставалась ночевать в соседних замках. И в этих
случаях передавала особые послания некоторым особым людям:
"Сенцио. До дня летнего солнцестояния".
Вскоре после этого в замок Борсо приехали торговец шелком, а потом
певец, который ей нравился, и привезли слухи о крупной переброске войск
барбадиоров. Дороги совершенно забиты наемниками, марширующими на север,
сказали они. Она лукаво и озадаченно подняла брови, но в эти вечера
позволила себе выпить больше вина, чем обычно, и потом по-своему
вознаградила обоих мужчин. Теперь, на закате, стоя на крепостной стене,
она услышала сзади шаги. Альенор их ждала.
Не оборачиваясь, она сказала:
- Ты чуть не опоздала. Солнце уже почти село. - Что было правдой:
краски в небе и на легких, подсвеченных снизу облаках потемнели, розовый
цвет сменился красным и пурпурным, доходя почти до цвета индиго, как у
шали на ее плечах.
Элена встала на парапет.
- Простите, - невпопад сказала она. Она всегда извинялась, так как все
еще чувствовала себя неловко в замке. Она ступила на дорожку для стражи
рядом с Альенор и посмотрела вдаль, на сгущающуюся тьму над весенними
полями. Легкий бриз развевал ее длинные желтые волосы вокруг плеч.
Предлогом ее появления в замке было то, что она стала новой фрейлиной
Альенор. Она привезла в Борсо двух своих малышей и немногочисленные
пожитки через два дня после окончания дней Поста. Посчитали удачной идеей,
чтобы она устроилась тут задолго до того времени, когда это будет иметь
значение. Как ни удивительно, по-видимому, могло действительно наступить
такое время, когда ее пребывание в замке будет иметь значение.
Томаз, высокий пожилой воин из Карду, сказал, что одному из них
необходимо остаться здесь. Томаз, явно не выходец из Карду, и также явно
не желавший открыть, кто он такой на самом деле. Это Альенор не волновало.
Главным было то, что Баэрд и Алессан ему доверяли, а в данном вопросе
Баэрд полностью полагался на мнение этого смуглого человека с впалыми
щеками.
- Кого вы имеете в виду, говоря об "одном из них"? - спросила Альенор.
Они были вчетвером наедине: она сама, Баэрд, Томаз и та рыжая девушка,
которой она не нравилась, Катриана.
Баэрд долго колебался:
- Одного из Ночных Ходоков, - в конце концов ответил он.
При этих словах Альенор подняла брови, но ничем не выдала своего
изумления, кроме короткого взмаха руки.
- Правда? Здесь? Они все еще существуют?
Баэрд кивнул.
- Это там ты был вчера ночью, когда уходил из замка?
Через мгновение Баэрд опять кивнул.
Катриана заморгала от удивления. Она умна и довольно красива, подумала
Альенор, но ей еще многому предстоит научиться.
- И что ты там делал? - спросила Баэрда Альенор.
Но на этот раз он отрицательно покачал головой. Она этого ожидала. С
Баэрдом нельзя переступать границы, но ей нравилось испытывать их на
прочность. Однажды ночью, десять лет назад, она точно узнала, где проходит
его граница его тайн, по крайней мере в одном измерении. Может быть, это и
удивительно, но с того времени их дружба стала еще крепче.
Теперь он неожиданно улыбнулся:
- Ты могла бы, конечно, всех их разместить здесь, не только одного.
Она изобразила на лице легкое отвращение, притворное лишь отчасти.
- Одного достаточно, благодарю. Если это соответствует вашим замыслам,
каковы бы они ни были. - Эти последние слова она адресовала старику,
замаскированному под кардунского воина. Цвет его кожи был подобран очень
хорошо, но она знала о методах маскировки Баэрда. За эти годы они с
Алессаном появлялись здесь в самых разнообразных обличьях.
- Я не совсем уверен, что это наши замыслы, - откровенно ответил Томаз.
- Но так как нам необходим якорь для того, что Баэрд задумал попробовать
сделать, одного человека в замке достаточно.
- Достаточно для чего? - снова спросила она, не ожидая ответа.
- Достаточно, чтобы я мог пустить в ход свою магию и найти это место, -
откровенно ответил Томаз.
На этот раз хлопала глазами она, а Катриана выглядела невозмутимой и
смотрела свысока. Это было нечестно, решила Альенор после: девушка
наверняка знала, что старик - чародей. И поэтому не среагировала. У
Альенор хватило чувства юмора, чтобы находить их соперничество забавным, и
ей даже стало немного жаль, когда Катриана уехала.
Через два дня появилась Элена. Баэрд сказал, что это будет женщина. Он
попросил Альенор позаботиться о ней. В ответ на это она тоже подняла
брови.
Стоя на северной стене, Альенор оглянулась через плечо. Элена поднялась
наверх без плаща и теперь плотно обхватила себя руками за локти. Чувствуя
беспричинное раздражение, Альенор сорвала с себя шаль и набросила на плечи
женщины.
- Тебе следовало уже знать, - резко сказала она, - здесь становится
холодно после захода солнца.
- Извините, - снова повторила Элена, быстро пытаясь сбросить шаль. - Но
вы теперь замерзнете. Я пойду вниз и что-нибудь принесу для себя.
- Оставайся на месте! - рявкнула Альенор. Элена замерла, в ее глазах
появился испуг. Альенор смотрела мимо нее, мимо темнеющих полей и
вспыхивающих внизу огоньков. Это в домах и на фермах зажигали свечи и
камины. Она смотрела мимо них, ее взгляд под первыми вечерними звездами
устремился на север, воображение уносило ее далеко за пределы видимости,
туда, где теперь должны были собраться вместе все остальные.
- Останься, - повторила она мягче. - Останься со мной.
Голубые глаза Элены в темноте раскрылись шире, она тоже смотрела вдаль.
Лицо ее было серьезным, задумчивым. Неожиданно она улыбнулась. И затем,
что еще более удивительно, подвинулась ближе и взяла Альенор под руку и
притянула к себе. На секунду Альенор застыла, потом расслабилась и
прижалась к ней. Она попросила общения. Она даже не могла вспомнить, как
давно не просила об этом. Совершенно другой вид интимных отношений. В
последнее время ей казалось, будто внутри нее разрушается нечто жесткое и
твердое. Она ждала этого лета столько лет, что бы оно ни принесло с собой.
Что говорил тот юноша, Дэвин? Насчет того, что им дозволены не только
преходящие желания, если только верить, что заслуживаешь этого. Никто не
говорил ей таких слов за все эти годы после того, как Корнаро из Борсо
погиб, сражаясь с барбадиорами. В то мрачное время его молодая вдова, его
новобрачная, оставшись в высокогорном замке наедине со своим горем и
яростью, вступила на дорогу, которая сделала ее такой, какой она стала.
Он уехал вместе с Алессаном, Дэвин. К этому времени они, наверное, уже
тоже добрались на север. Альенор смотрела вдаль, мысли ее летели, словно
птицы сквозь тьму, через разделяющие их мили, туда, где будет решаться
судьба всех, когда наступит летнее солнцестояние.
Две женщины, темные и светлые волосы которых перемешал ветер, долго
стояли вместе на стене замка, деля между собой тепло, ночь и время
ожидания.
Давно говорят, иногда в насмешку, иногда с изумлением, граничащим с
благоговением, что, по мере того как дни в Сенцио становятся все жарче,
все жарче разгораются и ночные страсти. Гедонистическое самоублажение в
этой северной провинции, благословленной плодородной почвой и мягкой
погодой, вошло в поговорку на Ладони и даже за морями. В Сенцио можно было
получить что угодно, если ты готов за это заплатить. И если готов
сражаться, чтобы это удержать, часто прибавляли посвященные.
К концу весны в тот год можно было ожидать, что нарастание напряжения и
ощутимая угроза войны уменьшат ночную страсть сенцианцев - и бесконечной
череды их гостей - к вину, любовным утехам в разнообразных сочетаниях и
потасовкам в тавернах и на улицах.
Кто-то мог и правда так подумать, но не те, кто знал Сенцио. Собственно
говоря, было даже похоже, что грозные предзнаменования катастрофы - то,
что барбадиоры скопились на границе Феррата, что все больше кораблей
флотилии Играта бросали якорь у острова Фарсаро, у северо-западной
оконечности провинции, - только пришпоривали разнузданность ночей в городе
Сенцио. Здесь не было комендантского часа уже сотни лет. И хотя эмиссары
обоих захватчиков с удобствами расположились в противоположных крыльях так
называемого Губернаторского замка, жители Сенцио продолжали похваляться,
что живут в единственной свободной провинции Ладони.
Эти похвальбы с каждым проходящим днем и с каждой проведенной в
сибаритстве ночью все более превращались в пустой звук, а весь полуостров
готовился к большому пожару.
Перед лицом этого быстро приближающегося вторжения город Сенцио просто
увеличивал и без того маниакальный темп своих ночных развлечений.
Легендарные питейные заведения, такие, как "Красная Перчатка" или
"Тетрарх", каждую ночь были заполнены потеющими, шумными клиентами, где им
подавали крепкие, необоснованно дорогие напитки и поставляли бесконечный
поток доступной плоти, мужской и женской, в лабиринте душных комнатушек
наверху.
Хозяева гостиниц, которые по каким-то причинам не гарантировали
клиентам продажную любовь, вынуждены были предлагать другие приманки. Для
Солинги, хозяина таверны под тем же названием неподалеку от замка, хорошая
еда, приличные вина, пиво и чистые комнаты служили гарантией
существенного, хоть и не роскошного, дохода. Его клиентами были в основном
купцы и торговцы, не склонные участвовать в ночном разврате или, по
крайней мере, есть и спать среди всеобщего разгула. Заведение Солинги
также гордилось тем, что и днем, и ночью, предлагало лучшую музыку,
которую только можно найти в городе.
В данный момент, незадолго до обеда, в один из дней конца весны,
посетители бара и обеденного зала почти полной таверны наслаждались
музыкой странного трио: арфист из Сенцио, игрок на свирели из Астибара и
молодой тенор из Азоли, который, если верить возникшим пару дней назад
слухам, был тем самым певцом, который исчез прошлой осенью после
исполнения ритуальных обрядов на похоронах Сандре д'Астибара.
В ту весну в Сенцио ходило множество разных слухов, но этому мало кто
поверил: невероятно, чтобы такая знаменитость пела в сборной труппе вроде
этой. Но у молодого человека действительно был исключительный голос, и
игра остальных двоих ему не уступала. Солинги ди Сенцио был необычайно
доволен тем, как они повлияли на его прибыль за последнюю неделю.
По правде говоря, Солинги принял бы их на работу и поселил у себя даже
в том случае, если бы они пели не лучше кабанов во время гона. Солинги уже
более десяти лет был другом темноволосого человека, который теперь называл
себя Адриано д'Астибар. Другом, и более чем другом; по случайности, почти
половина всех постояльцев в эту весну были людьми, приехавшими в Сенцио
специально на встречу с этими тремя музыкантами. Солинги держал рот на
замке, разливал вино и пиво, руководил поварами и служанками и каждую ночь
молился Эанне, богине Огней, перед сном, в надежде, что Алессан знает, что
делает.
В тот вечер клиенты, наслаждавшиеся вдохновенным исполнением тенором
баллад Чертандо и отбивающие ритм на стойке бара, были грубо прерваны,
когда входная дверь распахнулась и впустила новую, довольно большую группу
посетителей. Ничего особенного в этом не было, разумеется. Но тут певец
прервал балладу на середине припева и с приветственными криками устремился
к вошедшим, второй музыкант быстро положил свирель и спрыгнул со сцены, а
арфист отставил арфу и тоже пос...
