times
сторінка №13
...осто уверена, что в "Харперсуикли" примут. А теперь я, пожалуй, смогу еще немножко
поспать...
*"Маленькие женщины" - популярная в свое время повесть для
девочек американской писательницы Луизы Олькотт (1832-1888).
- Ладно, - ответил я, усмехнувшись в темноте. Значит, она
решила, что я придумал свой рассказ специально ради того,
чтобы развлечь ее. А впрочем, чего еще я ждал?..
Через четыре-пять минут я и сам заснул, заснул
по-настоящему крепким сном. А когда очнулся, то каким-то
подсознательным чувством понял, что ночь на исходе, и пожалел,
что она уже прошла. Какой бы ни была она неприютной, но с
Джулией мне было хорошо. А теперь нам предстоял день, который
мы уже никак не сможем дотянуть до конца. Какой-нибудь завтрак
мы еще, бог даст, сумеем перехватить, а потом придется опять
ходить, ходить без остановки; через час, не больше, даст себя
знать вчерашняя усталость, а еще через час-другой нас,
несомненно, поймают. "Пожалуй, - подумалось мне, - лучше сразу
явиться с повинной; по крайней мере тогда мы очутимся в тепле
и не будет нужды куда-то бежать..."
До рассвета оставалось еще далеко, до восхода тем более, но
ночной мрак уже словно разбавили. Выглянув на площадку, я
различил витиеватый узор ограды - раньше мне это ни разу не
удавалось. С новой силой вспыхнуло во мне удивление: какое же
необычное убежище мы избрали! Пришлось повторить про себя,
чтобы поверить заново: невероятно, но факт - мы внутри факела
статуи Свободы. И вдруг меня озарило... А почему бы и нет? А
что, если получится?.. Я сжал Джулию в объятиях, осторожно, но
крепко, как можно крепче, прижался щекой к ее волосам,
прильнул к ней, стараясь, насколько мог, ощутить ее частью
себя самого. И затем, как учил меня Оскар Россоф, начал
мысленно освобождаться от окружающей меня эпохи. Ведь эта
гигантская медная рука, сжимающая факел, существует в обоих
известных мне Нью-Йорках, в обоих временах. Мало-помалу
двадцатый век ожил в моем сознании, завладел им, и я сказал
себе, что я уже там, что мы оба там, Джулия вместе со мной. И
вдруг я понял, почувствовал: свершилось.
В этот неуловимый миг руки мои сжались настолько, что
Джулия шевельнулась и открыла хмельные от сна глаза.
- Где... - Тут она оглянулась и вспомнила. - Ах, да!..
Она улыбнулась. Я отпустил ее, поднялся, разминая затекшие
ноги. Джулия тоже встала, и мы выбрались на обзорную площадку.
Темнота растворялась, воздух светлел, становился белесым, хоть
мы еще ничего не видели. Зато слышали. Я ждал этого и сразу
узнал звук - и глянул на Джулию. На лице ее отразилось
недоумение, потом она нахмурилась и повернулась ко мне.
- Прибой? - спросила она. - Сай, клянусь, я слышу шум
прибоя!.. - Она втянула в себя воздух. - И запах моря. - Ее
охватил испуг. - Сай, что случи...
Я обнял ее за плечи и тихо сказал:
- Джулия, мы спасены. История, которую я рассказывал ночью,
не вымышлена. Я рассказал чистую правду. И теперь мы
перенеслись в мой двадцатый век...
Она уставилась на меня, прочитала в моих глазах, что я не
лгу, и уткнулась мне в грудь лицом.
- Сай, мне страшно! Я боюсь, я не могу взглянуть!..
А небо продолжало светлеть, на горизонте зажглась розовая
полоска зари, и далеко под нами я мог уже разглядеть барашки
на гребнях волн.
- Можете, Джулия, можете.
Я взял ее за подбородок, поднял ей голову и повернул лицом
к востоку. Она увидела воду, увидела бухту далеко внизу, потом
обернулась и увидела сине-зеленую поверхность факела, патину
многих десятилетий, покрывающую металл, - и задрожала. Плечи у
нее буквально свело от страха, но глаза были все равно
открыты. Снова и снова переводила она их с бухты на факел, с
факела на бухту и беспрерывно повторяла: "О Сай!.." -
испуганным, прерывающимся от волнения голосом. Лицо ее было
белее мела, и руку, судорожно прижатую к щеке, била мелкая
дрожь. Но понемногу к ней возвращалась улыбка.
Вдали над океаном показался узенький краешек солнца, и
стали видны корабли. А солнце выкатывалось из-за горизонта все
выше и выше, и я взял Джулию за руку и повел по кругу вдоль
ограды. И как только мы перешли на другую сторону площадки,
Джулия замерла не дыша; оцепенело смотрела она через бухту на
сонмище небоскребов, толпящихся на южной оконечности острова
Манхэттен, устремляющихся ввысь, пламенеющих в лучах восхода
десятками тысяч окон.
21
Мы сели на первый же экскурсионный катер, возвращавшийся на
Манхэттен. Небольшая кучка туристов, которых он привез, с
любопытством воззрилась на одежду Джулии - на мое пальто и
круглую меховую шапку они не обратили никакого внимания. Это
был единственный за день катер, возвращавшийся в Нью-Йорк без
пассажиров - не считая нас, конечно. Следующий доставит новых
туристов и заберет прибывших первым рейсом, и так целый день.
Я порадовался, что на борту безлюдно: на нас определенно
глазели бы. Правда, контролер попался въедливый и принялся
допытываться, откуда мы взялись. Я объяснил, что мы вчера
опоздали на последний катер и нам пришлось провести на острове
всю ночь. Секунду-другую он размышлял, как отнестись к моему
рассказу, затем сально осклабился и пропустил нас на борт;
одежда наша, по-видимому не произвела на него ни малейшего
впечатления.
Мы поднялись на открытую верхнюю палубу. Катер осторожно
выбрался на фарватер и, разрезая волну, двинулся к Манхэттену,
а Джулия замерла подле меня и смотрела завороженно, как
небоскребы увеличиваются в размерах, поднимаются до
непостижимой высоты. С палубы открывался прекрасный вид на
нижний Манхэттен, а также на Нью-Джерси, южную часть Бруклина,
Стейтен-Айленд и на бухту вплоть до моста Верразано; минут
десять Джулия просто смотрела во все глаза, не в силах
вымолвить ни слова. Потом склонилась ко мне и, не отрывая
взгляда от громадин, теснящихся на кончике острова, - солнце
взошло, и в его лучах здания казались действительно красивыми,
- шепнула:
- Как же они не падают?..
Я принялся объяснять ей что-то про стальные каркасы, но
примолк, не докончив фразы. Она меня не слушала, она не
слышала ни слова. Она смотрела и смотрела - и вдруг, просияв,
схватила меня за руку:
- Новый мост!.. - воскликнула она и показала на Бруклинский
мост над Ист-Ривер.
Навстречу нам в открытое море направлялся торговый корабль;
казалось, он не приближается, а просто увеличивается в
размерах. Когда, наконец, он прошел совсем близко от нас и его
стальной борт навис над нами бесконечной громадой, Джулия при-
льнула ко мне, испуганно жмурясь и шепча:
- Оно не опрокинется? Не перевернется?..
Я заверил ее, что это совершенно исключено, но вместе с нею
смерил взглядом гигантский черный утес, глухо урчащий винтами,
и без труда догадался, каково ей. Ведь даже мне самому
представлялось невероятным, что такое чудовище может держаться
на плаву. Интересно, что сказала бы Джулия, если бы мимо нас
проплыл, к примеру, новый лайнер "Куин Элизабет"?..
Но тут в сером небе над нами появился самолет, обыкновенный
четырехмоторный винтовой самолет и не слишком высоко - не
более трех тысяч метров. Я обрадовался возможности показать
нечто, воистину способное выступить в роли символа века.
- Смотрите, Джулия! - Она и сама услышала гул мотора, но не
могла понять, откуда он идет, пока я не ткнул пальцем вверх. -
Это называется самолет. Или, иначе, аэроплан...
Я ожидал - боюсь, не без оттенка самодовольства - увидеть,
как она потрясена. Однако Джулия секунд десять следила за
самолетом, следила с любопытством, но без особого удивления, и
кивнула:
- Я читала про аэро-планы у Жюля Верна. Конечно, вы их уже
построили. Я хотела бы, пожалуй, прокатиться на аэро-плане. Их
много?..
И она опять повернулась к тому, что действительно потрясло
ее: к испещренным окнами скалам Манхэттена.
- Порядочно, - ответил я, рассмеявшись про себя: так мне и
надо.
Сойдя с катера, мы пересекли маленький парк Бэттери и
очутились на улице - и Джулия внезапно застыла, прижав руку к
груди. Сперва мне подумалось, что она ошеломлена близостью
домов-башен, видом узкой улицы, забитой пешеходами и машинами,
ревом уличного движения, к которому добавлялся еще и
оглушающий стрекот отбойных молотков. Но нет, Джулию
околдовали вовсе не здания и не машины, а люди, обыкновенные
люди, спешащие мимо. Пристально всмотревшись, я понял, что
поразила ее не одежда, - я вспомнил трепетное чувство,
охватившее меня при первом столкновении с живыми, из плоти и
крови, людьми 1882 года, и мне померещилось, что на лице
Джулии я вижу такое же до головокружения острое изумление. На
острове у подножия статуи Свободы она была еще слишком занята
собственными переживаниями, и пассажиры с катера показались ей
скорее всего ненастоящими. А теперь она, как я некогда,
заметила людей вокруг себя - а они не замечали ее, они бежали
по своим делам, переговаривались между собой, живые люди,
отделенные от ее эпохи без малого целым столетием... Она опять
побледнела, слова замерли у нее на губах - ей было страшно.
Мы прошли короткий квартал вверх по Бродвею.
- Вы знаете, где мы сейчас находимся? - спросил я.
Вопрос смутил ее, будто речь шла о каком-то городе за
границей, где она в жизни не бывала. Она старалась догадаться,
вертела головой туда и сюда, потом обернулась ко мне, все еще
не оправившись от испуга, но уже улыбаясь:
- Нет, не знаю.
- В начале Бродвея.
- Быть не может! - вырвалось у нее. Она посмотрела еще раз
в одну сторону, в другую, и улыбка исчезла с ее губ. - Но,
Сай, тут же нет ничего знакомого. Ничего, к чему я...
- Погодите, - прервал я, взял ее под руку и провел еще два
квартала. И вдруг Джулия сама замедлила шаги, в изумлении
поднесла руку ко рту, уставившись на противоположную сторону
улицы. Еще пятьдесят метров, и мы остановились у края
тротуара, лицом к малюсенькой церкви Троицы, почти
затерявшейся на дне ущелья из стекла и бетона. Джулия медленно
запрокинула голову, поднимая взгляд все выше, выше, к вершинам
башен, которые попросту задавили здание, когда-то самое
высокое на всем Манхэттене - Манхэттене, каким она его знала.
- Мне не нравится, Сай! - наконец сказала она. - Не
нравится видеть Троицу такой... такой убогой. - Она бросила
еще один взгляд на далекое небо над крышами домов-гигантов.
Когда она опять обернулась ко мне, на губах у нее вновь играла
улыбка. - Но я хотела бы подняться на самый верх какого-нибудь
из этих зданий. - Зажмурившись на мгновение, она притворилась,
что замирает от высоты. - По крайней мере Бродвей все такой же
шумный... Чудно-то как: нигде ни одной лошади... - И только
тут она заметила очевидное. - Сай, что это? Все почему-то едут
в одну сторону!..
На углу мы сели в такси, и, пока ехали на восток к
Нассау-стрит, я попытался объяснить ей принцип одностороннего
движения. Джулия с любопытством осматривалась в машине, а я,
понизив голос, чтобы шофер не расслышал, сказал:
- Вот это и есть автомобиль.
- Знаю! - Джулия тоже понизила голос. - Я вспомнила
рисунок, который вы мне показали. Я их сразу узнала, как
только увидела. Мне нравятся авто-мобили. - Она пощупала
сиденье. - Как здорово! Интересно, что сказала бы тетя Ада...
Ой, смотрите! - Палец ее уперся в заднее стекло: она заметила
следующую за нами красную малолитражку. - Какая прелесть! И
правит, смотрите, правит женщина! Я тоже хочу такую!.. - Такси
затормозило перед светофором на Нассау-стрит; как раз погас
зеленый и зажегся красный свет, и Джулия сразу догадалась, в
чем дело. - Остроумно! Не понимаю, почему же мы до этого не
додумались...
На углу Нассау-стрит и Парк-роу мы ненадолго сошли - я
попросил такси подождать у тротуара.
- Вон там, Джулия, раньше стоял отель "Астор". - Я показал
вдоль Парк-роу в сторону Бродвея.
- А там почтамт.
Джулия послушно смотрела, куда я показывал, и кивала в
подтверждение, что слышит меня; однако в тот момент, по-моему,
она еще не была в состоянии отождествить увиденное с "Астором"
или почтамтом. Потом послышался радостный возглас - она
заметила ратушу и здание городского суда, ничуть не
изменившиеся с тех пор, как мы их в последний раз видели, и
поняла, что парк на той стороне улицы - это парк ратуши. Парк,
насколько я мог судить, тоже ничуть не изменился; если и
произошли какие-нибудь мелкие перемены, - наверно, произошли,
- они ускользали от нашего внимания. Джулия, не в силах
отвести взгляда от той стороны, улыбалась неподдельно, но,
пожалуй, неуверенно; на короткий миг в глазах у нее блеснули
слезы.
- Как я рада, Сай, - сказала она тихо, - что парк не
изменился. Какое счастье видеть его...
Теперь она наконец сориентировалась - и вдруг до нее дошло,
куда мы приехали, и она вскинула на меня глаза. Я кивком
подтвердил ее догадку, жестом показал, чтобы такси следовало
за нами, и мы двинулись до Парк-роу вдоль стены бывшего здания
"Таймс": оно дожило до наших дней, хоть и значительно
перестроенное. А что же соседнее, сгоревшее на наших глазах
дотла? На месте здания "Всего мира" высился дом, такой же
невзрачный и такой же старый, удивительно похожий на своего
предшественника; судя по всему, его и построили сразу же после
пожара.
Мы стояли возле этого дома, глядя на него слепо и
безучастно. Мысленно я видел, как из окон вырываются, тянутся
по фасаду оранжевые языки пламени; до сих пор я словно бы
чувствовал запах черного дыма, словно бы слышал ураганный рев
пожара, о котором сегодня и не помнил никто, кроме меня и
девушки, стоящей рядом; и еще я подумал: как-то сложилась
дальнейшая жизнь Айды Смолл... Я подошел поближе и положил
ладонь на каменную стену, и Джулия последовала моему примеру.
Камень, несомненно, был самый настоящий, мерзлый, быстро
вытягивал из ладоней тепло; но Джулия недоверчиво качнула
головой, и я откликнулся:
- Все равно что-то не то. Будто трогаешь декорацию...
Я сунул руку обратно в карман пальто, Джулия спрятала свои
ладони в муфту. Она пошла к такси, поджидавшему у тротуара, и
вдруг снова обернулась к старому зданию.
- Где примерно висела вывеска "Обсервер"? Вон там? - Она
посмотрела на шофера, который делал вид, что не слушает нас,
подошла ко мне поближе и понизила голос. - Сай, вы можете
поверить, что прошло всего два дня с тех пор, как мы ползли по
этой вывеске? А вон, - показала она на здание "Тайме", - то
самое окно, через которое мы попали в кабинет мистера Дж.
Уолтера Томпсона...
Я кивнул, усмехнувшись: действительно, поверить в это
сегодня было чертовски трудно.
- А ведь его рекламное агентство все еще существует.
Кажется, крупнейшее в мире или что-то вроде того...
- Да ну? - отозвалась она радостно, словно получив известие
о близком знакомом.
Уж не знаю, что думал о нас таксист; теперь он чуть не
ежесекундно поглядывал на нас в свое зеркало. Но едва,
перехватив мой взгляд, он вознамерился что-то сказать, я
состроил самую суровую мину, какую только сумел. Я вообще
терпеть не моту нью-йоркских таксистов. О них слишком много
писали, и они возомнили о себе невесть что; меня отнюдь не
интересовало, какую пошлость этот тип собирается выдать на наш
счет. Джулия тоже поняла, что он теперь прислушивается к
каждому нашему слову; случалось, когда мы застревали у
светофоров, что водители и пассажиры соседних машин глазели на
наши одежды, а вслед за тем и на лица. Разумеется, когда мы
шли по Бродвею или стояли на Парк-роу, на нас глазели еще
больше, но не думаю, чтобы с чрезмерным недоумением: скорее
всего нас считали актерами, направляющимися на репетицию,
например на репетицию телевизионного рекламного фильма. Но
Джулию это беспрерывное внимание беспокоило, и, когда таксист
в очередной раз изучающе оглядел нас через зеркало, она
наклонилась ко мне и шепнула:
- Мы едем к вам домой, Сай? Нам еще далеко?..
Я ответил, что недалеко, и сказал шоферу, чтобы он
поднажал. Правда, потом мы сделали еще один крюк. На углу
Третьей авеню и Двадцать третьей улицы я попросил повернуть
налево, и таксист, конечно, не преминул съехидничать -
напомнил мне мой собственный адрес. Пришлось повторить: "Вам
говорят, налево!" Он повернул, и мы объехали вокруг
Мэдисон-сквер; когда мы вновь оказались на Бродвее и двинулись
вдоль западной стороны сквера на юг, Джулия вдруг резко
схватила меня за руку - признаться, на что-то в этом роде я и
рассчитывал.
- Сай, - горячо шепнула она. - Ее нет! Ее и вправду нет!..
- Чего нет?
- Да руки! Руки статуи Свободы!.. - Таксист был, вероятно,
в полнейшем недоумении. - Ну, конечно, - продолжала она
шепотом, - так и должно быть, но... Но теперь-то я точно знаю,
что это мне не приснилось. И что статуя, вся целиком, стоит на
острове в бухте. - Пальцы ее, придерживающие меня за локоть,
непроизвольно сжались. - Страшновато...
Она принудила себя улыбнуться и посмотрела вперед сквозь
ветровое стекло. На шофера она уже не обращала внимания.
- Гостиницы "Пятая авеню" нет. И театра "Эбби-парк" нет. И
"Женской мили" тоже нет, да, Сай?..
Я кивнул.
- Ничего этого нет. - Мы повернули с Бродвея на Двадцать
вторую улицу, опять на восток. - Зато ваш дом стоит, где
стоял. Можно свернуть здесь и подъехать на Грэмерси-парк.
Хотите?
- Нет, нет, - она решительно замотала головой. - Этого бы я
не выдержала...
У меня в доме Джулии очень понравился лифт и вовсе не
понравилась женщина средних лет с пуделем под мышкой, которая
как уставилась на нашу одежду, так и не отводила глаз, пока мы
не вышли. Ключ у меня был запрятан за притолоку, там, где она
слегка отошла от стены. Я выскреб его оттуда при помощи
сложенной в несколько раз полоски бумаги, открыл дверь и
жестом предложил Джулии войти первой. Как только она
переступила порог, я щелкнул выключателем, и - для меня это
теперь было почти так же внове, как для нее, - в комнате
зажегся свет.
С улыбкой восхищения, совершенно ребяческой, Джулия раза
три перевела взгляд с люстры на выключатель и обратно. Потом
глазами попросила у меня разрешения и осторожно нажала на
выключатель двумя пальчиками. Свет погас.
- Как удивительно, - пробормотала она, глядя на люстру. - В
любой момент чистый, яркий свет. И как просто...
Она еще раз щелкнула выключателем, зажигая люстру.
- А я предпочитаю газовый свет, - заметил я, но ей это
показалось настолько невероятным, что она не удостоила меня
ответом.
Не в силах отвести глаз от лампочек, она надавила на
выключатель - свет погас. Я достал деньги из-под бумаги,
устилавшей дно ящика в туалетном столике, спустился вниз,
расплатился с шофером и вернулся, а Джулия все стояла,
восхищенная, зачарованная, включая и выключая свет, включая и
выключая...
Я помог ей снять пальто и повесил его вместе с капором и
муфтой в шкаф. Джулия поправила волосы, и над нами на
мгновение нависла взаимная неловкость. По-моему, ей показалось
неприличным снять пальто и шляпу, оставшись со мной наедине у
меня в квартире, во всяком случае ей показалось бы это, будь
обстоятельства хоть немного более обычными. Чтобы скрыть
смущение, она принялась рассматривать диван и прочую
обстановку моей меблированной квартиры - впрочем, интерес ее
был в достаточной мере искренним, поскольку мебели такого
фасона она не встречала. Она даже задала один-два вопроса,
потом отошла к окнам - я за ней следом - и выглянула на
Лексингтон-авеню, не уставая поражаться тому, что видит.
День этот запомнился мне как серия разрозненных картинок:
Джулия у холодильника - я открыл его, размышляя, из чего бы
соорудить завтрак, а она дивится холоду, способности делать
лед, морозилке, лампочке, загорающейся, как только открывается
дверца; Джулия знакомится с растворимым кофе - сначала с
наслаждением вдыхает его аромат, потом пробует и морщится,
разочарованная; Джулия восхищается апельсиновым соком, который
я, как чародей, достал из холодильника, размешал в графине и
разлил в стаканы с кубиками льда.
И одна, из бессчетного множества других картинок: Джулия
снова в гостиной, в руке у нее уже, кажется, третий по счету
стакан апельсинового сока со льдом; она взирает на темный
экран телевизора, а я пытаюсь объяснить ей, что будет, когда я
его включу. В ответ она торопливо кивает, возбужденная моими
обещаниями, но не вполне веря им или по крайней мере не
сознавая их истинного смысла. Я включаю телевизор - и,
несмотря на все мои предупреждения, она пугается и с криком
отшатывается на зад, расплескивая сок на ковер, когда на
экране появляется лицо женщины, умоляющей Джулию испробовать
самоновейший сорт хозяйственного мыла. К телевидению Жюль Верн
ее не подготовил, оно оказалось для Джулии совершенным чудом,
и она с трудом верила собственным глазам.
Потом она начала допытываться, как оно работает, и
непонимающе слушала объяснения, то и дело переводя взгляд с
моего лица на экран и обратно. Я рассказал ей, что данная
передача - из числа записанных на пленку, но вообще-то с
помощью телевидения можно наблюдать за событиями, происходящи-
ми в данную секунду в разных концах Земли. Это ее потрясло;
спустя какое-то время она спросила, что такое пленка, и когда
я ответил, что есть способ записывать изображения людей в
движении вместе со звуками их речи, это ее, по-моему, просто
доконало.
Мне кажется даже, что телевизор и мой рассказ про
телевидение настолько не укладывались в ее сознании, что
сперва она отнеслась к передаче довольно-таки враждебно. Но я
пододвинул ей стул, тронул ее сиденьем под колени, и она
медленно села; выражение недоверия на ее лице сменилось
совершенно детским, всепоглощающим интересом. Она сидела
неестественно прямо, позабыв даже откинуться на спинку стула,
приоткрыв рот, внимая каждому движению, каждому звуку
заурядной "мыльной оперы". А когда я показал ей, что поворотом
ручки можно переменить программу, она принялась вертеть ее
каждые десять секунд - с многосерийного детектива на
международный обзор, с обзора на старый фильм, на детскую
передачу. Пришлось постучать ей по плечу, чтобы напомнить о
себе.
- Я отлучусь на полчасика, хорошо? Вы тут обойдетесь без
меня?..
Она кивнула и опять повернулась к экрану. Я прошел в
спальню, надел спортивные брюки, свитер, мягкие полуботинки, а
поверх всего напялил короткую бежевую кожанку. Когда я
вернулся, Джулия, взглянув на меня мельком, поинтересовалась:
- Теперь мужчины так одеваются?
Я ответил, что да, в том числе и так, - и она тут же снова
ушла с головой в восхитительную рекламную передачу какой-то
страховой компании.
Сомневаюсь, заметила ли Джулия, как долго я отсутствовал:
не полчаса, а пожалуй, все сорок пять минут. Когда я вернулся,
она все так же сидела, вперившись в экран, - правда, теперь
догадалась откинуться, - и смотрела старую кинокомедию, отсня-
тую в сороковых годах и почти совершенно ей непонятную. Но
люди двигались и говорили, а большего она и не требовала.
Из серии картинок-впечатлений о событиях того дня следующая
памятна мне, пожалуй, даже сильнее, чем телевизионный гипноз
Джулии. Мне пришлось выключить телевизор, чтобы оторвать ее от
экрана; изображение съежилось и потухло, и она воскликнула:
- Ой нет, не выключайте еще немножко!..
Я рассмеялся.
- Уверяю вас, Джулия, есть множество других вещей, с
которыми вам нужно познакомиться. Телевизор можно будет
включить и потом...
Она нехотя встала и все оглядывалась на экран.
- Подумать только - театр на дому! Шесть театров! Просто
чудо из чудес. Как люди могут куда-то ходить, что-то делать, а
не смотреть все представления подряд?
- Некоторые никуда и не ходят. Но я не думаю, чтобы вы
попали в их число. На самом-то деле ничего хорошего в
передачах нет, большинство из них и смотреть не стоит... -
Этого она, конечно, еще никак не могла осознать. Пакеты,
которые я принес с собой, я сначала бросил на диван; теперь я
поднимал их по одному и передавал ей в руки. - Вам, пожалуй,
пора переодеться, Джулия. Можете сделать это в той комнате.
- Что это, Сай? Одежда? Современная одежда?
- Вы угадали. - Она заколебалась, но я сказал мягко: -
Иначе люди опять будут глазеть на вас, Джулия. - Она состроила
гримасу и кивнула. - Бога ради простите, что приходится
вдаваться в подробности, но самое нижнее белье вы можете не
менять. - Я старался сохранить серьезное выражение лица, и это
удавалось мне не без усилий. - Тут блузка, юбка, комбинация и
кофточка. Также туфли и чулки. Наденьте все это. Для чулок я
купил пояс - надеюсь, вы разберетесь, как им пользоваться.
Если что-нибудь не подойдет по размеру, можно будет обменять.
Договорились?
- Договорились.
Слегка робея, она вышла в соседнюю комнату, а я развернул
последний из принесенных пакетов, достал из него коробку, а из
коробки пальто и раскинул его на диване - как сюрприз. Пальто
было бежевое, шерстяное, с широкими отворотами и большими
перламутровыми пуговицами. Стоило оно довольно дорого, но цена
меня сейчас не волновала.
Длилось переодевание дольше, чем я рассчитывал, и сквозь
нынешние тоненькие двери - об этом она наверняка не
догадывалась - я слышал время от времени возгласы удивления, а
то и недоумения. Потом донеслось потрясенное "Ой!",
последовала длительная пауза, и наконец - следующая картинка
из воспоминаний того дня - Джулия неуверенно остановилась в
дверях спальни и сказала смущенно:
- Вы, верно, ошиблись, Сай. Посмотрите на эту юбку!..
Дольше выдержать я уже не мог и расхохотался. Шерстяная
юбка была вполне консервативной длины, до колен. И надела
Джулия ее совершенно правильно. Только пояс оказался туговат,
потому что под юбку она натянула по меньшей мере две свои
длинные, почти до полу, белые нижние юбки.
- Джулия, извините меня, пожалуйста, - сказал я. Мой смех,
разумеется, вызвал у нее возмущение. - Извините, но вы не
можете выйти на улицу в этих нижних юбках. Наденьте
комбинацию.
- Комбинацию?
- Ну, розовую нижнюю юбочку, которую я дал вам.
- Я надела ее! - Лицо у нее стало пунцовым. - Надела под
нижние юбки. Она же невозможно короткая...
Я поборол смех, проглотил его, согнал с лица - но он так и
норовил выбраться наружу снова.
- Нет, Джулия, - сказал я со всей возможной серьезностью. -
Вовсе она не короткая. Она такой же длины, как и юбка, может,
чуть покороче, чтобы не выглядывала из-под подола. - Я пожал
плечами. - Так теперь носят. Ведь не я это придумал...
Джулия постояла еще немного, словно раздумывая, что мне
возразить, а я изо всех сил удерживал на лице серьезное
выражение; потом она резко повернулась и отсутствовала еще
минут десять. Когда она вышла снова, то руки у нее были крепко
прижаты к бокам, а сама она переваливалась из стороны в
сторону, точно утка; я не сразу понял, что странная ее походка
вынужденна - Джулия пыталась идти, сомкнув колени.
- Вот так я и должна, по-вашему, выглядеть? Она замерла, а
я не мог отвести от нее глаз: выглядела она теперь просто
великолепно. Блузка по вороту подошла в самый раз, шоколадная
кофточка облегала, но не слишком, а юбка сидела как влитая. Я
и раньше догадывался, что у нее хорошая фигура, но не
подозревал, что еще и безупречные ноги. Продавец в магазине
напомнил мне, что высокие каблуки вышли из моды, тем не менее
я купил коричневые кожаные "лодочки" на высоких каблуках и те-
перь воочию убедился, что не ошибся. В сочетании с телесного
цвета чулками каблуки подчеркивали красоту ног, и Джулия была
просто ошеломляюще хороша. И длинные волосы, собранные пучком
на затылке, как нельзя лучше подходили к ее наряду.
Мое восхищение, видимо, достаточно ясно читалось у меня на
лице и в глазах, и это ей помогло. Она улыбнулась мне в ответ,
удовлетворенно и даже с некоторой гордостью, потом наклонилась
чуть-чуть, чтобы еще раз взглянуть на юбку, - и увидела
кромку, поднятую неизмеримо выше, чем когда-либо осмеливалась
себе представить. Залившись краской, Джулия бросилась к
дивану, схватила лежавшее там пальто и со всей быстротой, на
какую была способна, обернула его вокруг талии, так что подол
коснулся туфель.
- Не могу! - простонала она. - Ну, не могу я, Сай, выйти на
улицу в таком виде!..
Я был больше не в силах сдерживаться. Смеясь, я подошел к
ней, обнял ее за плечи и, поддавшись внезапному соблазну,
поцеловал. Поцелуй был мимолетным, но Джулия не ожидала его и
в испуге отпрянула. Тем не менее я уговорил ее надеть пальто в
рукава - ведь его подол сантиметра на три, а может, и на все
пять ниже юбки. Это соображение решило дело. Она надела
пальто, осмотрела себя и, хотя, по-моему, испытывала сильное
желание удрать в спальню, в конце концов осталась на месте. Я
напомнил ей, что там, на улице, все женщины до одной ходят в
таких же коротких пальто, и она хмуро кивнула, принимая это
как неизбежное.
Я зашел на минутку в спальню за фетровой шляпой, а когда
вернулся, Джулия стояла у зеркала, висящего над столиком близ
входной двери, и завязывала на шее ленты капора. На сей раз я
и не пытался подавить в себе смех - попытка не увенчалась бы
успехом. Секунд десять, наверно, я хохотал, не в силах
остановиться и вымолвить хоть слово, а она смотрела на меня,
не возмущенная даже, а просто сбитая с толку. И всякий раз,
как я вглядывался в ее недоуменно нахмуренное лицо, я
принимался хохотать пуще прежнего. Туфли на каблуках, модное
короткое пальто - и этот допотопный головной убор с плоским
верхом, искусственными цветочками и лентами под подбородком!
Разумеется, я вовсе не хотел обидеть Джулию и был рад, что она
вроде бы не рассердилась; просто она выглядела такой
современной, и я по наивности вообразил, будто она сама
поняла, как ей идет новый наряд. Но наши моды были ей,
разумеется, совершенно чужды, и она никак не могла оценить
себя по достоинству. Привычный капор был для нее куда милее
этой странной одежды.
Зато, когда я сумел выговорить, в чем дело, она, как истая
женщина, сразу поняла, что я, вероятно, прав, хоть она сама и
не видит этого, резким движением распустила бант и сдернула
капор. Я сказал ей, что в наши дни очень многие женщины ходят
с непокрытой головой, особенно если волосы у них такие
длинные. На лице у нее отразилось удивление с немалой долей
сомнения, и я добавил, что, если она будет чувствовать себя
неловко, мы по пути купим ей новую шляпку. Кончилось тем, что
я взял Джулию за плечи и, вытянув руки, осмотрел ее, вновь не
скрывая своего восхищения.
- Джулия, - сказал я, - поверьте мне, когда мы с вами
выйдем на улицу, вы окажетесь одной из самых, красивых женщин
Нью-Йорка. Честное слово, я не преувеличиваю!..
Она не могла не видеть, что я искренен; глаза у нее
радостно блеснули, она приподняла подбородок и, слегка
пошатываясь - каблуки были много выше и гораздо тоньше тех, к
каким она привыкла, но для первого раза она управлялась с ними
неплохо, - пошла обратно в спальню. Там, на дверце шкафа,
висело зеркало в полный рост, и она, конечно же, направилась
именно к нему. Теперь я обрел уверенность, что эта женщина
сумеет преодолеть смущение, выйти на улицу и скоро, очень
скоро начнет гордиться всеобщим вниманием, - и пожалел лишь о
том, что не успел поцеловать ее еще раз до того, как она
выскользнула из моих рук.
Внизу на улице я сразу же поймал такси, чтобы избавить
Джулию от необходимости дефилировать в современном платье
перед лицом всего света - пусть привыкает малыми дозами.
Доехали до Сентрал-парка, я расплатился, и мы двинулись пешком
к углу Пятьдесят девятой улицы и Пятой авеню. Именно на этом
углу холодным январским днем я впервые по-настоящему увидел
мир 1882 года; здесь я стоял, испуганный и взволнованный, и
пялился на приближающийся конный омнибус, а потом повернулся и
бросил взгляд вдоль узкой, тихой жилой улочки - Пятой авеню.
Тогда со мной была Кейт, но я предпочитал сейчас об этом не
вспоминать. Мне хотелось, чтобы Джулия увидела тот же участок
Пятой авеню в моем мире. Вот мы подошли к углу - напротив нас
через улицу высилась гостиница "Плаза", - и я сказал:
- Мы с вами, Джулия, идем сейчас вдоль края Сентрал-парка,
и впереди угол Пятьдесят девятой и Пятой авеню - это чтобы вы
точно представили себе, где находитесь. - Я рассчитал время до
секунды и теперь, вытянув вперед руку, спросил: - Итак,
скажите мне, что это за улица?..
Буквально задохнувшись, она ошеломленно повернулась ко мне,
затем еще раз глянула вдоль Пятой авеню - и грандиозность
происшедших здесь перемен, умопомрачительность вздымающихся
ввысь строений оказались почти непосильными для ее сознания.
- И это Пятая? - тихо произнесла она. И повторила
потрясение: - Это Пятая авеню?!
- Да, Пятая.
Долгую минуту мы провели на этом углу, припоминая, как все
здесь было когда-то. Наконец, Джулия снова подняла на меня
глаза, выдавала из себя слабую улыбку, и мы тронулись вниз по
Пятой авеню мимо блистающих громад, мимо архитектурных
творений, захватывающе красивых и удручающе уродливых, мимо
кварталов, известных, пожалуй, половине населения земного
шара, если не по собственным впечатлениям, то в крайнем случае
по фильмам. Гигантские гладкие фасады, стены из цельного стек-
ла кажутся фантастическими даже нам, их современникам, а
Джулии они, вероятно, представлялись просто ни на что не
похожими; я даже и не уверен, была ли она в состоянии
полностью их воспринять. И когда, пройдя сквозь строй
непостижимых зданий, мы приблизились к Пятьдесят первой улице,
она прищурилась, не вполне доверяя собственным чувствам, - я
ведь тоже побывал в подобном положении, но для нее контраст
оказался гораздо сильнее, - и ударилась в слезы: так потряс ее
собор св. Патрика, оставшийся почти неизменным посреди этого
чуждого мира...
Через улицу от собора, у "Рокфеллер-центра", которого
Джулия, по-моему, вовсе не заметила, есть несколько каменных
скамеек, и я подвел ее к одной из них. Мы посидели немного, а
она без конца переводила глаза с башенок св. Патрика на
окрестные небоскребы и снова на башенки. Собор служил ей
ориентиром, нес перегруженным нервам желанное успокоение, и
вскоре мы двинулись дальше. То тут, то там Джулия обнаруживала
знакомые названия магазинов, некогда теснившихся на Бродвее.
Мы останавливались у сверкающих витрин, и она впивалась в них,
очарованная ювелирными безделушками, одеждой, мехами,
шляпками, обувью.
- Вот вам и "Женская миля", - заметил я.
- Пожалуй, мне тут нравится. Быть может, даже...- Она
примолкла, потом продолжала: - Они такие странные, но, может,
некоторые вещи мне со временем и понравились бы... - Она еще
раз не спеша обвела взглядом улицу. - Даже ваши дома. Но кто
бы в это поверил? Кто хоть на миг вообразил бы себе это?..
Ей надо было отдохнуть от избытка впечатлений, и я завел ее
в маленький бар на Тридцать девятой улице. Сначала она наотрез
отказалась идти в "салун", но в конце концов согласилась
принять к сведению, что в наше время женщины делают много
такого, что раньше им и в голову не приходило.
Мы выбрали местечко подальше от стойки; кроме нас в баре
была всего одна пара, которая шепталась в другом углу. Джулия
взяла бокал вина, а я виски с содовой; мало-помалу она совсем
успокоилась. По молчаливому согласию мы до сих пор не
заговаривали о том, что оставили позади. Сначала следовало
как-то отмежеваться от прошлого, и это нам удалось, но теперь
мы вновь вспомнили о пожаре, о Джейке Пикеринге, о непонятном
поведении Кармоди и о нашем бегстве от инспектора Бернса.
Здесь, в баре, где самый воздух пропах двадцатым веком, люди,
о которых мы говорили, казались нереальными, далекими,
пожалуй, даже смешными. Что за несусветная дикость - бояться
инспектора Бернса, который и слыхом не слыхивал об отпечатках
пальцев; неужели мы впрямь бежали в страхе от кого-то или
невзначай приняли участие в неком невинном лицедействе? Именно
таков был ход моих мыслей, пока мы сидели с бокалами в руках,
я вспоминал пережитое не иначе как с легкой усмешкой. Однако
Джулия не разделяла моего настроения, и я понимал, что для нее
мир Бернса, Пикеринга, Кармоди и пожара в здании "Второго
мира" гораздо реальнее, чем тот, в котором она очутилась
сейчас.
Ничего нового мы, в сущности, не придумали, просто дали
друг другу выговориться. Джулию беспокоило, что подумала после
нашего исчезновения тетя Ада, и над всеми разговорами витал не
высказанный вопрос о будущем самой Джулии. Но, чтобы прийти к
какому-то определенному решению, требовалось время, и я молчал
- мне было нечего предложить, хоть размышлял я на эту тему
много.
Я отнюдь не исчерпал всего, что надумал ей показать, и,
посидев еще немного, мы вышли и поймали такси. К зданию
"Эмпайр стейт билдинг" мы успели засветло, и скоростной лифт
поднял нас на обзорную площадку. Пока мы летели вверх сквозь
десятки этажей, Джулия не сводила глаз с цифр на табло - ей
было нелегко поверить, что мы действительно поднимаемся так
высоко и так быстро, и она все теснее сжимала мою руку. А
потом, у каменной ограды на высоте девяноста с лишним этажей,
она смотрела на затянутый дымкой город и старалась понять, что
зеленый массив поодаль - это действительно Сентрал-парк, а
паутина запруженных машинами улиц далеко-далеко под нами - это
город, который она так хорошо знала, но совершенно не узнавала
теперь. Она смотрела, смотрела вниз - на улицы, на парк, на
Гудзон и Ист-Ривер. И вдруг подняла глаза к небу и заметила
удивительное облако, подобных которому никогда не видала.
Гораздо выше нас, там, где воздух должно быть, абсолютно
недвижен, пролетел реактивный самолет, и след его, постепенно
потеряв резкость очертаний, разбух в совершенно прямое, узкое
облако километровой длины, упершееся концом прямо в диск
заходящего солнца. И, словно забыв про реактивный след, я тоже
увидел странное, вытянутое, прямое, как линейка, облако -
каким же необычным казался Джулии мой мир!..
Не без интереса выслушала она объяснение относительно
происхождения этого облака и вообще была довольна, что мы
поднялись сюда; "Эмпайр стейт" произвел на нее впечатление.
Но, выслушав меня, она отвернулась со вздохом и сказала:
- А теперь хватит, Сай. Я больше не могу. Отвезите меня,
пожалуйста, домой.
И пришлось мне вместо ресторана - я хотел пообедать с нею в
каком-нибудь ресторане поприличнее - заглянуть в кулинарный
магазинчик возле моего дома и купить рубленые бифштексы и
мороженые овощи в пакетах. Овощи - кукурузу и цветную капусту
- я прямо в пакетах опустил в кипяток, и это очень
заинтересовало Джулию; как и любому горожанину, ей понравилась
легкость такого приготовления пищи и не понравился вкус,
вернее отсутствие вкуса, хотя она и сочла за благо промолчать.
Кофе мы пили в гостиной; Джулия уже снова пришла в себя,
оживилась и сказала:
- Ну вот, Сай, я и познакомилась с вашим миром или по
крайней мере с кусочком его. Теперь расскажите мне, что
произошло - как странно выговорить, не то что подумать! - за
годы между моей эпохой и этой, вашей...
Она уселась поудобнее среди диванных подушек и смотрела на
меня с восторгом, как ребенок, предвкушающий, что сейчас ему
расскажут сказку. А я - я почувствовал, что не могу, не должен
обмануть ее ожидания, и - запнулся. С чего начать? Каким обра-
зом обобщить события многих десятилетий? Я искал нужные слова,
мне хотелось рассказать прежде всего о хорошем.
- Ну... оспа почти уничтожена, рябых лиц теперь не
встретишь. И чума. Вот уже многие годы не было, кажется, ни
одного случая. По крайней мере у нас в Штатах... - Джулия
кивнула. - И полиомиелит - так мы называем детский паралич -
тоже почти уничтожен. Во всех цивилизованных странах...
Джулия снова кивнула, будто и не ждала ничего другого.
- А грудная жаба? А рак?..
- Ну, не все сразу. Зато мы делаем пересадки органов!
Хирург вынимает из груди больное сердце и заменяет его
здоровым от погибшего человека.
- Это невероятно! И люди потом поправляются?
- Ну, не то чтобы очень надолго. Метод еще не совершенный.
Но его, конечно, усовершенствуют...
- А сколько лет люди живут теперь? Лет сто, наверно, или
даже больше? Я читала в "Атлантик мансли", что в будущем...
- Честно сказать, Джулия, люди живут ненамного дольше, чем
в ваше время. Дело в том, что появились... э-э... некоторые
новые факторы, которых не было раньше и которые сокращают нам
жизнь. Загрязнение атмосферы, например. Правда, у нас есть
кондиционеры...
- А что это такое?
- Это машины, которые летом охлаждают воздух.
- По всей Земле?
- Нет, нет. Только в помещениях. У меня такой аппарат под
окном в спальне, если вы обратили внимание. В любую жару
температура в комнате не поднимается выше двадцати градусов.
- Какая роскошь!
- Да, неплохо. Кондиционеры есть теперь почти во всех
учреждениях, в ресторанах, кино, гостиницах...
- Что такое кино? Вы однажды упоминали о нем.
Я объяснил, что кино похоже на телевидение, только экран
гораздо больше, изображение гораздо ярче и все в целом - не
всегда, но подчас - гораздо лучше. Потом я зачем-то заговорил
об электрических одеялах, магазинах самообслуживания,
воздушных путешествиях, стиральных машинах, машинах для мойки
посуды и, да простит меня бог, о сверхскоростных шоссейных
дорогах.
Джулия допила кофе, взяла у меня пустую чашку с блюдцем и
вместе со своими отнесла на кухню. Вернулась она со словами:
- Но что случилось за эти годы, Сай? Что происходило на
свете?
Пока я раздумывал, какие из исторических событий достойны
упоминания, она прошлась по комнате, потрогала занавеси,
заглянула за телевизор, несколько раз подряд зажгла и погасила
свет. Я не знал, с чего начать. Это как письма: можно
расписать на нескольких страницах приключения одного уик-энда,
но попробуй сжато рассказать старому другу о событиях пяти
лет, и поймешь, что задача не из простых. Что же происходило
главного на протяжении почти столетия?
- Ну, начать с того, что у нас теперь пятьдесят штатов.
- Пятьдесят?
- Да, пятьдесят, - подтвердил я самодовольно, словно был к
этому причастен. - Все прежние территории теперь штаты. Да еще
Аляска и Гавайи. И на флаге у нас теперь пятьдесят
звездочек...
Джулия заглянула на журнальную полочку у изголовья дивана и
обнаружила там газету.
- Что же еще? - продолжал я. - В Сан-Франциско было
землетрясение... кажется, в 1906 году. Город сильно пострадал,
особенно от пожаров после землетрясения...
- Жалко! Я слышала, это красивый город. - Она раскрыла
газету, которую держала в руке. - Значит, вы придумали способ
воспроизводить в газете фотографии?..
Джулия положила газету и направилась к книжному шкафу.
- И даже, если нужно, цветные. Где-то у меня валялся номер
журнала "Лайф" с цветными фотографиями... Господи, как же я
забыл! Мы же запускаем ракеты в космос! С людьми на борту. И
на Луну садились ракеты. Тоже с людьми. И вернулись потом на
Землю...
- Не может быть! На Луну? С людьми?
- Истинная правда. Слетали и вернулись.
И опять в моем голосе проскользнула нотка нелепого
самодовольства, словно эти полеты явились делом моих рук.
Джулия была в совершенном восхищении.
- И люди ходили по Луне?
- Ну да. Ходили.
- Как интересно!
Я помолчал немного, потом заметил:
- Да. Наверно, интересно. Только совсем не так интересно,
как я воображал, когда мальчишкой читал научную фантастику. -
Джулия бросила на меня недоуменный взгляд, и пришлось
продолжить: - Трудно это объяснить, Джулия, но... полеты на
Луну оказались какими-то ненужными. Вокруг первого полета,
разумеется, подняли ажиотаж, его передавали по телевидению,
если вы в силах представить себе такое. Все мы своими глазами
видели людей на Луне и слышали их голоса. А потом я почти и
забыл о них. Сразу же, и редко когда вспоминал потом.
Безусловно, участники полетов проявили незаурядный героизм, и
все-таки... Не было в этих полетах какого-то большого,
настоящего смысла...
Я замолчал - она меня не слушала. Она стояла у книжного
шкафа и читала названия на корешках. Одну книжку она сняла с
полки и начала перелистывать - и внезапно резко повернулась
ко мне, волна густой краски залила ей лицо и шею до самого
воротничка блузки.
- Сай, такие вещи... - она смотрела на раскрытые страницы с
непритворным ужасом, - такие вещи теперь печатают в книгах? -
Она захлопнула томик, будто слова могли выползти из строк. - В
жизни не поверила бы, что это возможно!..
Она не смела поднять на меня глаза. А мне нечего было ей
сказать. Как объяснить перемены в образе мышления, происшедшие
на протяжении многих десятилетий? В конце концов я усмехнулся:
в сущности, книжка ей попалась довольно безобидная. На полках
рядом стояли и такие, которые заставили бы ее, по всей
вероятности, упасть в обморок.
Сгорая от стыда, Джулия наобум схватила с полки другую
книгу и прочитала название вслух. Она едва ли слышала, что
читает, ею владело единственное желание - похоронить
непристойную тему, на которую она нечаянно натолкнулась.
- "История первой мировой войны в фотографиях", -
произнесла она. Потом значение прочитанных слов начало
доходить до нее. - Войны? Мировой войны? Что это значит, Сай?
Она хотела было открыть книгу, и тут я вскочил на ноги и
быстро подошел к ней.
Удивления достойно, с какой молниеносной скоростью
срабатывает иногда мозг, какую цепь мыслей и образов способен
он создать за малую долю секунды! Я давненько не заглядывал в
книгу, которую Джулия порывалась открыть. Но пока я делал два
быстрых шага, что отделяли меня от нее, я припомнил десятки
приведенных там фотографий: разрушенный город - груды камня,
обломки стен, а на переднем плане мертвая лошадь в придорожной
канаве... Беженцы на грязном проселке и маленькая девочка,
испуганно глядящая в объектив... Самолет, объятый пламенем...
Окоп, чуть не доверху полный трупов в гимнастерках, галифе и
обмотках; одно из лиц совсем уже разложилось, остался череп с
прилипшими к нему волосами. И - фотография, которая
запомнилась мне больше всех остальных: на бруствере окопа
сидит солдат с непокрытой головой. Он жив, свесил ноги по
щиколотку в воду, залившую окоп, а там, в воде, лежит мертвый.
Солдат курит и смотрит в аппарат запавшими, ничего не
выражающими глазами, и вид у него такой, будто он никогда не
улыбался и никогда не улыбнется, сколько бы ни довелось ему
прожить. И я со всей очевидностью понял, что нельзя показывать
Джулии эти ужасы, если только она не собирается остаться в
мире, который их породил. С принужденной улыбкой я взял книгу
из рук Джулии до того, как она успела ее раскрыть, и ответил
небрежно:
- Была такая война, - я мельком глянул на корешок, словно
хотел удостовериться, та ли это книга, - была, но давно...
- Но почему мировая?
- Потому что... ее назвали так потому, что весь мир
проявлял к ней интерес. Понимаете, она касалась всех и
каждого, и... ну, в общем ее быстро прекратили. Я почти и
забыл о ней.
Насколько я понимаю, получилось у меня не слишком
убедительно - Джулия немедля спросила:
- Но тут написано - первая мировая. Значит, были и другие
мировые войны?
- Была еще вторая.
- А та была какая?..
Она, бесспорно, заподозрила меня во лжи. И вновь мой мозг
совершил обыкновенное чудо. В тот раз я за несколько секунд -
прежде чем солгал - окинул мысленным взором четыре года сраже-
ний первой мировой войны. Теперь я так же мгновенно подумал о
второй мировой - о городах, стертых фашистами с лица земли
вместе с женщинами, стариками и детьми, о массированных
налетах американской авиации, несших смерть опять же старикам,
женщинам и детям. И о конструкторе, которого я неоднократно
пытался себе представить, - каждое утро от вставал, завтракал,
шел на работу, садился за чертежную доску, бережно закатывал
рукава рубашки и принимался, тщательно прорисовывая тушью
детали и скрупулезно вникая в технические подробности, за
разработку приспособления, замаскированного под душ и
предназначенного для умерщвления миллионов людей на фабриках
смерти. Подумал я и о сотнях тысяч убитых еще более
эффективно, об их мгновенной гибели в ослепительных вспышках
двух атомных взрывов над Японией. Какой была вторая мировая
война? Невероятно, но факт - она была хуже первой, и никакой
другой ответ, никакая глупая ложь на сей раз даже не приходила
в голову.
Джулия поняла. Она догадалась, что войны называются
мировыми не ради красного словца. Посмотрела снова на толстый
том, который я отобрал у нее, затем мне в глаза и сказала:
- Не надо. Не хочу слышать об этом.
- А я не хочу говорить об этом.
Я поставил книгу на полку, и мы вернулись на диван. Однако
Джулия присела на самый краешек, сложив - вернее, сжав - руки
на коленях. Довольно долго она молчала, глядя прямо перед
собой, собираясь с мыслями, и наконец произнесла:
- Весь день я думала о том, как мне поступить. Я думала,
что можно бы остаться здесь, если бы только каким-то образом
дать тете Аде знать, что случилось. Когда мы сегодня шли по
Пятой авеню, я совсем уж было решилась остаться... - Я сидел
рядом с Джулией, она повернулась ко мне лицом и вымученно
улыбнулась. - Никогда не предполагала, что смогу сказать
что-либо подобное мужчине, но, оказывается, могу. Вы меня
любите?
- Люблю.
- И я вас. Чуть не с первого взгляда, хотя сначала и не
догадывалась об этом. А Джейк догадался сразу. Что-то такое
почувствовал. А теперь я и без него знаю. Что мне делать, Сай?
Чего вы хотите? Чтобы я осталась здесь?
На мгновение мелькнула мысль, что надо бы все основательно
взвесить, - и вдруг я понял, что это не нужно, что все уже
взвешено. Я сидел и смотрел на Джулию, и она полагала, видимо,
что я обдумываю ответ. А я - я мысленно разговаривал с ней.
"Нет, Джулия, - говорил я, - я не позволю тебе остаться
здесь. Потому что мы теперь нар...