Гай Гэвриел Кей. Тигана
страница №14
... за злым смехом.- Она действительно бродила по дому, как я погляжу. У тебя такой вид,
будто ты побывал на войне.
Он с усилием выдавил из себя улыбку, но его глаза оставались мрачными,
она это видела даже при свече.
Это ее обеспокоило.
- В чем же тогда дело? - настаивала она с сарказмом. - Ты ее довел до
бессилия и пришел сюда за добавкой? Могу тебе сказать...
- Нет, - поспешно перебил он. - Нет, не в этом дело. Это совсем не то,
Катриана. Это была трудная ночь.
- Судя по твоему виду, трудная, - заметила она, вцепившись руками в
одеяло.
Он упрямо продолжал настаивать:
- Не в этом смысле. Это так странно. Так сложно, думаю, я кое-чему
здесь научился. Думаю...
- Дэвин, мне совсем не хочется выслушивать подробности! - Она
рассердилась на себя за то, что подобные вещи заставляют ее так
нервничать.
- Нет-нет. Не так, хотя да, вначале было так. Но, - он вздохнул, -
по-моему, я узнал кое-что о том, что с нами сделали тираны. Не только
Брандин и не только в Тигане. Альберико тоже. Они оба, и с нами всеми.
- Какое прозрение, - машинально пошутила она. - Наверное, она гораздо
искуснее, чем ты воображал.
Это заставило его замолчать. Он снова откинулся на спинку кресла, и она
больше не видела его лица. В наступившей тишине ее дыхание стало ровнее.
- Прости, - наконец произнесла она. - Я не хотела. Я устала. Сегодня
мне снились плохие сны. Что ты от меня хочешь, Дэвин?
- Не знаю, - ответил он. - Наверное, просто хотел найти друга.
Снова Катриана почувствовала, что ее принуждают, и занервничала. Она
подавила инстинктивное, нервное желание предложить ему пойти и написать
письмо одной из дочерей Ровиго. Но ответила:
- В этом я никогда не была сильна, даже ребенком.
- Я тоже, - ответил он, снова наклоняясь вперед. Он привел волосы в
некое подобие порядка. И сказал: - Но между нами есть нечто большее. Ты
меня иногда ненавидишь.
Она почувствовала, как стукнуло ее сердце.
- Нет нужды обсуждать это, Дэвин. Я тебя не ненавижу.
- Иногда ненавидишь, - настаивал он тем же странным, упрямым тоном. -
Из-за того, что произошло во дворце Сандрени. - Он помолчал и прерывисто
вздохнул. - Потому что я был первым, с кем ты занималась любовью.
Она закрыла глаза. Безуспешно попыталась сделать так, чтобы это
последнее предложение не было произнесено.
- Ты знал?
- Тогда - нет. Потом догадался.
Кусочки еще одной головоломки. Он терпеливо складывал их. Вычислил ее.
Она открыла глаза и мрачно взглянула на него.
- И ты считаешь, что, обсуждая эту интересную тему, мы станем друзьями?
Он вздрогнул.
- Вероятно, нет. Не знаю. Я решил сказать тебе, что хотел бы этого. -
Он помолчал. - Честно, я не знаю, Катриана. Мне очень жаль.
К ее изумлению, ее потрясение и гнев испарились. Она увидела, как он
опять откинулся на спинку без сил, и она сделала то же самое, откинувшись
на деревянное изголовье кровати. Немного подумала, удивляясь собственному
спокойствию.
- Я не испытываю к тебе ненависти, Дэвин, - в конце концов сказала
Катриана. - Правда, не испытываю. Ничего похожего. Это неловкое
воспоминание, не стану отрицать, но не думаю, что оно когда-нибудь мешало
нам в нашем деле. А ведь только это имеет значение, не так ли?
- Наверное, - ответил он. Она не видела его лица. - Если ничто другое
не имеет значения.
- Я хочу сказать, что это правда, то, что я говорила: я никогда не
умела дружить.
- Почему?
Снова кусочки головоломки. Но она ответила:
- Когда была девочкой, не знаю. Может, я стеснялась, может, была
слишком гордой. Я никогда не чувствовала себя своей в нашей деревне, хотя
это был единственный дом, который я знала. Но с тех пор, как Баэрд назвал
мне Тигану, с тех пор, как я услышала это имя, для меня все остальное в
мире перестало существовать. Только Тигана имеет значение.
Она почти слышала, как он это обдумывает.
- Лед - это для смерти и конца, - произнес Дэвин.
Именно эти слова сказала ей Альенор.
Он продолжал:
- Ты же живой человек, Катриана. У тебя есть сердце, жизнь, которую
надо прожить, возможность дружить, даже любить. Почему ты отказываешься от
всего ради одной лишь цели?
И она услышала собственный голос:
- Потому что мой отец никогда не сражался. Он убежал из Тиганы, словно
трус, еще до битвы у реки.
Стоило ей произнести эти слова, как она готова была вырвать свой язык с
корнем.
- О! - вырвалось у Дэвина.
- Ни слова, Дэвин! Не говори ни слова!
Он повиновался, сидел очень тихо, почти невидимый в глубине кресла.
Внезапно Катриана задула свечу; теперь ей не хотелось света. А потом,
благодаря темноте и благодаря его послушному молчанию, она постепенно
сумела овладеть собой. Пройти мимо этого мгновения и не заплакать. Это
отняло много времени в темноте, но в конце концов она смогла сделать
глубокий, ровный вдох и поняла, что все в порядке.
- Спасибо, - произнесла она, не совсем понимая, за что благодарит его.
Больше всего за молчание.
Ответа не последовало. Она подождала мгновение, потом тихо окликнула
его по имени. Снова никакого ответа. Она прислушалась, потом различила его
мерное, сонное дыхание.
У Катрианы хватило чувства юмора, чтобы осознать иронию случившегося.
Но у него явно была трудная ночь, и не только в очевидном смысле слова.
Она подумала, не разбудить ли его и отослать обратно в его комнату.
Если их увидят выходящими отсюда вместе утром, это, несомненно, вызовет
удивление. Но Катриана обнаружила, что ей все равно. Она также поняла, что
придает меньшее значение, чем ожидала, тому, что он узнал о ней одну
правду и догадался о другой. Правду об ее отце, но больше о ней самой. Она
удивилась, почему это ее почти совсем не беспокоит.
Она подумала, не накрыть ли его одним из одеял, но удержалась.
Почему-то ей не хотелось, чтобы он проснулся утром и понял, что это
сделала она. Так поступили бы дочери Ровиго, а не она. Или нет: младшая
дочь к этому моменту уже затащила бы его к себе в постель и в себя,
невзирая на странное настроение и упадок сил. Старшая? Она бы с волшебной
скоростью соткала новый плед и укутала им Дэвина, прикрепив к нему записку
с данными об овце, которая дала шерсть, и историей выбранного ею узора.
Катриана улыбнулась в темноте и устроилась поудобнее в кровати. Ее
беспокойство прошло, и больше ей ничего не снилось. Когда она проснулась,
едва рассвело. Дэвин уже ушел. И она лишь потом узнала, как далеко.
11
Элена стояла у открытой двери дома Маттио, глядя вдоль темной дороги в
сторону рва и поднятого моста через ров. В окнах замка Борсо одна за
другой мигали и гасли свечи. Мимо нее в дом то и дело проходили люди,
обменивались с ней лишь коротким приветствием или кивком головы или вообще
обходились без приветствия. Им предстояло сражение этой ночью, и каждый
пришедший это знал.
Из деревни за ее спиной не доносилось ни звука, не горел ни один
огонек. Все свечи были давно задуты, камины погашены, окна закрыты
ставнями, даже щели под дверьми заткнуты тряпками или половиками. Все
знали, что в первую из ночей Поста по земле бродят мертвецы.
И в доме у нее за спиной было тихо, хотя к этому времени тут, на краю
деревни, собралось уже человек пятнадцать-двадцать. Элена не знала,
сколько еще Ходоков присоединится к ним здесь или позднее, на месте
встречи; знала лишь, что их будет слишком мало. В прошлом году их уже не
хватало, и в позапрошлом, и они проиграли те битвы с большими потерями.
Дни Поста убивали Ходоков быстрее, чем такие молодые, как Элена, вырастали
на смену. Вот почему они каждую весну терпели поражение и почему почти
наверняка проиграют битву сегодня.
Ночь стояла звездная, на небе сияла лишь одна луна - белый полумесяц
убывающей Видомни. И еще было холодно здесь, в горах, в самом начале
весны. Элена обхватила себя руками, взявшись ладонями за локти. Всего
через несколько часов, когда начнется сражение, небо будет другим, и ночь
будет чувствоваться совсем по-другому. Вошла Каренна, одарила ее быстрой,
теплой улыбкой, но не остановилась, чтобы поговорить. Сейчас не время для
разговоров. Элена тревожилась за Каренну: она всего две недели назад
родила ребенка. Ей еще слишком рано участвовать. Но она необходима, все
они необходимы, и сражение ночи Поста невозможно отложить ради одного
мужчины или женщины, ради чего бы то ни было, происходящего в дневном
мире.
Она кивнула в ответ на приветствие пары, которую не знала. Они вошли
вслед за Каренной в дом. Их одежда запылилась: возможно, они пришли
издалека, с востока, приурочив свой приход к тому часу, когда закрывают
окна и двери после захода солнца, и в деревне, и во всех одиноких хуторах
среди ночных полей.
Элена знала, что за всеми этими дверьми и окнами жители южных предгорий
ждут наступления темноты и молятся.
Молятся о дожде и солнце, о том, чтобы земля была плодородной весной и
летом, чтобы осень принесла богатый урожай. Чтобы ростки пшеницы и
кукурузы проклюнулись из влажной, черной, щедрой почвы, пустили корни и
поднялись, пожелтели и наполнились обещанной зрелостью. Молятся, хотя
ничего не знают в своих закупоренных темных домах о том, что в
действительности должно произойти сегодня ночью, чтобы Ходоки сохранили
поля, урожай, пришли на помощь в трудную минуту и спасли им всем жизнь.
Элена инстинктивно подняла руку и потрогала маленькое украшение из
кожи, висящее у нее на шее. Украшение, в котором хранился сморщенный
обрывок "сорочки", в которой она родилась, как и все остальные Ходоки,
появившиеся на свет в прозрачной оболочке, что, как утверждало поверье,
означало жизнь, благословленную Триадой.
Здесь, на далеких южных границах полуострова, в этих диких краях у
подножия гор, существовали другие учения, другое знание. Здесь древние
обряды уходили глубже, дальше в прошлое, передавались из рук в руки, из
уст в уста от своего зарождения много веков назад. В горах Чертандо
ребенка, родившегося в "сорочке", не считали убереженным от гибели в море
и не полагали наивно обреченным на богатство.
Он был отмечен для участия в битве.
В этой битве, которая происходит каждый год в первую ночь Поста,
знаменующую начало весны и начало всего года. Она происходит в полях и за
поля, за еще не взошедшие ростки, которые были надеждой и жизнью, за
обещание обновления земли. Они сражаются в этой битве за тех, кто живет в
больших городах, отрезанные от правды земли, не ведающие о подобных вещах,
и за всех здешних обитателей Чертандо, спрятавшихся за своими стенами,
которые умеют лишь молиться и бояться ночных звуков, которые, возможно,
издают воскресшие мертвецы.
Кто-то тронул Элену за плечо. Она обернулась и встретила вопросительный
взгляд Маттио. Элена покачала головой и одной рукой отбросила за спину
волосы.
- Пока ничего, - сказала она.
Маттио молчал, но в бледном лунном свете его глаза мрачно горели над
пышной черной бородой. Он сжал ее плечо, больше по привычке подбадривать,
потом снова вернулся в дом.
Элена смотрела, как он уходит тяжелой поступью, надежный, все умеющий.
Через открытую дверь она увидела, как он снова сел за длинный деревянный
стол напротив Донара. Она несколько секунд смотрела на них обоих и думала
о Верзаре, о любви и желании.
Потом она снова отвернулась и стала смотреть в ночь, в сторону мрачной
громады замка, в тени которого провела всю свою жизнь. Неожиданно она
почувствовала себя старой, гораздо старше своих лет. У нее двое маленьких
детей, которые сегодня ночевали у ее матери и отца, в одном из этих
запертых домов, где не горит огонь. А муж ее спит на погребальном поле -
одна из многих жертв ужасной прошлогодней битвы, когда число Иных,
казалось, во много раз возросло, как никогда прежде, и они злобно
торжествовали победу.
Верзар умер через несколько дней после их поражения, как умирали все
жертвы ночных боев.
Те, которых в битвах ночи Поста коснулась смерть, не погибали на поле.
Они чувствовали это холодное, последнее прикосновение к своей душе -
словно ледяной палец у сердца, как сказал ей Верзар, - приходили домой,
спали, просыпались и ходили еще день, или неделю, или месяц, а потом
уступали той силе, которая забирала их к себе.
На севере, в городах, верили в последние Врата Мориан, страстно желали
добиться ее милости и оказаться в ее темных Чертогах. Верили в
заступничество жрецов, полученное с помощью свечей и слез.
Рожденные в "сорочке" в южных горах, те, кто сражался в битвах дней
Поста и видел Иных, приходивших сражаться с ними, в это не верили.
Конечно, они не были настолько глупы, чтобы отрицать существование
Мориан, богини Врат, или Эанны, или Адаона. Только они знали, что есть
силы более древние и темные, чем Триада, силы, власть которых
распространяется за пределы этого полуострова, даже за пределы самого
этого мира, с его двумя лунами и солнцем, как однажды сказал ей Донар. Раз
в год Ночные Ходоки Чертандо имели возможность - вынуждены были - под
чужим небом убедиться в истинности этого утверждения.
Элена вздрогнула. Сегодня ночью многих отметит смерть, она это знала,
и, значит, меньше останется для битвы на следующий год, и еще меньше на
следующий. А чем это закончится, она не ведала. Ей было двадцать два года,
она была вдовой с двумя детьми и дочерью колесного мастера из горного
края. И еще она была ребенком, родившимся в "сорочке" Ночных Ходоков, в
такое время, когда все битвы, год за годом, заканчивались поражением.
Все знали, что она лучше всех видит в темноте, и поэтому Маттио
поставил ее здесь, у двери, следить за дорогой в ожидании того, кто, как
сказал Донар, возможно, придет.
Сезон выдался сухим: крепостной ров, как он и ожидал, обмелел.
Когда-то, давным-давно, лордам замка Борсо нравилось заселять свои рвы
созданиями, которые могли убить человека. Но Баэрд ничего такого не ожидал
встретить; те времена давно миновали.
Он перешел ров вброд, погрузившись до бедер, под высокими звездами и
при слабом свете Видомни. Было холодно, но его уже много лет не волновала
погода. Как не беспокоило его и то, что он бродит в ночь Поста. За долгие
годы это уже стало его собственным ритуалом: он знал, что по всей Ладони
соблюдаются священные дни и люди ждут в тишине и темноте за стенами своих
домов, и это давало ему то глубокое ощущение одиночества, в котором
нуждалась его душа. Его неодолимо влекло к этому ощущению, когда он
двигался по затаившему дыхание миру, который словно лежал, скорчившись, в
первобытной тишине под звездами, и ни один огонек, созданный смертным, не
бросал отблеск на небо. Горели лишь те огни, которые боги Триады сотворили
сами с помощью небесной молнии.
Если в ночи действительно бродили призраки и духи, ему хотелось их
увидеть. Если мертвые из прошлого ходили по земле, ему хотелось попросить
у них прощения.
Его собственная боль была вызвана картинками прошлого, которые не
отпускали его. Исчезнувшая безмятежность, светлый мрамор под лунным
светом, таким, как этот; изящные портики, построенные с такой гармонией,
что можно потратить целую жизнь на ее изучение и понимание; тихие
разговоры, услышанные и почти что понятые засыпающим в соседней комнате
ребенком; уверенный смех, затем свет утреннего солнца в знакомом дворике и
твердая, сильная рука скульптора на его плече. Рука отца.
Потом огонь, кровь и пепел на ветру, покрасневшее полуденное солнце.
Дым и смерть, разбитый на осколки мрамор, голова бога, летящая по
воздуху, потом падающая на опаленную землю, словно булыжник, потом
безжалостно растертая в пыль, в тонкий песок. Как песок тех пляжей, по
которым он позже в тот год бродил в темноте, бесконечных и бессмысленных,
тянущихся вдоль холодного, равнодушного моря.
Такими были мрачные видения, спутники его ночей, эти и другие, без
конца, на протяжении почти девятнадцати лет. Он нес на себе, словно тащил
телегу вместо лошади, словно круглый камень в сердце, образы своего
народа, его разрушенного мира, его уничтоженного имени. Поистине
уничтоженного: звук его уплывал с годами все дальше от мира людей, подобно
отливной волне, убегающей прочь от берега в серые часы зимнего рассвета.
Очень похоже на отлив, но все же не отлив, потому что отливы сменяются
приливами.
Он научился жить с этими картинками, ибо у него не было выбора, разве
только сдаться. Умереть. Или уйти в безумие, как его мать. Он мерил себя
своими горестями; знал их так же хорошо, как другие люди знают форму своих
ладоней.
Но одно воспоминание, которое могло заставить его бодрствовать, могло
полностью изгнать из покоев сна и лишить отдыха, могло прогнать его из-под
крыши, как тогда, в разрушенном городе, не имело отношения ко всему
остальному. Это не было ни воспоминание о погибшем великолепии, ни картины
смерти и потери, а воспоминание о любви среди того пепла и руин.
При воспоминании о весне и лете вместе с Дианорой, с его сестрой, его
крепостные стены рушились в темноте.
И тогда Баэрд уходил в ночь, бродил по Ладони под двумя лунами, под
одной луной, или под одними звездами. Среди поросших вереском холмов
Феррата, или спелых виноградных лоз осеннего Астибара или Сенцио, вдоль
укутанных снегом склонов Тригии, или здесь, в ночь Поста, в начале весны в
горах.
Он уходил и бродил в окутавшей его темноте, вдыхал запах земли,
чувствовал почву под ногами, слушал голос зимнего ветра, ощущал вкус
винограда или освещенной луной воды, лежал без движения в ветвях лесного
дерева и наблюдал за охотой ночных хищников. И очень редко, если его
подкарауливал разбойник или наемник, Баэрд убивал. Он становился еще одним
воплощением ночного хищника, осторожного и быстро исчезающего. Еще одной
разновидностью призрака, так как часть его умерла вместе с погибшими у
реки Дейзы.
В любом уголке Ладони, кроме собственной провинции, которая исчезла, он
поступал так год за годом, познавая значение ночи в этом лесу и на том
поле, возле этой темной реки или на том горном хребте, все время стремясь
найти освобождение в прошлом или внутри себя, в котором ему снова и снова
отказывали.
Он бывал здесь, в горах, много раз в такие же ночи Поста. Они с
Алессаном давно уже были вместе, и многое связывало их с Альенор из замка
Борсо, и была еще другая, более важная причина, почему они приезжали на
юг, к горам, в начале каждого второго года. Он вспомнил о новостях с
запада. Вспомнил выражение лица Алессана, читающего письмо Данолеона, и
сердце его почуяло беду. Но это дело завтрашнего дня, и это бремя больше
Алессана, чем его, как бы ему ни хотелось - а ему всегда этого хотелось -
облегчить для него или разделить с ним этот груз.
Эта ночь принадлежала ему, и она звала его. Один в темноте, но рука об
руку с мечтой о Дианоре, он зашагал прочь от замка. Раньше он всегда ходил
на запад от Борсо, а потом сворачивал на юг, по дуге поднимаясь в гору у
перевала Брачио. Но в эту ночь, по неизвестной ему причине, ноги понесли
его в другую сторону, на юго-восток. Они понесли его вдоль дороги к краю
деревни, которая лежала под стенами замка, и там, когда он проходил мимо
дома, дверь которого неожиданно оказалась открытой, Баэрд увидел
светловолосую женщину, стоящую в лунном свете, словно она ждала его, и
остановился.
Маттио сидел у стола и сопротивлялся искушению еще раз пересчитать
людей, пытался сделать вид, что все настолько нормально, насколько это
возможно в ночь перед сражением. Он услышал, как Элена позвала его и
Донара. Голос ее звучал мягко, как всегда, но он уже много лет обостренно
чувствовал все оттенки ее настроения. Еще когда был жив бедный Верзар.
Он взглянул через стол на Донара, но старик уже взял свои костыли и
заковылял на одной ноге к двери. Маттио последовал за ним. Остальные
смотрели на них с тревогой и страхом. Маттио заставил себя ободряюще
улыбнуться. Каренна поймала его взгляд и заговорила успокаивающим голосом
с несколькими наиболее встревоженными людьми.
Маттио сам вовсе не был спокоен, когда вышел из дома вслед за Донаром и
увидел, что пришел какой-то человек. Темноволосый, с аккуратной бородкой,
среднего роста мужчина неподвижно стоял рядом с Эленой, переводил взгляд с
нее на них двоих и молчал. У него за спиной, на тригийский манер, висел
меч в ножнах.
Маттио посмотрел на Донара, лицо которого оставалось бесстрастным.
Несмотря на весь свой опыт сражений в ночь Поста и на дар Донара, он не
смог побороть дрожь.
- Кто-нибудь может прийти, - сказал вчера их одноногий вожак.
И вот кто-то действительно стоит здесь, в лунном свете, за час до
начала битвы. Маттио взглянул на Элену: она не сводила глаз с незнакомца.
Элена стояла очень прямо, неподвижно, обхватив руками себя за локти, изо
всех сил пытаясь скрыть свой страх и изумление. Но Маттио долгие годы
наблюдал за ней и видел, что дышит она неглубоко и часто. Он любил ее за
эту неподвижность и за желание скрыть страх.
Он снова взглянул на Донара, потом шагнул вперед, протягивая незнакомцу
открытые ладони обеих рук. И спокойно произнес:
- Добро пожаловать, хотя в эту ночь нельзя выходить из дома.
Человек кивнул. Он широко расставил ноги и крепко упирался ими в землю.
Похоже, он умел пользоваться своим мечом.
- Насколько я разбираюсь в обычаях гор, в эту ночь также нельзя держать
открытыми двери и окна, - ответил он.
- С чего это ты решил, что разбираешься в обычаях гор? - спросил
Маттио. Слишком поспешно.
Элена все смотрела на этого человека. На ее лице застыло странное
выражение.
Подойдя поближе к ней, Маттио понял, что уже видел раньше этого
мужчину. Он был одним из тех, кто несколько раз приезжал в замок леди.
Музыкант, насколько он помнил, или купец. Один из тех безземельных,
которые без конца ездили по дорогам Ладони. Его радость, вспыхнувшая было
при виде меча, несколько угасла.
Незнакомец не ответил на резкое замечание. Казалось, насколько можно
было судить при лунном свете, он обдумывает эти слова. Затем, к удивлению
Маттио, сказал:
- Прошу прощения. Если я нарушил по невежеству какой-то обычай,
простите меня. У меня есть свои причины бродить сегодня. Сейчас я уйду и
оставлю вас в покое.
И действительно повернулся, явно намереваясь уйти.
- Нет! - страстно воскликнула Элена.
И в тот же момент впервые заговорил Донар.
- Сегодня ночью покоя не будет, - произнес он низким голосом, которому
они все так доверяли. - И ты ничего не нарушил. Я предвидел, что
кто-нибудь придет сегодня по этой дороге. Элена тебя высматривала.
Незнакомец снова обернулся. Его глаза раскрылись шире в темноте, и в
них появилось новое, более холодное, более оценивающее выражение.
- Придет для чего? - спросил он.
Воцарилось молчание. Донар передвинул костыли и качнулся вперед. Элена
отодвинулась в сторону, и он встал прямо напротив незнакомца. Маттио
взглянул на нее; ее волосы падали на одно плечо, в лунном свете они
напоминали белое золото. Она все не отводила глаз от темноволосого
человека.
А тот в упор смотрел на Донара.
- Придет для чего? - повторил он довольно мягко.
Донар все еще колебался, и в этот момент Маттио понял, испытав
потрясение, что мельник, их старейшина, боится. Маттио затошнило от
страха, потому что он понял, что сейчас сделает Донар.
И Донар это сделал. Он выдал их человеку с севера.
- Мы - Ночные Ходоки Чертандо, - произнес он недрогнувшим, низким
голосом. - А сегодня - первая ночь весеннего Поста. Это наша ночь. Я
должен спросить тебя: где бы ты ни был рожден, была ли какая-нибудь
примета, не говорила ли повитуха, принимавшая роды, о некоем
благословении? - И он медленно сунул руку за пазуху и вытащил кожаный
мешочек, висящий там, где хранилась "сорочка", отметившая его при
рождении.
Краем глаза Маттио видел, как Элена прикусила губу. Он посмотрел на
незнакомца, который пытался осознать сказанное Донаром, и начал
прикидывать, есть ли у него шанс убить этого человека, если до этого
дойдет.
На этот раз молчание затянулось. Приглушенные звуки из домика за их
спиной казались громкими. Теперь глаза темноволосого человека широко
раскрылись, он высоко поднял голову. Маттио видел, что тот взвешивает
смысл только что открывшейся ему тайны.
Затем, по-прежнему молча, незнакомец поднес руку к горлу, достал из-под
рубахи и показал всем троим при свете звезд и луны маленький кожаный
мешочек, висящий у него на шее. Маттио услышал тихий звук, выдох, и с
опозданием понял, что это его собственный выдох.
- Хвала земле! - прошептала Элена, не в силах сдержаться. Она закрыла
глаза.
- Земле и всему, что произрастает из нее и возвращается в нее, -
прибавил Донар. Как ни удивительно, но его голос дрожал.
Они предоставили закончить Маттио.
- Возвращается, чтобы снова произрастать, и круговороту этому нет
конца, - произнес он, глядя на незнакомца, на его мешочек, почти такой же,
как у самого Маттио, у Элены, у Донара, такой же, какой носили они все,
все до единого.
И только после этих слов заклинания, произнесенных поочередно тремя
людьми, Баэрд наконец понял, с чем он столкнулся.
Двести лет назад, во времена бесконечных эпидемий чумы, недородов,
насилия и кровопролития, здесь, на юге, пустила корни ересь Карлози. Из
горных районов она начала распространяться по всей Ладони, разрастаясь и
завоевывая сторонников с пугающей быстротой. Против основного постулата
Карлози, что боги Триады всего лишь младшее поколение богов, подчиняющееся
более древним и темным силам и действующее от их имени, объединенным
фронтом выступили все жрецы Ладони.
Столкнувшись с редким и полным единством жречества, охваченные паникой
после десяти лет чумы и голода, герцоги, Великие герцоги и даже принц
Тиганы сочли, что у них нет выбора. Сторонников Карлози выслеживали,
пытали и казнили на всем полуострове, всеми возможными способами,
принятыми в провинциях в те времена.
Времена насилия и крови. Двести лет тому назад.
А теперь он стоит здесь и показывает кожаный мешочек с "сорочкой", в
которой родился, и разговаривает с тремя людьми, которые только что
объявили себя последователями Карлози.
И более того. Ночные Ходоки, сказал одноногий. Передовой отряд, тайная
армия секты. Их отбирали по какому-то никому не известному принципу. Но
теперь он знал, они ему показали. Баэрду пришло в голову, что теперь он в
опасности, если ему доверили такое знание, и действительно - крупный
бородатый человек держался настороженно, словно готовился к схватке.
Зато женщина, которая караулила у двери, плакала. Она была очень
красива, не такой красотой, как у Альенор, каждое движение которой, каждое
слово свидетельствовали о скрытой в ней натуре дикой кошки. А эта женщина
была слишком юной, слишком застенчивой, он не мог заставить себя поверить,
что в ней таится угроза. Ведь она плакала. И все трое произнесли слова
благодарности, хвалы. Инстинкты Баэрда не предупреждали его о
непосредственной опасности. Он медленно расслабил мышцы. И сказал:
- Так что вы хотите мне сообщить?
Элена вытерла слезы со щек. Она снова посмотрела на незнакомца,
впитывая его аккуратную, спокойную силу, его реальность, сам невероятный
факт его присутствия. С трудом глотнула, болезненно ощущая стремительное
биение своего сердца, пытаясь уйти от того мгновения, когда этот человек
возник из ночной темноты и остановился перед ней. А потом в течение долгих
секунд они смотрели друг на друга при лунном свете, и она, повинуясь
порыву, прикоснулась к его руке, чтобы удостовериться, что он настоящий. И
лишь потом позвала Маттио и Донара. Казалось, с ней происходит что-то
странное. Она заставила себя прислушаться к тому, что говорит Донар.
- То, что я тебе сказал сейчас, дает тебе власть над жизнью и смертью
многих людей, - тихо произнес тот. - Потому что жрецы все еще хотят
уничтожить нас, а тиран Астибара в подобных делах заодно со жрецами.
Думаю, тебе это известно.
- Известно, - повторил темноволосый человек так же тихо. - Почему вы
мне доверились?
- Потому что сегодня - ночь битвы, - ответил Донар. - Сегодня я поведу
Ночных Ходоков на войну, а вчера на закате я уснул, и мне приснилось, что
к нам придет незнакомец. Я научился доверять своим снам, хотя не знаю
заранее, когда они меня посетят.
Элена увидела, как незнакомец кивнул, спокойно, невозмутимо, принимая
сказанное так же легко, как принял ее присутствие на дороге. Она видела,
как под его рубахой бугрятся твердые мускулы и что он держится как
человек, которому знакомы сражения. Ей почудилась на его лице печаль, но
было слишком темно, чтобы утверждать наверняка, и она упрекнула себя за
то, что позволила разыграться воображению в такое время.
С другой стороны, он бродил в одиночестве в ночь Поста. Люди, у которых
нет собственного горя, никогда этого не делают, в этом Элена была уверена.
Интересно, откуда он. Но она боялась спросить.
- Значит, ты командир этого отряда? - спросил Баэрд у Донара.
- Да, - резко вмешался Маттио. - И советую тебе не обращать внимания на
его увечье.
Судя по его вызывающему тону, он неверно понял вопрос. Элена знала, как
он старается оберегать Донара; за это она уважала его больше всего. Но
момент был слишком важным, слишком значительным, чтобы допустить неверное
понимание. Она повернулась к нему и настойчиво покачала головой.
- Маттио! - начала она, но Донар уже положил руку на рукав кузнеца, и в
это мгновение незнакомец впервые улыбнулся.
- Ты увидел обиду там, где она не подразумевалась, - сказал он. - Я
знал других, так же искалеченных, и даже хуже, которые возглавляли армии и
правили людьми. Я всего лишь хочу сориентироваться. Для меня здесь темнота
гуще, чем для вас.
Маттио открыл было рот, потом закрыл. Неловко пожал плечами и развел
руками, словно извиняясь. Ответил Донар.
- Я - старейшина Ходоков, - сказал он. - И поэтому мне предстоит
командовать битвой, с помощью Маттио. Но ты должен знать, что сражение,
которое предстоит нам сегодня ночью, не похоже ни на одну из известных
тебе битв. Когда мы снова выйдем из этого дома, то небо над нами будет
совершенно другим, не тем, которое сейчас. И под тем небом, в том
колдовском мире призраков и теней, немногие из нас сохранят свою
внешность.
Темноволосый человек впервые беспокойно переступил с ноги на ногу. Он
опустил взгляд почти неохотно и посмотрел на руки Донара.
Донар улыбнулся и вытянул вперед левую руку с пятью широко
расставленными пальцами.
- Я не чародей, - мягко сказал он. - Здесь присутствует магия, да,
только мы входим в нее, и мы отмечены для нее, но мы ее не создаем. Это не
колдовство.
Незнакомец кивнул. Затем сказал с осторожной учтивостью:
- Я вижу. Не понимаю, но могу лишь предположить, что ты рассказываешь
мне все это с какой-то целью. Не скажешь ли, с какой именно?
И тут Донар наконец сказал:
- Потому что мы хотели бы попросить тебя помочь в сегодняшней битве.
В наступившем молчании заговорил Маттио, и Элена поняла, что ему
пришлось проглотить собственную гордость, чтобы произнести:
- Мы в ней нуждаемся. Очень нуждаемся.
- С кем у вас бой? - спросил незнакомец.
- Мы называем их Иные, - ответила сама Элена, так как и Донар, и Маттио
молчали. - Год за годом они приходят к нам. Поколение за поколением.
- Они приходят, чтобы вытаптывать поля и губить ростки, а с ними и весь
урожай, - сказал Донар. - Двести лет Ночные Ходоки Чертандо сражаются с
ними в эту ночь Поста, и все это время нам удавалось их сдерживать. Они
наступают на нас с запада.
- Вот уже двадцать лет, однако, - прибавил Маттио, - нам приходится все
труднее. А в последние три года мы терпели жестокие поражения. Многие из
нас погибли. И засухи в Чертандо стали более суровыми; ты знаешь об этом и
об эпидемиях чумы. Они...
Но незнакомец внезапно вскинул руку, резким, неожиданным жестом.
- Почти двадцать лет? И с запада? - резко спросил он. Сделал шаг вперед
и повернулся к Донару. - Почти двадцать лет тому назад пришли тираны. А
Брандин Игратский высадился на западе.
Донар в упор смотрел на него, опираясь на костыли.
- Это правда, - сказал он, - и это приходило в голову некоторым из нас,
но я не считаю, что это имеет какое-то значение. Наши сражения в эту ночь
каждый год выходят далеко за рамки повседневных забот, и не важно, кто
правит Ладонью при жизни данного поколения, и как именно правит, и откуда
они пришли.
- Но все же... - начал незнакомец.
- Но все же, - кивнул Донар, - за этим скрывается тайна, разгадать
которую не в моей власти. Если ты различаешь здесь систему, которой я не
вижу, кто я такой, чтобы подвергать ее сомнению или отрицать такую
возможность? - Он поднял руку и прикоснулся к мешочку на шее. - Ты носишь
метку, как и все мы, и я видел во сне, что ты пришел к нам. Кроме этого, у
нас нет никаких прав на твою помощь, совсем никаких, и должен тебе
сказать, что на полях нас ждет смерть, когда придут Иные. Но могу также
сказать тебе, что наши сражения важны не только для этих полей, не только
для Чертандо и даже, как мне кажется, не только для полуострова Ладони. Ты
пойдешь сражаться вместе с нами сегодня?
Незнакомец долго молчал. Он отвернулся и снова посмотрел вверх, на
тонкий серп луны и звезды, но у Элены возникло ощущение, что на самом деле
он смотрит внутрь себя, а не на огни вверху.
- Прошу тебя, - услышала она свой голос. - Пожалуйста, пойдем с нами.
Он не подал виду, что слышал ее. Когда он снова повернулся к ним, то
опять посмотрел на Донара.
- Я мало в этом разбираюсь. У меня впереди собственные сражения, и есть
люди, которым я поклялся в верности, но я не чувствую в вас зла, и, по
правде говоря, мне бы хотелось самому взглянуть на этих Иных. Если тебе
приснился мой приход сюда, пусть твой сон руководит моими поступками.
А потом, сквозь слезы, навернувшиеся на глаза, Элена увидела, что он
повернулся к ней.
- Я пойду с вами, - ровным голосом сказал он без улыбки, и глаза его
оставались мрачными. - Я буду сражаться с вами сегодня ночью. Меня зовут
Баэрд.
Значит, он все же ее услышал.
Элена стояла, вытянувшись в струнку, стараясь справиться со слезами. В
ней бушевали чувства, ужасный хаос чувств, и среди этого хаоса Элене
показалось, что она слышит звук, словно в ее душе звенит одна нота. Маттио
что-то сказал, но она не расслышала. Она смотрела на этого незнакомца и
понимала, встретившись с ним взглядом, что она оказалась права, что
инстинкты ее не обманули. В нем была такая глубокая печаль, что она не
могла укрыться от глаз ни одного мужчины, ни одной женщины, у которых есть
глаза, даже ночью и в тени.
Она отвела взгляд, потом на мгновение крепко зажмурилась, пытаясь
оставить себе хотя бы частицу своего сердца, прежде чем все оно целиком
погрузится в магию и чудеса этой ночи. "Ох, Верзар, - подумала она. - Ох,
мой мертвый возлюбленный".
Элена снова открыла глаза и осторожно вдохнула.
- Меня зовут Элена, - сказала она. - Входи и познакомься с остальными.
- Да, - ворчливым тоном поддержал Маттио, - пойдем с нами, Баэрд. Добро
пожаловать в мой дом.
На этот раз она услышала в его голосе обиду, хотя он пытался ее скрыть.
Она внутренне вздрогнула, он ей нравился, нравились его сила и его
щедрость, и ей очень не хотелось причинить ему боль. Но порывы ее души
едва ли удалось бы погасить даже при свете дня.
Кроме того, у нее уже возникли серьезные сомнения, когда они вчетвером
повернулись ко входу, принесет ли ей радость то, что с ней только что
произошло. Принесет ли ей радость этот незнакомец, который пришел к ней из
темноты в ответ на сон Донара или вызванный этим сном.
Баэрд посмотрел на чашку, которую женщина по имени Каренна только что
дала ему в руки. Чаша была сделана из некрашеной глины, шершавая на ощупь,
треснувшая с одного края. Он перевел взгляд с Каренны на Донара, старого
калеку - старейшину, как они его называли, - потом на бородатого мужчину,
потом на вторую девушку, Элену. Когда она на него смотрела, ее лицо
странно светилось, даже в полумраке этого дома, и он отвернулся: это было
нечто - может быть, единственное, - с чем он не мог справиться. Ни сейчас,
а возможно, и никогда в жизни. Он окинул взглядом собравшихся. Их было
семнадцать. Девять мужчин, восемь женщин, все держали в руках чашки и
ждали его. На месте встречи будут ждать другие, сказал Маттио. Сколько
еще, они не знали.
Баэрд знал, что поступает безрассудно. Его увлекли за собой власть ночи
Поста, сбывшийся сон Донара и то, что его ждали. И, если быть честным
перед самим собой, выражение глаз Элены, когда он подошел к ней. Это было
искушением судьбы, он редко так поступал.
Но сейчас он поступал именно так или собирался поступить. Он подумал об
Алессане: сколько раз он упрекал его или подшучивал над принцем, его
братом по духу, за то, что тот позволял любви к музыке увлечь его на
опасную тропу. Что сказал бы Алессан теперь или острая на язык Катриана?
Или Дэвин? Нет, Дэвин ничего бы не сказал: он бы наблюдал, внимательно и
сосредоточенно, и сделал бы собственные выводы в свое время. А Сандре
обозвал бы его дураком.
Возможно, так и есть. Но что-то глубоко в его душе отозвалось на
произнесенные Донаром слова. Он носил свою "сорочку" в кожаном мешочке всю
жизнь - мелкое, тривиальное суеверие. Оберег, не дающий утонуть, так ему
сказали, когда он еще был ребенком. Но здесь это значило нечто большее, и
чашка, которую он держал в руках, означала признание им этого факта.
"Почти двадцать лет", - сказал Маттио.
"Иные с запада", - сказал Донар.
Это может почти ничего не значить, или значить очень много, или вообще
ничего, или все.
Он взглянул на женщину, Элену, и выпил содержимое чашки до дна.
Напиток оказался горьким, убийственно горьким. На какое-то мгновение
его охватила паника, иррациональный страх, он подумал, что погиб, его
отравили, он стал кровавым жертвоприношением в каком-то неведомом весеннем
обряде последователей Карлози.
Потом увидел гримасу отвращения на лице Каренны, когда та выпила свою
чашку, и как Маттио передернулся от мерзкого вкуса, и паника прошла.
Длинный стол убрали - сняли крышку с козел. В комнате расставили
лежанки, чтобы они могли лечь. Элена подошла к нему и жестом показала на
одну из них. Было бы невежливо отказаться. Он прошел с ней к одной из стен
и лег туда, куда она ему указала. Она молча села на стоящую рядом лежанку.
Баэрд подумал о сестре, перед его взором возникла ясная картинка, как
они с Дианорой идут, взявшись за руки, по темной и тихой дороге, только
они вдвоем в целом мире.
Мельник Донар сел на лежанку по другую сторону от Баэрда. Он прислонил
костыли к стене и лег на матрас.
- Оставь свой меч здесь, - сказал он. Баэрд поднял брови. Донар
загадочно улыбнулся невеселой улыбкой. - Там, куда мы отправимся, он
бесполезен. Мы найдем оружие в полях.
Баэрд еще секунду поколебался; потом, осознавая еще большее
безрассудство, мистическое безумие, которое не мог объяснить, снял через
голову ножны и положил их у стены рядом с костылями Донара.
- Закрой глаза, - услышал он рядом с собой голос Элены. - Так легче. -
Ее голос казался странно далеким. То, что он выпил, начинало действовать.
- Это похоже на сон, - продолжала она, - но это будет не сон. Пусть земля
дарует нам свою милость, а небо - свет.
Это было последнее, что услышал Баэрд.
Это был не сон. Чем бы это ни было, но не сном, так как никакой сон не
мог быть настолько живым, никакой ветер во сне так не обжигал бы лицо.
Он стоял в открытом поле, широком, вспаханном и темном, пахнущем
весенней почвой, и совсем не помнил, как здесь очутился. Вместе с ним в
поле находилось много людей - сотни две, или больше, - и он никого из них
тоже не помнил. Наверное, они пришли из других деревень горной страны,
собравшись в других домах, похожих на дом Маттио.
Освещение было странным. Он посмотрел вверх.
И увидел, что луна в небе круглая, большая и полная, и она была
зеленой, как первая золотисто-зеленая трава весной. Она ярко сияла среди
звезд, образующих созвездия, которых он никогда не видел. Он круто
обернулся, у него закружилась голова, он потерял ориентацию, сердце его
сильно билось, он искал на небе знакомые очертания. Посмотрел на юг, туда,
где должны были возвышаться горы, но, сколько хватало глаз, в зеленом
свете видны были лишь ровные поля, уходящие к горизонту, некоторые
вспаханные, некоторые полные созревших летних колосьев, хотя ведь сейчас
должна быть весна. Никаких гор. Никаких заснеженных пиков, перевала Брачио
с Квилеей за ним. Он повернулся в другую сторону. Никакого замка Борсо ни
на севере, ни на востоке. Или на западе?
Запад. С внезапным дурным предчувствием он повернулся и взглянул туда.
Низкие холмы поднимались и опускались бесконечной чередой. И Баэрд увидел,
что на этих холмах не растут ни деревья, ни трава, ни цветы, ни кустарник,
они стоят голые, пустые, безжизненные.
- Да, посмотри туда, - произнес у него за спиной низкий голос Донара, -
и ты поймешь, почему мы здесь. Если мы проиграем сегодня сражение, поле,
на котором мы стоим, на следующий год, когда мы вернемся, будет столь же
безжизненным, как и те холмы. Теперь Иные спустились на эти плодородные
поля. В прошлые годы мы потерпели поражение в битвах за те холмы. Сейчас
мы сражаемся на равнине, и если так будет продолжаться, в одну из ночей
Поста наши дети или дети их детей очень скоро будут стоять спиной к морю и
проиграют последнюю битву в нашей войне.
- И тогда? - Глаза Баэрда все еще были прикованы к западу, к серым,
каменистым останкам холмов.
- И тогда весь урожай погибнет. Не только здесь, в Чертандо. И люди
умрут. От голода или от чумы.
- По всей Ладони? - Баэрд не мог оторвать взгляда от этой картины
запустения. Ему представился безжизненный мир, похожий на этот. Он
содрогнулся. Это было ужасно.
- На Ладони, и дальше, Баэрд. Не надо заблуждаться, это не местная
стычка, не битва за маленький полуостров. За весь этот мир, а может, и не
только за этот, потому что говорят, что наш мир - не единственный среди
рассыпанных Богами по времени и пространству миров.
- Так учил Карлози?
- Так учил Карлози. Если я правильно понимаю его учение, наши беды
здесь связаны с еще большими опасностями в других местах; в мирах, которых
мы никогда не видели и не увидим, разве что во сне.
Баэрд покачал головой, все еще глядя на холмы на западе.
- Для меня это слишком далеко. Слишком сложно. Я умею работать с
камнем, иногда я купец, я научился за много лет драться, против своей воли
и вопреки своим наклонностям. Я живу на полуострове, который захватили
враги из-за моря. Вот тот уровень зла, который я могу постичь.
Он отвернулся от западных холмов и посмотрел на Донара. И, несмотря на
то, что они заранее его предупредили, широко раскрыл от изумления глаза.
Мельник стоял на двух здоровых ногах; его седые, редеющие волосы стали
густыми и темно-каштановыми, как у самого Баэрда, он стоял, расправив
широкие плечи, с высоко поднятой головой, мужчина в полном расцвете сил.
К ним подошла женщина, и Баэрд узнал Элену, потому что она не сильно
изменилась. Только здесь она выглядела старше, менее хрупкой; ее волосы
стали короче, но сохранили цвет белого золота, несмотря на странное
освещение. Глаза ее были густо-синие.
- Твои глаза были такого же цвета час назад? - спросил он.
Она улыбнулась, радостно и смущенно.
- Прошло уже больше часа. И я не знаю, как выгляжу в этом году. Каждый
раз что-то меняется. А какого они сейчас цвета?
- Синие. Необыкновенно синие.
- Ну, тогда - да, они всегда были синими. Возможно, не необыкновенно
синими, но синими. - Ее улыбка стала шире. - Сказать тебе, как ты
выглядишь? - В ее голосе звучала неуместная легкость. Даже на губах Донара
играла насмешливая улыбка.
- Скажи.
- Ты выглядишь мальчиком, - ответила она с легким смехом. -
Четырнадцатилетним мальчиком, без бороды, слишком худым, с гривой
каштановых волос, которые мне бы хотелось подстричь, если бы только
представилась такая возможность.
Баэрд почувствовал, как его сердце застучало, словно молот, в груди.
Казалось, оно на мгновение замерло, а потом снова принялось трудолюбиво
стучать. Он резко отвернулся от остальных и посмотрел на свои руки. Они
действительно выглядели иначе. Более гладкими, менее морщинистыми. И шрам
от удара кинжала, который он получил в Тригии пять лет назад, исчез. Он
закрыл глаза, его внезапно охватила слабость.
- Баэрд? - произнесла за его спиной Элена озабоченным голосом. -
Прости. Я не хотела.
Он покачал головой. Попытался заговорить, но обнаружил, что не может.
Ему хотелось успокоить ее и Донара, сказать, что все в порядке, но,
кажется, он плакал, как это ни было невероятно, плакал впервые почти за
двадцать лет.
В первый раз после того года, когда он был четырнадцатилетним
мальчиком, которого не пустили на войну по распоряжению принца и
собственного отца. Запретили сражаться и умереть вместе с ними на красных
берегах Дейзы, где померкло сияние жизни.
- Успокойся, Баэрд, - услышал он голос Донара, низкий и добрый. -
Успокойся. Здесь все странно.
Потом женские руки на мгновение опустились ему на плечи, а потом
обвились вокруг него и сомкнулись на его груди. Она прижалась щекой к его
спине, и так его обнимала, сильная, щедрая, полная сочувствия, пока он
плакал, закрыв лицо руками.
Над ними светила полная золотисто-зеленая луна, а вокруг них
раскинулись вспаханные, или только что засеянные поля, или полные спелых
колосьев еще до срока посева, или совершенно голые, пустынные и мертвые -
на западе.
- Они идут, - произнес кто-то, подходя к ним. - Смотрите. Нам надо
взять наше оружие.
Он узнал голос Маттио. Элена отпустила его и отступила назад. Баэрд
вытер глаза и снова взглянул на запад.
И тут он увидел, что ночь Поста дарит ему еще один шанс. Шанс исправить
огромную несправедливость, которая произошла в то лето, когда ему было
четырнадцать лет.
С запада по холмам, еще очень далеко, но неестественно четко различимые
в неестественном свете, наступали Иные, и все они были одеты в форму
Играта!
- О Мориан! - прошептал он, резко втягивая воздух.
- Что ты видишь? - спросил Маттио.
Баэрд обернулся. Маттио стал более худым, его черная борода была
подстрижена иначе, но он остался почти таким же.
- Игратян, - ответил он высоким от возбуждения голосом. - Солдат короля
Играта. Возможно, вы их никогда здесь не видели, но именно они и есть ваши
Иные.
Маттио вдруг задумался. Он покачал головой, но заговорил Донар.
- Не обманывайся, Баэрд. Помни, где мы и что я тебе сказал. Ты
находишься не на полуострове, и это не сражение того дня против
захватчиков из-за моря.
- Я их вижу, Донар. Я знаю, что я вижу.
- А если я тебе скажу, что вижу там уродливых чудовищ, серо-коричневых,
обнаженных и безволосых, пляшущих и совокупляющихся друг с другом, и они
насмехаются над нашей малочисленностью?
- А для меня Иные выглядят по-другому, - резко, почти сердито произнес
Маттио. - Они большие, больше человека, и мех на их спинах переходит в
хвост, как у горных котов. Они ходят на двух, но на передних лапах, у них
есть когти, а в пасти острые, как бритва, зубы.
Баэрд снова резко обернулся, с сильно бьющимся сердцем, и посмотрел на
запад в призрачном, мерцающем зеленом свете. Но все равно увидел, как с
холмов стекает лавина солдат с оружием в руках: с игратскими мечами,
пиками и кривыми кинжалами.
Он повернулся к Элене, его охватывало отчаяние.
- Мне не хочется рассказывать о том, что я вижу, - пробормотала она,
опуская глаза. - Они меня слишком пугают. Но это не то, что видишь ты,
Баэрд. Поверь мне. Поверь нам. Ты можешь видеть Иных в обличье ненавистных
тебе врагов, но это не битва из дневного мира.
Он яростно покачал головой, отметая ее доводы. Кровь кипела в его
жилах, он чувствовал небывалый подъем. Иные приближались, сотни Иных
стекали с холмов.
- Я всегда сражаюсь в одной и той же битве, - ответил ей Баэрд. Ей и
двум мужчинам. - Всю мою жизнь. И я знаю, что вижу. Могу вам сказать, что
мне сейчас пятнадцать лет, не четырнадцать, не то я не смог бы оказаться
здесь. Мне бы не позволили. - Внезапно ему пришла в голову мысль. -
Скажите, к западу от нас протекает река, там, куда они сейчас спускаются?
- Да, - ответил Донар. - Ты хочешь сражаться там?
По жилам Баэрда теперь струилось красное, яростное ликование, дикое и
неуправляемое.
- Хочу, - ответил он. - О да, хочу. Маттио, где мы найдем оружие?
- Там. - Маттио показал рукой на юго-восток, на небольшое поле
неподалеку, где росли высокие колосья пшеницы, бросая вызов времени года.
- Пойдем. Они уже скоро доберутся до твоей реки.
Баэрд не ответил. Он молча пошел за Маттио. Элена и Донар шли за ними.
Другие мужчины и женщины уже стояли на этом поле, и Баэрд видел, что они
наклоняются и срывают колосья, которые станут их оружием в эту ночь. Это
было жутко, невероятно, но он уже начал правильно оценивать это место,
понимать действующие здесь чары, и частица его сознания, работающая вне
суровой логики дня, понимала, что высокий желтый колос, такой хрупкий, был
единственно возможным оружием сегодня ночью. Они будут сражаться за поля с
колосьями в руках.
Он вместе с остальными шагнул на поле, осторожно выбирая, куда ступить,
нагнулся и ухватился за стебель. Стебель легко, даже охотно, отделился и
остался у него в руке в эту зеленую ночь. Баэрд снова вышел на вспаханную
землю, взвесил колос в руке, осторожно взмахнул им и увидел, что стебель
уже застыл, словно кованый клинок. Он с острым свистом вспарывал воздух.
Баэрд провел по нему пальцем, и на коже выступила кровь. Стебель стал
острее, чем любой из мечей, которыми ему доводилось сражаться, и удобно
лег в руку, у него было много лезвий, как у сказочных клинков Квилеи много
столетий назад.
Баэрд посмотрел на запад. Игратяне спускались с ближайшего холма. Он
видел блеск их оружия в лунном свете. Это не сон, сказал себе Баэрд. Не
сон.
Рядом с ни...
