Гай Гэвриел Кей. Тигана
страница №7
... отцу, но не получалось.Но это же был сон, его сон, и призрачный Сандре, казалось, понял.
- Тебе не о чем жалеть, - услышал Томассо ответ отца. Он говорил так
мягко. - Это была моя ошибка, и только моя. Все эти годы и до конца я
ошибался. Я с самого начала знал недостатки Джиано. Я возлагал на тебя
слишком большие надежды, когда ты был ребенком. Это слишком повлияло на
меня. Потом...
Огонек свечи слегка дрогнул. В дальнем уголке души Томассо начал
восстанавливать часть разбитого сердца, хотя это был всего лишь сон, всего
лишь его собственные мечты. Последняя слабая фантазия о том, что он любим,
пока его еще не убили.
- Ты позволишь мне сказать тебе, как я сожалею о том безумии, которое
обрекло тебя на это? Услышишь ли меня, если я скажу, что гордился тобой
по-своему?
Томассо позволил себе разрыдаться. От слез свет расплывался и слабел,
поэтому он поднял дрожащие руки и попытался вытереть слезы. Он хотел
заговорить, но его разбитые губы не смогли выговорить ни слова. Он только
кивал снова и снова. Потом ему в голову пришла мысль, и он поднял левую
руку - ближайшую к сердцу, руку клятв и верности - к этому приснившемуся
ему призраку покойного отца.
Рука Сандре медленно опустилась, словно была очень, очень далеко, на
расстоянии многих лет от него, потерянных и забытых в круговороте времени
и гордости, и отец с сыном соприкоснулись кончиками пальцев.
Соприкосновение было более ощутимым, чем Томассо ожидал. Он на
мгновение закрыл глаза, отдавшись силе своих чувств. Когда он их открыл,
воображаемый отец протягивал ему что-то. Бутылочку с какой-то жидкостью.
Томассо не понял.
- Это последнее, что я могу для тебя сделать, - сказал призрак
странным, неожиданно печальным голосом. - Если бы я был сильнее, я мог бы
сделать больше, но, по крайней мере, теперь они не причинят тебе боли
утром. Они больше не причинят тебе боли, сын мой. Выпей это, Томассо,
выпей, и все исчезнет. Все пройдет, я тебе обещаю. Потом жди меня,
Томассо, жди, если сможешь, в Чертогах Мориан. Мне бы хотелось побродить с
тобой там.
Томассо все еще не понимал, но голос отца звучал так мягко, так
ободряюще. Он взял приснившуюся бутылочку. И снова она оказалась более
осязаемой, чем он ожидал.
Его отец ободряюще кивнул. Дрожащими руками Томассо на ощупь открыл
пробку. Потом сделал последний жест - последнюю насмешливую пародию на
самого себя, - поднял ее широким, размашистым, изысканным движением,
салютуя собственной фантазии, и выпил все до последних капель, которые
оказались горькими.
Улыбка отца была такой печальной. Улыбки не должны быть печальными,
хотел сказать Томассо. Когда-то он сказал это одному мальчику, ночью. В
храме Мориан, в комнате, где не должен был находиться. Голова его стала
тяжелой. Ему казалось, что он сейчас уснет, хотя он ведь и так уже спал и
видел сон, навеянный лихорадкой. Он действительно не понимал. Особенно
непонятно было, почему отец, который умер, просит подождать его в Чертогах
Мориан.
Он снова поднял взгляд, хотел спросить об этом. Но зрение отказалось
ему служить. Он знал, что это так, потому что образ отца, глядящий на него
сверху, плакал. В глазах отца были слезы.
Это невозможно. Даже во сне.
- Прощай, - услышал он.
- Прощай, - попытался произнести он в ответ.
Он не был уверен, действительно ли ему удалось выговорить это слово или
он только подумал об этом, но в тот момент тьма, более всеобъемлющая, чем
он когда-либо видел, опустилась на него, подобно одеялу или плащу, и
разница между произнесенным и непроизнесенным потеряла всякое значение.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ДИАНОРА
7
Дианора помнила тот день, когда ее привезли на остров.
Воздух осеннего утра был почти таким же, как сегодня, в начале весны.
Белые облака скользили по высокому синему небу, когда ветер гнал Корабль
дани по белым гребням волн в гавань Кьяры. За гаванью над городом склоны
вздымающихся гор пылали буйными осенними красками. Листья меняли цвет:
красные, золотые, а некоторые еще оставались зелеными, как помнила
Дианора.
Паруса того давнего Корабля дани тоже были красно-золотыми -
праздничные цвета Играта. Теперь она это знает, а тогда не знала. Она
стояла на носовой палубе корабля и впервые смотрела на великолепие гавани
Кьяры, на длинный мол, где некогда стояли Великие герцоги и бросали в море
кольцо, и откуда Летиция совершила первый Прыжок за Кольцом, чтобы отнять
его у моря и выйти замуж за своего герцога. С тех пор эти прыжки стали
символом удачи и гордости Кьяры, пока прекрасная Онестра не изменила конец
истории сотни лет назад и Прыжки за Кольцом не прекратились. Все равно,
каждый ребенок Ладони знал эту легенду острова. Юные девушки в каждой
провинции играли, ныряя в воду за кольцом и с триумфом появляясь из воды,
сияя мокрыми волосами, чтобы выйти замуж за герцога в блеске власти и
славы.
Стоя на носу Корабля дани, Дианора смотрела вверх, где за гаванью и
дворцом поднималась величественная заснеженная вершина Сангариоса.
Игратянские матросы не нарушали ее молчаливого одиночества. Они позволили
ей пройти вперед и наблюдать за приближением острова. После того как она
благополучно оказалась на корабле и корабль вышел в открытое море, они
были к ней добры. При дворе Брандина капитан мог заработать целое
состояние, если привозил пленницу, которая становилась фавориткой тирана.
Сидя на южном балконе в том крыле дворца, где размещался сейшан, и
глядя за затейливой решеткой, которая скрывала женщин от глаз зевак на
площади внизу, Дианора смотрела на развевающиеся на крепнущем весеннем
ветру знамена Кьяры и Играта и вспоминала, как ветер развевал ее волосы
более двенадцати лет назад. Вспоминала, как переводила взгляд с ярких
парусов на поросшие деревьями склоны холмов, убегающих ввысь, к
Сангариосу, с сине-белого моря к облакам в голубом небе. С толчеи и хаоса
в гавани к спокойному величию дворца над ней. Кружились птицы, громко
кричали над тремя высокими мачтами Корабля дани. Восходящее солнце
ослепительным светом заливало море с востока. Так много жизни в этом мире,
такое богатое, прекрасное, сияющее утро, чтобы жить.
Двенадцать лет назад, даже больше. Ей был двадцать один год. Она
лелеяла свою ненависть и свою тайну, подобно двум из трех змей Мориан,
обвившихся вокруг ее сердца.
Ее выбрали для сейшана.
Обстоятельства ее захвата делали это весьма вероятным, и знаменитые
серые глаза Брандина широко раскрылись, оценивая, когда ее привели к нему
два дня спустя. На нее надели шелковистое светлое платье, вспоминала она,
выбранное так, чтобы оттенить ее черные волосы и темно-карие глаза.
Она была уверена, что ее выберут. И не ощущала ни триумфа, ни страха,
несмотря на то, что целых пять лет добивалась наступления этого момента, и
на то, что в момент выбора Брандина стены, ширмы и коридоры сомкнулись
вокруг нее до конца ее дней. У нее была ненависть и тайна, и больше ни для
чего не оставалось места.
Так она думала в двадцать один год.
Несмотря на то что она видела и пережила к этому моменту, размышляла
Дианора двенадцать лет спустя на своем балконе, она очень мало - опасно
мало - знала о многих очень важных вещах.
Даже на защищенном от ветра балконе было прохладно. Наступали дни
Поста, но цветы еще только начинали расцветать в долинах внутренних земель
и на склонах холмов. Так далеко на севере настоящая весна наступит лишь
некоторое время спустя. Дома все было иначе, вспоминала Дианора; иногда в
южных горах еще лежал снег, а весенние дни Поста уже успели прийти и уйти.
Не оглядываясь, Дианора подняла руку. Через мгновение евнух принес ей
дымящуюся кружку тригийского кава. К торговым ограничениям и пошлинам,
любил повторять Брандин наедине с ней, следует относиться избирательно, а
не то жизнь станет слишком скучной. Кав был одной из таких избранных
вещей. Только во дворце, разумеется. За его стенами пили более
низкосортные напитки из Корте или нейтрального Сенцио. Однажды приехала
группа торговцев кавом из Сенцио в составе купеческой делегации, чтобы
попытаться убедить его в том, что качество выращенного ими кава и
изготовляемого из него напитка улучшилось. "Нейтралы, в самом деле, -
осуждающе сказал Брандин, пробуя кав. - Настолько нейтральный вкус, что
его и вовсе нет".
Купцы удалились, напуганные и бледные, в отчаянии пытаясь разгадать
скрытый смысл слов игратянского тирана. Сенциане потратили много времени,
чтобы этого добиться, сухо заметила потом Дианора Брандину. Он рассмеялся.
Ей всегда удавалось его рассмешить, даже в те дни, когда она была еще
слишком молода и неопытна и у нее это выходило случайно.
Это напомнило ей о молодом евнухе, прислуживающем ей в это утро. Шелто
ушел в город выбрать для нее платье для сегодняшнего вечернего приема, и
прислуживал ей один из самых новых евнухов, присланный из Играта на службу
в растущем сейшане колонии.
Он был уже хорошо обучен. Возможно, методы Венчеля и жестоки,
недейственны, спору нет. Она решила не говорить мальчику о том, что кав
недостаточно крепкий; весьма вероятно, что он очень расстроится, а это
доставит ей неудобства. Она скажет об этом Шелто и предоставит разбираться
ему. Венчелю вовсе не нужно об этом знать: полезнее, чтобы евнухи были ей
благодарны, а не только боялись. Страх приходил автоматически, как
следствие того, кем она была здесь, в сейшане. А вот над благодарностью
или привязанностью ей приходилось потрудиться.
Двенадцать лет и эта весна, снова подумала она и нагнулась вперед,
чтобы посмотреть сквозь решетку вниз, на суету на площади, где готовились
к прибытию знаменитой певицы Изолы Игратской, ожидавшемуся сегодня. В
двадцать один год Дианора была в самом расцвете той красоты, которая была
ей дарована. Насколько она помнила, в пятнадцать и шестнадцать лет она
красотой не отличалась, дома ее даже не прятали от игратянских солдат.
В девятнадцать лет она начала становиться совсем другой, хотя к тому
времени уже покинула дом, а Играт не представлял опасности для жителей
Чертандо, где правили барбадиоры. Как правило, не представлял опасности,
поправилась она, и напомнила себе - хотя об этом ей вовсе не нужно было
напоминать, - что здесь, в сейшане, она - Дианора ди Чертандо. И еще в
противоположном, западном крыле, в постели Брандина.
Теперь ей исполнилось тридцать три, и с течением лет, которые
промелькнули так абсурдно быстро, она каким-то образом стала одной из сил,
правящих этим дворцом. Что, конечно, означало править Ладонью. В сейшане
лишь Солорес была на шесть лет старше ее - урожай одного из первых лет
существования Кораблей дани.
Иногда, даже сейчас, это было для нее уже слишком, слишком трудно было
в это поверить. Молодые евнухи дрожали, если она хотя бы мельком бросала
на них взгляд; придворные, приехавшие из-за моря, из Играта, или здешние,
из четырех западных провинций Ладони, искали ее совета и поддержки ею
своих просьб к Брандину; музыканты сочиняли для нее песни; поэты
декламировали и посвящали ей стихи, преувеличенно восхищались ее красотой
и мудростью. Игратяне сравнивали ее с сестрами бога, кьярцы - со сказочной
красавицей Онестрой перед тем, как она совершила свой последний Прыжок за
Кольцом в море ради Великого герцога Казала, - хотя поэты всегда обрывали
эту аналогию задолго до самого Прыжка и последовавших за ним трагических
событий.
После одного из подобных опусов Доарде, перегруженного прилагательными,
она сказала Брандину за поздним ужином наедине, что одно из отличий между
мужчиной и женщиной заключается в следующем: власть придает мужчинам
привлекательность, но когда властью обладает женщина, становится
привлекательным восхвалять ее красоту.
Он обдумал это, откинувшись назад и поглаживая свою аккуратную бороду.
Дианора понимала, что пошла на некоторый риск, но к тому времени она уже
очень хорошо его знала.
- Два вопроса, - сказал Брандин, тиран Западной Ладони, беря ее за
руку, лежащую на столе. - Ты полагаешь, обладаешь властью, моя Дианора?
Этого она ожидала.
- Только через тебя, и ненадолго, пока не стану старой и ты откажешься
видеть меня. - Маленький выпад в сторону Солорес, но достаточно тактичный,
по ее мнению. - Но пока ты призываешь меня к себе, будут считать, что я
обладаю властью при твоем дворе, и поэты будут утверждать, что сейчас я
еще красивее, чем прежде. Красивее, чем звездная корона, венчающая
полумесяц опоясанного мира, или как там говорилось в тех стихах.
- "Изогнутая корона", так он, кажется, написал. - Брандин улыбнулся.
После этого она ожидала комплимента, потому что он был щедр на
комплименты. Но его серые глаза остались серьезными и продолжали смотреть
на нее.
- Мой второй вопрос: был бы я привлекателен для тебя, лишившись своей
власти?
И это, вспоминала она, едва не застало ее врасплох. Это был слишком
неожиданный вопрос, он попал в цель слишком близко от того места, где все
еще обитали две ее змеи, как бы крепко они ни спали.
Дианора опустила ресницы и посмотрела на свои сплетенные пальцы.
"Словно змеи", - подумала она. И быстро прогнала от себя эту мысль. Искоса
бросив на Брандина лукавый взгляд, который ему нравился, как ей было
известно, Дианора ответила, притворяясь удивленной:
- Разве ты здесь пользуешься своей властью? А я и не заметила.
Через секунду раздался его красивый, полный жизни смех. Она знала, что
стражи за дверью слышат его. И будут сплетничать. Все в Кьяре сплетничали.
Остров питался слухами и сплетнями. После сегодняшней ночи возникнет еще
одна сказка. Ничего нового, всего лишь подтверждение этим громким смехом
того, какое удовольствие Брандин Игратский получает от общества своей
смуглой Дианоры.
Затем он отнес ее на кровать, все еще забавляясь, потом заставил ее
улыбнуться, а потом и рассмеяться. Он получил свое удовольствие, медленно,
тысячами способов, которым он научил ее за долгие годы, потому что в
Играте очень искусны в подобных вещах, а он был - и тогда, и теперь, -
прежде всего королем Играта.
А она? Сейчас, сидя на своем балконе, в лучах весеннего утреннего
солнца, Дианора закрыла глаза, вспоминая. Как в ту ночь, и до той ночи, в
течение многих лет до той ночи, и после, до сегодняшнего дня, ее мятежное
тело, и сердце, и ум, все вместе, предавали ее душу, утоляя ее отчаянную,
глубокую страсть к нему.
К Брандину Игратскому. Которого двенадцать лет назад она явилась сюда
убить за то, что он сделал с Тиганой, ее родным домом, и две змеи обвивали
ее разбитое сердце.
Тигана была домом Дианоры до тех пор, пока он не разрушил, сровнял с
землей и сжег ее, убил целое поколение и отобрал сам звук ее имени. Звук
ее собственного настоящего имени.
Ее звали Дианора ди Тигана брен Саэвар, и ее отец погиб во втором
сражении у Дейзы, неловко держа меч в руках, привыкших к резцу скульптора.
Дух ее матери был сломлен, словно водяной тростник, во время жестокостей
последовавшей оккупации, а брат, чьи глаза и волосы были точно такими же,
как у нее, которого она любила больше жизни, вынужден был бежать куда
глаза глядят. Ему было всего шестнадцать.
Все эти годы она представления не имела, где он. Жив ли он, или мертв,
или далеко от этого полуострова, где тираны правят покоренными
провинциями, некогда столь гордыми. Где имя самой гордой из них стерто из
людской памяти.
И виной всему Брандин. В чьих объятиях она лежала столько ночей за эти
годы, испытывая такую жгучую жажду, такой взлет желания, каждый раз, как
он призывал ее к себе. Чей голос давал ей знание, был милостью, водой,
орошающей пустыню ее дней. Чей смех, когда он выпускал его на свободу,
когда ей удавалось исторгнуть у него этот смех, был похож на целительное
солнце, прорезающее облака. Чьи серые глаза имели тревожный, непроницаемый
оттенок моря под первыми, холодными косыми лучами утреннего света весны
или осени.
В самой древней из всех легенд Тиганы именно из серого моря на рассвете
вышел бог Адаон, и пришел к Микаэле, и возлег с ней на длинном, темном,
назначенном судьбой песчаном берегу. Дианора знала эту легенду не хуже
собственного имени. Настоящего имени.
Еще она знала, по крайней мере, две вещи: что ее отец и брат убили бы
ее собственными руками, если бы были живы и видели, чем она стала. И что
она приняла бы этот конец, понимая, что заслужила его.
Ее отец погиб. Одна мысль о брате обжигала ее сердце, даже если смерть
избавила его от последнего горя видеть, куда она пришла. Но каждое утро
она молила Триаду, особенно Адаона, бога Волн, чтобы брат оказался за
морем и так далеко, чтобы туда не могли долететь слухи о Дианоре с карими
глазами, похожими на его собственные, живущей в сейшане тирана.
Если только, тихо произнес голос ее сердца, если только не придет все
же утро, когда она сумеет найти способ сделать то, что, несмотря на все
случившееся - несмотря на переплетение рук и ног в ночи и звук ее
собственного голоса, громкий крик утоленной жажды, - позволит миру
услышать иные звуки. И повторят их мужчины, женщины и дети по всей Ладони,
на юге, за горами в Квилее, на севере, на западе, и на востоке, и за всеми
морями.
Звуки имени Тиганы, которые исчезли. Исчезли, забыты и потеряны не
навечно, если будут милостивы бог и богини, если в них осталась хоть капля
любви или жалости.
И может быть, - это снилось Дианоре по ночам, когда она спала одна,
после того, как Шелто массировал и умащал ее кожу и уходил со своей свечой
спать у ее двери, - может быть, случится так, что если она действительно
найдет способ сделать это, то ее брат вдали от дома каким-то чудом услышит
имя Тиганы из уст незнакомца в незнакомом мире, при каком-нибудь далеком
королевском дворе или на базаре, и каким-то образом поймет, охваченный
изумлением и радостью, что именно ее подвиг вернул миру это имя.
К тому времени она уже будет мертва. В этом у нее не было сомнений. В
этом единственном вопросе - в вопросе мести за Стивана - ненависть
Брандина была жесткой и непоколебимой. Она была единственной неподвижной
звездой на небесном своде всех земель, которыми он правил.
Она будет мертва, но это неважно, потому что имя Тиганы будет
возвращено и ее брат будет жив и узнает, что это сделала она. А Брандин...
Брандин поймет, что она нашла способ сделать это, но щадила его все те
ночи, бесчисленные ночи, когда могла убить его, пока он спал рядом с ней
после любовных объятий.
Таков был сон Дианоры. Она обычно просыпалась со щеками, мокрыми от
слез. Никто никогда не видел этих слез, кроме Шелто, а Шелто она доверяла
больше, чем любому из живых людей.
Она услышала его быстрые, легкие шаги у двери, потом эти шаги так же
быстро направились к ее балкону. Никто в сейшане не двигался так, как
Шелто. Евнухи, как всем известно, склонны к апатии и к обжорству -
очевидная замена удовольствию. Но только не Шелто. Стройный, как тогда,
когда она впервые увидела его, он брался за те поручения, которых другие
евнухи старались избежать: сбегать куда-нибудь по крутым улицам старого
города, или еще дальше на север, в холмы, или подняться в предгорья самого
Сангариоса в поисках лечебных трав или листьев, или просто луговых цветов
для ее комнаты.
Казалось, у него нет возраста, но он уже не был молод, когда Венчель
приставил его к Дианоре, и, по ее предположениям, ему уже должно было
стукнуть шестьдесят. Если Венчель когда-нибудь умрет - что трудно
вообразить, - Шелто, безусловно, самый вероятный его преемник на посту
главы сейшана.
Они никогда об этом не говорили, но Дианора знала так же точно, как
знала остальное: он отказался бы от этой должности, если бы ему предложили
остаться с ней. Она также знала - и это ее очень трогало, - что так было
бы даже в том случае, если бы Брандин совсем перестал посылать за ней и
она стала бы просто еще одной стареющей, забытой безделушкой в дворцовом
крыле сейшана.
И это было второе, чего она никак не ожидала найти, когда ненависть
перенесла ее по осенним морям в Кьяру на Корабле дани: доброту, и заботу,
и друга за высокими стенами и разукрашенными ширмами того места, где
женщины проводят жизнь в ожидании среди мужчин, потерявших свое мужское
естество.
Шаги Шелто, быстрые, даже после долгого подъема по большой лестнице, а
потом по еще одной лестнице в сейшан, простучали по мозаичному полу
балкона за ее спиной. Она услышала, как он добрым голосом тихо сказал
что-то мальчику и отпустил его. Он сделал еще шаг вперед и кашлянул один
раз, чтобы дать о себе знать.
- Оно очень безобразное? - спросила Дианора, не оборачиваясь.
- Сойдет, - ответил Шелто, подошел и остановился рядом с ней. Она
подняла глаза и улыбнулась при виде его коротко стриженой седой головы,
тонких, четких губ и ужасного, перебитого крючковатого носа. Сто лет
назад, ответил он, когда она спросила. Драка из-за женщины дома, в Играте.
Он убил соперника, который оказался из знатных. И это неудачное
обстоятельство стоило Шелто его мужского органа и свободы и привело его
сюда. Казалось, Дианору больше огорчала эта история, чем его самого. С
другой стороны, подумала она тогда, для нее она была новой, а для него
всего лишь давним эпизодом жизни, к которому он привык.
Он показал ей темно-красное платье, которое сшили в старом городе. По
его улыбке, отражению ее улыбки, Дианора поняла, что оно стоило того,
чтобы клянчить у Венчеля деньги. Глава сейшана потом попросит за это об
услуге, он всегда так делал, но на подобных сделках держалась жизнь в
сейшане, и Дианора, глядя на платье, не испытывала сожаления.
- Что наденет Солорес? - спросила она.
- Хала мне не захотел сказать, - с сожалением пробормотал Шелто.
Дианора громко рассмеялась при виде серьезного выражения лица, которое
ему удалось сохранить.
- Совершенно уверена, что не захотел, - сказала она. - Так что она
наденет?
- Зеленое, - быстро ответил он. - С высокой талией и высоким воротом.
Ниже талии две складки разных оттенков. Золотые сандалии. Повсюду много
золота. Волосы будут подняты наверх, конечно. У нее новые серьги.
Дианора снова рассмеялась. Шелто позволил себе слегка улыбнуться
довольной улыбкой.
- Я взял на себя смелость, - прибавил он, - купить кое-что еще, пока
был в городе.
Он полез в складки туники и протянул ей маленькую коробочку. Она
открыла ее и достала оттуда драгоценный камень. В ярком утреннем свете он
сверкал ослепительно, словно третья красная луна, под стать белой Видомни
и голубой Иларион.
- Я подумал, - сказал Шелто, - что он лучше будет смотреться с платьем,
чем любое из украшений сейшана, которое сможет предложить вам Венчель.
Дианора в изумлении покачала головой.
- Он прекрасен, Шелто. Но можем ли мы себе его позволить? Не придется
ли нам обходиться без шоколада всю весну и лето?
- Неплохая мысль, - ответил он, игнорируя ее первый вопрос. - Пока меня
не было, вы сегодня утром съели уже две плитки.
- Шелто! - воскликнула она. - Перестань! Иди и шпионь за Солорес,
выведай, на что она тратит кьяро. У меня есть свои удовольствия и свои
привычки, и, как мне кажется, не столь уж вредные. Разве я кажусь тебе
толстой?
Почти нехотя он покачал головой.
- Нет, но не имею представления почему, - укоризненно пробормотал он.
- Ну и продолжай думать об этом, пока не догадаешься, - вскинула она
голову. - А пока... это мне напомнило... Тот мальчик, сегодня утром,
хорошо справлялся, только кав сварил очень слабым. Ты расскажешь ему,
какой я люблю?
- Я уже это сделал. И велел ему сделать послабее.
- Что? Шелто, я совершенно...
- Вы всегда пьете больше кава в конце зимы, когда погода начинает
меняться, и каждую весну плохо спите по ночам. Вы же знаете, что это
правда, госпожа. Либо меньше чашек, либо менее крепкий напиток. Мой долг -
попытаться обеспечить вам покой и отдых.
На секунду Дианора потеряла дар речи.
- Покой! - наконец воскликнула она. - Я могла напугать этого бедного
ребенка до смерти. Я бы потом чувствовала себя ужасно!
- Я научил его, что вам ответить, - успокоил ее Шелто. - Он бы свалил
вину на меня.
- Ах, вот как! А если бы я вместо этого пожаловалась прямо Венчелю? -
возразила Дианора. - Шелто, он бы приказал выпороть мальчика кнутом и
морить голодом.
Шелто возмущенно фыркнул, ясно выражая этим, что он не считает ее
способной на такой поступок.
Выражение его лица было таким всезнающим и лукавым, что Дианора помимо
своей воли снова рассмеялась.
- Прекрасно, - сказала она, сдаваясь. - Тогда пусть будет меньше чашек,
потому что мне нравится крепкий кав, Шелто. Иначе его и пить не стоит.
Кроме того, я не из-за него не могу уснуть ночью. Это время года вселяет в
меня беспокойство.
- Вас захватили в качестве дани весной, - пробормотал он. - Все в
сейшане впадают в беспокойство в тот сезон, когда их захватили. - Он
поколебался. - С этим я ничего поделать не могу, госпожа. Но я полагал,
что от кава становится еще хуже. - В его карих глазах, почти таких же
темных, как у нее, светились любовь и забота.
- Ты слишком волнуешься обо мне, - помолчав секунду, сказала она.
Он улыбнулся.
- А о ком мне еще волноваться? - Они снова помолчали; Дианора слышала
шум далеко внизу, на площади. - Кстати о волнении, - произнес Шелто, явно
пытаясь сменить тему. - Возможно, мы слишком много внимания уделяем тому,
что делает Солорес. Возможно, нам надо начать приглядываться к той молодой
женщине с зелеными глазами.
- К Яссике? - удивилась Дианора. - Почему? Брандин еще даже не позвал
ее, а она здесь уже месяц.
- Вот именно, - ответил Шелто. И замолчал в некотором замешательстве,
что подстегнуло ее любопытство.
- Что ты хочешь сказать, Шелто?
- Гм, мне говорил Тезиос, который к ней приставлен, что никогда не
видел и не слышал ни об одной женщине в сейшане, которая бы так владела
своим телом или обладала такой способностью достигать наивысшей точки в
любви.
Он отчаянно покраснел, и Дианора вдруг тоже смутилась. Это было в
обычае сейшана: женщины сейшана использовали своих евнухов для получения
физической разрядки, если их слишком долго не вызывали в другое крыло.
Дианора никогда не просила Шелто о подобной услуге. Ее тревожила сама
мысль об этом: это казалось ей почему-то оскорбительным, а почему, она не
могла объяснить. Он некогда был мужчиной, часто напоминала она себе,
который убил человека из любви к женщине. Их отношения, как они ни были
близки, никогда не переходили в это измерение. Странно, думала она, и даже
забавно, что они оба смутились при одном упоминании об этой проблеме, а
боги Триады знают, как часто ее обсуждают в тепличной атмосфере сейшана.
Она снова повернулась к ограждению и стала смотреть вниз сквозь
решетку, чтобы дать ему время обрести равновесие. Размышляя о том, что он
сказал, она все же ощутила насмешливое удивление. И уже думала над тем,
как и когда рассказать об этом Брандину.
- Друг мой, - сказала Дианора, - возможно, ты хорошо меня знаешь, но
точно так же, почти по тем же причинам, я очень хорошо знаю Брандина. -
Она оглянулась на своего евнуха. - Он старше тебя, Шелто, - ему почти
шестьдесят пять лет, - и по причинам, которых я до конца не понимаю, он
сказал, что должен прожить здесь, на Ладони, еще лет шестьдесят. Все чары
мира наверняка не помогут ему настолько продлить свою жизнь, если Яссика
такая необыкновенная, как говорит Тезиос. Она его загонит в могилу, пусть
и приятным способом, за пару лет.
Шелто снова покраснел и быстро оглянулся через плечо. Но они были
совершенно одни. Дианора рассмеялась, отчасти искренне забавляясь, но
больше для того, чтобы замаскировать печаль, которую всегда ощущала, когда
ей приходилось лгать Шелто насчет этого. Это было единственное, что она
продолжала скрывать от Шелто. Единственная тайна, которая имела значение.
Конечно, она знала, почему Брандину необходимо было остаться здесь, на
Ладони, почему ему необходимо прибегать к чарам, чтобы продлить свою жизнь
здесь, в этом месте, которое было для него местом ссылки на земле горя.
Он ждал, пока умрут все, кто родился в Тигане.
Только после этого он мог покинуть полуостров, где погиб его сын.
Только после этого возмездие, задуманное им, полностью прольется на
окровавленную землю. Потому что не останется ни одного живого человека в
мире, который помнил бы Тигану до падения, помнил бы Авалле, город Башен,
песни, сказки и легенды, всю ее долгую и светлую историю.
После этого она действительно исчезнет. Будет стерта с лица земли.
Семьдесят или восемьдесят лет принесут такое всеобъемлющее забвение, какое
принесли тысячелетия древним цивилизациям, которых уже никто не помнит.
Древним культурам, от которых сейчас осталось только труднопроизносимое
название места или расшифрованный, помпезный титул - Повелитель Всей Земли
- на обломке глиняного горшка.
Через шестьдесят лет Брандин может ехать домой. Может делать все, что
пожелает. Но тогда ее уже давно не будет в живых, так же, как и тех людей
из Тиганы, которые были младше ее, и даже тех, кто родился перед самым
годом вторжения. Последних детей, которые могли услышать и прочесть
название земли, что принадлежала им. Брандин дал себе восемьдесят лет.
Более чем достаточно, учитывая продолжительность жизни обитателей Ладони.
Восемьдесят лет забвения. До бессмысленных глиняных черепков. Книги уже
исчезли и картины, гобелены, скульптуры, музыка: они были разорваны,
разбиты или сожжены в тот страшный год после гибели Валентина, когда
Брандин обрушил на них всю тяжесть горя осиротевшего отца и всю ненависть
завоевателя.
Самый плохой год в жизни Дианоры. Она видела так много красоты и
великолепия, превращенного в мусор, в пыль или в пепел. Ей тогда было
пятнадцать, потом шестнадцать. Она все еще была слишком молода, чтобы в
полной мере осознать всю реальность того, что они уничтожали. Она могла
горько оплакивать смерть отца и уничтожение его произведений - плодов его
рук. И еще гибель своих друзей, и неожиданный террор в оккупированном,
обнищавшем городе. В те годы она не могла по-настоящему осознать еще более
крупную потерю, потерю будущего.
В тот год многие люди в городе сошли с ума.
Другие бежали, уводя детей, чтобы попытаться начать жизнь вдали от
пожаров и от воспоминаний о пожарах, о молотках, разбивающих скульптуры
принца в длинных крытых галереях Дворца у Моря. Некоторые так глубоко ушли
в себя - безумие иного рода, - что в них осталась лишь слабая искра,
которая позволяла им есть, и спать, и как-то одолевать пустыню своих дней.
Одной из таких стала ее мать.
На балконе в Кьяре, столько лет спустя, Дианора подняла взгляд на Шелто
и поняла по его озабоченному лицу и мигающим глазам, что молчание ее
затянулось.
Она заставила себя улыбнуться. Пробыв здесь так долго, она научилась
лицемерить. Даже с Шелто, которого не любила обманывать. И особенно с
Брандином, которого она вынуждена была обманывать, чтобы не погибнуть.
- Из-за Яссики не стоит волноваться, - мягко сказала она, возобновляя
беседу, словно ничего не случилось.
И правда, ничего не случилось - всего лишь вернулись старые
воспоминания. Ничего весомого или важного для мира, ничего, что могло
иметь значение. Всего лишь потери.
Очень правдоподобно рассмеявшись, Дианора прибавила:
- Она слишком глупа, чтобы развлечь его, и слишком молода, чтобы помочь
ему расслабиться, как это делает Солорес. Но я рада твоей вести, думаю,
что смогу ее использовать. Скажи, Тезиос устает ее удовлетворять?
Поговорить с Венчелем, чтобы приставил к ней кого-нибудь помоложе? Или,
может быть, не одного?
Она заставила его улыбнуться, хотя он снова покраснел. Так всегда
получалось, если ей удавалось заставить его улыбнуться или рассмеяться,
все облака уносились, словно порывом ветра, весеннего или осеннего ветра,
оставляя позади ясную голубизну неба.
Жаль, подумала Дианора с болью в сердце, что она не умела этого делать
восемнадцать лет назад. Тогда не было смеха. Нигде не было смеха, а
голубое небо казалось насмешкой над руинами на земле.
Венчель с каждой их новой встречей внушал все большее изумление своей
тучностью. Он одобрил платье Солорес, Несайи, Килмоны, а затем ее
собственное. Только они четверо - достаточно опытные, чтобы справиться со
сложностями официального приема, - допускались в зал аудиенций. Зависть в
сейшане на прошлой неделе сделалась такой острой, что из нее можно было
изготавливать духи, лукаво повторял Шелто. Дианора ничего не заметила, она
к ней привыкла.
Хитрые глаза Венчеля раскрылись пошире среди глубоких складок на
смуглом лице, пока он рассматривал ее. На лбу у Дианоры сиял камень,
укрепленный на цепочке из белого золота, которая удерживала забранные
назад волосы. Раскинувшись на подушках кушетки, глава сейшана теребил
пышные складки своих необъятных белых одежд. Падающий в оконный проем за
его спиной солнечный свет отражался от его лысины и мешал разглядеть его
лицо.
- Не припоминаю этот камень среди наших сокровищ, - пробормотал он
своим высоким голосом, который многих вводил в заблуждение. Этот голос был
настолько лишен самомнения, что можно было недооценить его владельца. Что
оказывалось серьезной, иногда смертельной ошибкой, в чем многие убедились
за долгие годы.
- Он не оттуда, - весело ответила Дианора. - Но после того как мы
сегодня вернемся с приема, могу я просить вас сохранить его для меня среди
наших сокровищ?
Это было предложение Шелто. Венчель мог быть во многих делах продажным
и корыстным, но не в том, что касалось его официальных обязанностей. Для
этого он был слишком умен. Еще одна истина, за которую многие заплатили
самую высокую цену.
Теперь он благожелательно кивнул.
- Издалека камень выглядит прекрасно.
Дианора послушно подошла поближе и грациозно нагнула голову, чтобы он
мог получше рассмотреть. Аромат цветов теин, которым от него всегда пахло
после окончания зимы, окутал ее. Он был сладким, но не неприятным.
Когда-то она боялась Венчеля. Этот страх был замешан на физическом
отвращении к его полноте и на слухах о том, что он любил делать с молодыми
евнухами и некоторыми молодыми женщинами, попавшими в сейшан по чисто
политическим причинам и лишенными всякой надежды когда-либо увидеть
внешний мир или западное крыло двора и палаты Брандина. Однако они с
главой сейшана уже давно достигли взаимопонимания. Солорес заключила с
Венчелем такой же молчаливый пакт, и таким образом они втроем управляли,
насколько это получалось, их замкнутым, сверхнапряженным, пропитанным
благовониями миром праздных, отчаявшихся женщин и полумужчин.
Палец Венчеля удивительно деликатно прикоснулся к драгоценности на ее
лбу. Он улыбнулся.
- Хороший камень, - снова повторил он, на этот раз тоном оценщика.
Дыхание его было свежим. - Я должен поговорить об этом с Шелто. Видишь ли,
я в таких вещах разбираюсь. Горностаевые камни привозят с севера. Из моих
краев. Их добывают в Кардуне. Долгие годы я играл ими, как игрушками,
игрушками монархов. В те дни я был более крупной фигурой, чем сейчас. Ибо,
как тебе известно, я был королем Кардуна.
Дианора серьезно кивнула. Это тоже было одно из неписаных условий ее
отношений с Венчелем. Сколько бы раз он ни повторял эту невероятную
выдумку - а он повторял ее по нескольку раз в день в том или ином
варианте, - она должна понимающе, задумчиво кивнуть, словно размышляя над
смыслом величия его падения.
Только оставшись в своих комнатах наедине с Шелто, она могла
по-девчоночьи хихикать над самой мыслью о том, что необъятный глава
сейшана мог быть еще более крупным, чем сейчас, или над убийственно
насмешливой пародией Шелто на его речи и жесты.
- У тебя это чудесно получается, - невинно говорила она, пока Шелто
причесывал ей волосы или начищал ее шлепанцы с загнутыми концами, пока они
не начинали сиять.
- Видишь ли, в таких вещах я разбираюсь, - отвечал он, если был уверен,
что они одни, голосом гораздо более высоким, чем его нормальный голос. И
жестикулировал медленно и величаво. - Ибо, как тебе известно, я был
королем Кардуна.
Она смеялась, как девчонка, которая понимает, что поступает дурно, и
из-за этого еще больше шалит.
Однажды она спросила об этом Брандина. Его поход в Кардун был не совсем
успешным, узнала она. К тому времени Брандин откровенно рассказывал ей
подобные вещи. В Кардуне существует настоящая магия, в этой жаркой,
северной стране за морем, за прибрежными деревнями и пустынными землями.
Магия, гораздо более сильная, чем на полуострове Ладонь, равная по силе
чарам Играта.
Брандин захватил один город и добился частичного контроля над
некоторыми землями, которые лежат на границе великой пустыни,
простирающейся на север. Однако он понес потери, серьезные потери. Карду
давно славятся своим искусством в битве, и это знали на Ладони: многие из
них служили в качестве высокооплачиваемых наемников в войсках враждующих
провинций, пока не пришли тираны и всякая вражда потеряла смысл.
Венчель был герольдом, захваченным в плен в конце кампании, рассказал
ей Брандин. Он перестал быть мужчиной еще до этого: на севере гонцов часто
кастрируют, Брандин так и не понял почему. Было совершенно очевидно, куда
пристроить евнуха после возвращения в Играт. Он уже тогда был необъятным,
подтвердил Брандин.
Дианора выпрямилась, когда Венчель убрал палец с красного сияния
горностаевого камня.
- Ты проводишь нас вниз? - спросила она, соблюдая ритуал.
- Не думаю, - задумчиво ответил он, словно действительно размышлял над
этим вопросом. - Возможно, Шелто и Хала справятся с этой обязанностью.
Видишь ли, тут кое-какие дела требуют моего внимания.
- Понимаю. - Дианора бросила взгляд на Солорес, и обе они подняли
ладони в почтительном приветствии. Фактически Венчель не выходил из крыла
сейшана, по крайней мере, пять лет. Даже когда он совершал обход комнат на
этом этаже, то перемещался на хитроумно сделанной платформе на колесах.
Дианора не могла вспомнить, когда в последний раз видела его стоящим на
ногах. Шелто и Хала, евнух Солорес, заменяли его практически на всех
официальных мероприятиях вне сейшана. Венчель любил делегировать свои
полномочия.
Они спустились по лестнице, которая вела из сейшана в мир за его
пределами. Спустившись на один пролет, они встретили пристальные взгляды -
полные уважения, но осторожные - двух стражей, стоящих за тяжелыми
бронзовыми дверьми, преграждавшими вход на тот уровень, где находились
женщины. Дианора ответила на их осторожные взгляды улыбкой. Один из них
застенчиво улыбнулся в ответ. Стражники менялись часто, она не знала ни
одного из этих двоих, но улыбка служит началом дружеских уз, а иметь
лишнего друга никогда не повредит.
Шелто и Хала, одетые в неброские коричневые одежды, повели четверых
женщин из крыла сейшана по главному коридору дворца к парадной лестнице в
центре. Здесь евнухи приостановились и пропустили женщин вперед. Держась
гордо, но не высокомерно - ведь они были пленницами и наложницами
завоевателя, - Дианора и Солорес спустились впереди всех по широкой
лестнице.
Разумеется, их заметили. Женщин сейшана всегда замечали, когда они
выходили из своих палат. В мраморном вестибюле собралось множество людей,
ожидающих допуска в Зал аудиенций; они расступались перед ними. Некоторые
из новичков улыбнулись такими улыбками, которые Дианоре не понравились.
Другие знали ее лучше, и выражение их лиц было совсем другим. У входа в
самый большой из официальных приемных залов, под аркой, они с Солорес
снова приостановились, бок о бок, на этот раз исключительно для того,
чтобы произвести впечатление - кроваво-красное платье рядом с зеленым, - а
потом вместе вошли в переполненный зал.
И всякий раз при этом Дианора про себя благодарила богов за тот порыв,
который побудил Брандина изменить правила для сейшана здесь, в колонии,
где он теперь правил.
В Играте, она знала, этого никогда бы не допустили. Только король и
один из евнухов мог видеть женщину, для остальных мужчин увидеть ее, не то
что побеседовать, означало смерть. И однажды Венчель сказал ей, что для
главы сейшана тоже.
Здесь, в Кьяре, все обстояло иначе почти с самого начала. С течением
времени Дианора узнала достаточно и поняла, что частично благодарить за
это следует Доротею, королеву Играта, и ее решение остаться с Джиралдом,
своим старшим сыном, а не сопровождать мужа в его добровольную ссылку.
Выбор Доротеи или решение Брандина, в зависимости от того, кого слушать.
Инстинктивно Дианора всегда предпочитала последний вариант этой
истории, но была достаточно умна и понимала почему, и это была одна из
тем, которые она никогда не обсуждала с Брандином. Не то чтобы на эту тему
было наложено табу. Просто она не была уверена, сможет ли и как сможет
справиться с ответом, если этот вопрос когда-либо будет задан.
Во всяком случае, поскольку Доротея осталась в Играте, очень немногие
высокородные придворные дамы готовы были вызвать неудовольствие королевы и
рискнуть отправиться по морю в колонию на Ладони. А это означало большую
нехватку женщин при новом дворе Брандина в Кьяре, что, в свою очередь,
привело к возрастанию роли сейшана. Тем более что Брандин, особенно в
первые годы, нарочно приказал Кораблям дани выбирать дочерей знатных семей
Корте и Азоли. На Кьяре он сам делал выбор. Из Нижнего Корте, когда-то
носившего другое имя, он вообще не брал женщин, это было его твердой
политикой. Здесь ненависть была слишком глубока и обоюдна, и не годилось
отравлять ею сейшан.
Он послал всего за несколькими женщинами из своего сейшана в Играте,
оставив его в основном нетронутым. Политика его было понятной: контроль
над сейшаном служил символом, подтверждавшим статус и власть Джиралда,
который теперь стал регентом Играта и правил от имени отца.
При таких переменах здесь, в колонии, новый сейшан очень отличался от
старого; об этом ей говорили и Венчель, и Шелто. В нем царило другое
настроение, совершенно другое.
В нем, среди прочих женщин из Корте, Кьяры и Азоли и горстки женщин из
Играта, находилась одна женщина по имени Дианора из Чертандо. Из Чертандо,
где правили барбадиоры.
Во всяком случае, так думали все во дворце.
Тогда чуть было не началась война, вспомнила Дианора.
После того как ее брат ушел из дома, шестнадцатилетняя Дианора ди
Тигана, дочь скульптора, погибшего на войне, и матери, которая с того дня
не вымолвила ни слова, решила, что посвятит свою жизнь уничтожению тирана
на Кьяре.
Ожесточив свое сердце, как это вынуждены делать мужчины перед битвой и
как, наверное, пытался это сделать отец у Дейзы, она начала готовить себя
к тому, чтобы покинуть мать в пустынном, гулком доме, некогда полном
радости. Где принц Тиганы гулял по двору, обняв одной рукой за плечи ее
отца, обсуждал и хвалил стоящие там еще не законченные скульптуры.
Дианора помнила.
У входа в Зал аудиенций она с одобрением поглядела на свое отражение в
зеркалах, висящих в золоченых рамах на противоположной стене, потом
инстинктивно отыскала взглядом канцлера д'Эймона Игратского. Второго по
могуществу человека при дворе.
Как и следовало ожидать, он уже смотрел на них с Солорес, и его взгляд
оставался таким же холодным, как всегда. Именно этот взгляд так тревожил
Дианору, когда она впервые появилась здесь. Она думала тогда, что он ее
невзлюбил, или того хуже, что он почему-то ее заподозрил. Только спустя
много времени она поняла, что он недолюбливал и подозревал практически
каждого, кто появлялся при дворце. Каждый удостаивался одинаково ледяного,
оценивающего, пристального взгляда. И в Играте, догадалась она,
происходило то же самое. Верность д'Эймона Брандину была фантастической и
непоколебимой, как и его готовность защищать своего короля.
С течением лет Дианора стала испытывать уважение, сначала против своей
воли, к суровому канцлеру. Когда он, по-видимому, начал ей доверять, она
сочла это своим личным триумфом. И доверял уже много лет, иначе ей бы
никогда не позволили остаться на ночь в постели со спящим Брандином.
Триумф предательства, подумала она с иронией, острие которой было
направлено внутрь, против нее самой.
Д'Эймон описал подбородком экономный полукруг, потом повторил тот же
жест для Солорес. Этого они ожидали: им приказывали смешаться с толпой
гостей и вступить в беседу. Ни одна из них сегодня не займет место рядом с
Островным Троном. Иногда они там сидели, как и прекрасная, никем не
оплаканная Хлоиза до своей неожиданной, безвременной смерти, но когда
прибывали гости из Играта, Брандин строго придерживался протокола. В таких
случаях сиденье рядом с ним демонстративно оставалось пустым. Для Доротеи,
его королевы.
Разумеется, Брандин еще не появился в зале, но Дианора увидела, как
Рун, лысеющий, пошатывающийся шут, ковылял к одному из слуг, подающих
вино. Рун, неуклюжий, прискорбно слабоумный, был наряжен в роскошные белые
с золотом одежды, поэтому Дианора знала, что так же будет одет и Брандин.
Это было неотъемлемой частью сложных взаимоотношений между
королями-чародеями Играта и их избранными шутами.
Столетиями в Играте шут служил тенью и отражением короля. Он одевался,
как монарх, ел рядом с ним на официальных приемах, присутствовал при
вручении наград или принятии решений. И каждый из избранных королем шутов
имел заметные увечья или врожденные уродства. Походка Руна была вялой,
черты его лица деформированы и искажены, руки болтались под странным
углом, а речь почти невозможно было понять. Он узнавал придворных, но не
всегда так, как от него ожидали, в чем иногда таился особый намек. Намек
от короля.
Эту сторону Дианора не вполне понимала и сомневалась, что поймет
когда-нибудь. Она знала, что затуманенный, ограниченный мозг Руна по
большей части контролировал он сам, но также знала, что это не совсем так.
В этом были замешаны чары, тонкая магия Играта.
Вот что она понимала: кроме того, что шуты Играта очень наглядно
напоминали королю о том, что он смертен, и о его собственных недостатках,
они одевались точно так же, как и их повелитель, а иногда служили его
голосом, внешним проводником мыслей и чувств короля.
А это означало, что не всегда можно было быть уверенным в том, являются
ли слова и поступки Руна, какими бы они ни были неуклюжими и
нечленораздельными, его собственными или важным проявлением настроения
Брандина. Для неосторожных эта почва могла оказаться предательской.
В данный момент Рун улыбался и казался довольным, подпрыгивал и
угловато кланялся каждому встречному, и его золотая шапка каждый раз
соскальзывала с головы. Но он смеялся, нагибался, и поднимал ее, и снова
напяливал на свои редеющие волосы. Часто какой-нибудь слишком усердный
придворный, стремящийся снискать расположение любыми способами, поспешно
наклонялся, поднимал упавшую шапку и подавал ее шуту. Над этим Рун тоже
смеялся.
Дианоре приходилось признать, что ей от него становится не по себе,
хотя она и старалась спрятать это чувство под искренней жалостью, которую
испытывала к нему из-за его физических недостатков и все более явственно
заметной старости. Но основным для нее было то, что Рун тесно связан с
магией Брандина, что он ее продолжение, ее орудие, а магия Брандина стала
источником всех ее потерь и страхов. И ее вины.
Поэтому с течением лет Дианора ловко научилась избегать ситуаций, когда
могла оказаться наедине с шутом; взгляд его простодушных глаз, так похожих
на глаза Брандина, по-настоящему пугал ее. Если смотреть в них слишком
долго, то казалось, что в них нет глубины, только поверхность, отражающая
ее совсем не так, как зеркала в золоченых рамах, и в такие минуты ей
совсем не нравилось то, что ее заставили там увидеть.
От дверей Солорес с непринужденной грацией, дающейся долгим опытом,
скользнула вправо, а Дианора влево, улыбаясь тем, кого она знала. Нисайя и
Киломена, каштановая и рыжая головки, вместе прошли вперед, вызывая вокруг
себя заметное волнение толпы.
Дианора увидела поэта Доарде, стоящего рядом с женой и дочерью. Девушка
лет семнадцати явно волновалась. Ее первый официальный прием, догадалась
Дианора. Доарде елейно улыбнулся ей через всю комнату и низко поклонился.
Даже на таком расстоянии, однако, она увидела в его глазах смущение: прием
такого масштаба в честь музыкантши из Играта, наверное, сильно уязвил
гордость главного поэта колонии. Всю зиму он раздувался от гордости за
свои стихи, которые Брандин отправил на восток, чтобы позлить барбадиоров,
когда осенью пришло известие о смерти Сандре д'Астибара. Долгие месяцы
Доарде был совершенно невыносим. Но сегодня Дианора немного
посочувствовала ему, хотя, на ее взгляд, он был просто большим обманщиком.
Однажды она сказала об этом Брандину, но узнала, что он находит
надутого поэта забавным. Подлинное искусство, пробормотал он, он ищет в
другом месте.
Ты его уничтожил, хотелось ей сказать.
Очень хотелось. Она ощущала почти физическую боль, вспоминая отбитую
голову и расколотый торс последней отцовской статуи Адаона на ступеньках
Дворца у Моря. Та, для которой позировал ее брат, достигший наконец такого
возраста, чтобы служить моделью юного бога. Она помнила, как сухими
глазами смотрела на обломки статуи, ей хотелось заплакать, но она не
знала, куда исчезли все ее слезы.
Дианора оглянулась на смех дочери Доарде, едва сдерживающей возбуждение
молодости. Семнадцать лет.
Сразу же после своих семнадцатых именин она украла половину серебра из
потайного сейфа отца, про себя попросив прощения у его духа, благословения
у матери и сострадания у Эанны, которая все видит из-за своих сияющих
огней.
Она ушла, не попрощавшись, хотя и посмотрела в последний раз со свечой
в руке на худую, измученную мать, беспокойно спящую в широкой постели.
Дианора уже ожесточила свое сердце для битвы: она не заплакала.
Через четыре дня она пересекла границу Чертандо, переправившись через
реку в пустынном месте к северу от Авалле. Ей пришлось быть осторожной -
солдаты Играта все еще обшаривали сельскую местно...
