times
страница №7
...ду очень рад нарисоватьвас. - Я повернул голову и, глядя прямо на Пикеринга,
закончил: - Я даже настаиваю, если угодно знать.
Он только усмехнулся - мне и всем остальным.
- Возможно, что я неправ, - сказал он, опуская взгляд в
притворном раскаянии. - Иногда я... несколько стремителен в
своих действиях. - Тут он поднял голову и посмотрел мне прямо
в глаза. - Особенно когда дело касается моей невесты...
Тетя Ада, Мод, Байрон и Феликс вдруг заговорили все разом,
стремясь замять, загладить досадный инцидент. Джулия поспешно
вышла в столовую, а оттуда на кухню и занялась приготовлением
чая. Байрон Доувермен бросил Пикерингу какую-то реплику, тот
ответил ему. Потом мы пили чай, который Джулия внесла на
большом деревянном подносе, болтали о том, о сем, выдерживая
приличия, хотя ни я, ни Пикеринг не обращались друг к другу и
старались друг на друга не смотреть. Потом все снова жали
Феликсу руку и поздравляли его, выражая добрые чувства, и мы
разошлись.
Наверху, у себя в комнате, расстегивая рубашку и глядя в
пустую темноту Грэмерси-парка, я понял, что Рюб, Оскар,
Данцигер, Эстергази, да и я сам совершенно упустили из виду ту
элементарную истину, что жить среди людей - значит общаться с
ними. Я получил строжайший наказ выступать наблюдателем, и
только наблюдателем, никак не вмешиваться в события и уж, во
всяком случае, не провоцировать их. Тем не менее именно это я
и сделал. Быть может, теперь мне следовало бежать без оглядки?
Потихоньку собрать вещи, украдкой спуститься по лестнице и
удрать в "Дакоту", пока я не натворил еще каких-нибудь бед?
Но внутри у меня все кричало: "Четверг! Завтра четверг!..."
Завтра, в "половине первого, - говорилось в записке,
отправленной при мне Джейком Пикерингом, - соблаговолите
прийти в парк ратуши". Мне необходимо было прийти туда,
совершенно необходимо! Как-нибудь невидимо, ни во что больше
не вмешиваясь, но я должен побывать там! "Всего-то еще один
день, - уговаривал я себя, - даже полдня!" Уж на эти-то
несколько часов смогу я выдержать роль нейтрального
наблюдателя? Я поднял руку к окну и при слабом свете,
отраженном от снега на улице, рассмотрел ее, поставив вторую
рядом для сравнения. Правая рука распухла, костяшки всех
четырех пальцев неприятно ныли. Пристально глядя на руку, я
слегка пошевелил ею, потом попытался сжать пальцы в кулак.
Ничего не вышло, но, пока я напрягал мышцы, в сознании моем
непроизвольно вспыхнула отчетливая картина, как этот самый
кулак врезается Пикерингу прямо в зубы.
Я ухмыльнулся и опустил руку - и все-таки ощутил известную
тревогу. Впрочем, не так уж трудно будет вовсе не встречаться
утром с Пикерингом.
Нужно просто не спускаться вниз, пока он не уйдет, больше я
его лицом к лицу никогда в жизни не увижу. Что касается Джулии
- ну а что мне Джулия? Поразмыслив, я покачал головой -
каким-то не поддающимся анализу образом я оказался связан и с
ней. Однако это тоже не имело значения: мы люди разных эпох, и
очень скоро я покину ее время.
Чтобы испытать себя, я подумал о Кейт и, стоя в темноте
комнаты, подверг проверке свои чувства к ней. Ничто не
изменилось. Я понял, что, как только вернусь, сразу же захочу
ее увидеть; эта мысль принесла мне облегчение - я не мог
понять, почему. Потом, отвернувшись от окна, я стянул рубашку
через голову - она расстегивалась не до конца, - разделся и
напялил ночную рубаху. Лежа в кровати, усмехнулся: ну и денек
же выдался! Через минуту я заснул с убеждением, что совершаю,
наверно, большую ошибку, оставаясь здесь, и что тем не менее
останусь; мне надо, мне совершенно необходимо увидеть, что же
произойдет в парке ратуши в половине первого в четверг 26
января 1882 года - завтра.
13
На следующее утро я завтракал один: остальные постояльцы
уже ушли. Не вставая с постели, я прислушивался, отсчитывая
про себя жильцов по мере того, как они спускались вниз - все в
течение нескольких минут. Потом я оделся и, усевшись у окна,
стал ждать, когда уйдет Джейк Пикеринг.
Убедившись в этом собственными глазами, я спустился в
гостиную - она была подметена и прибрана - и мимоходом бросил
взгляд на окна. Изморозь смыли вместе с моим наброском, и на
стекле уже нарастала новая пленка инея. По пути в столовую я
опять раздумывал, мыслимо ли было избежать вчерашней сцены, и
пришел к выводу, что нет; при дневном свете происшедшее
представлялось отнюдь не столь трагическим, как вчера ночью.
Раз уже человек так ревнив, что даже случайный незнакомец
может вызвать у него ярость, то он наверняка и раньше вытворял
подобные номера и будет вытворять еще. В сущности я и не
вмешивался в прошлое: чтонибудь похожее рано или поздно
обязательно случилось бы, если не со мной, то с кем-нибудь
другим.
Я сел за длинный обеденный стол, и тетя Ада, которая, надо
думать, прислушивалась, когда же я спущусь, вышла ко мне из
кухни. Она поздоровалась со мной очень мягко и приветливо,
осведомилась, как я спал и доволен ли комнатой. Потом, все так
же улыбаясь и, конечно, не желая меня обидеть, сообщила, что
сегодня первый и последний день, когда мне разрешается
позавтракать после восьми; я ответил, что либо стану раньше
вставать, либо обойдусь без завтрака.
На завтрак она подала отбивную, яичницу, поджаренные хлебцы
с тремя сортами джема, кофе и свежий номер "Нью-Йорк таймс". Я
благополучно добрался до хлебцев, кофе и рекламы тканей фирмы
"Мак-Крири", когда сверху спустилась Джулия. Мы пожелали друг
другу доброго утра, она прошла через столовую в кухню, потом
вернулась. Сегодня волосы у нее были закручены в большой
мягкий узел, и мне померещилось, хотя я и не мог бы
поручиться, что она слегка накрасилась или по крайней мере на-
пудрилась. Я довольно долго глядел на нее - и вдруг сообразил,
что она одета для улицы, в великолепное платье из лилового
бархата; юбка спереди была собрана фестонами и украшена у
пояса сиреневым бантом не менее двадцати сантиметров шириной.
И еще у платья был турнюр.
Если в моем описании это платье покажется вам нелепым, то
смею заверить, что вы заблуждаетесь. Она была в нем просто
неотразима, и сознаюсь - у меня буквально дух захватило, и я
сказал себе, что, пожалуй, Джейк Пикеринг вчера вечером не так
уж и заблуждался на мой счет. Однако при этом я позволил себе
внутренне улыбнуться: свой интерес к Джулии я расценивал как
чисто академический - через несколко часов меня здесь не
станет, и все это потеряет для меня какое бы то ни было
значение.
- Я вижу, вы просматриваете объявления, - сказала Джулия,
наверно, для того, чтобы хоть чтонибудь сказать.
Я про себя уже принял решение убраться отсюда сразу после
завтрака и ответил, чтобы хоть что-нибудь ответить:
- Да, нужно, пожалуй, немного приодеться.
Она просияла:
- Ну, во всем новом будет другое дело! Я обратила внимание,
как мало вы привезли с собой.
Я не смог удержаться:
- Большая часть моего гардероба выглядела бы здесь
несколько странно. Вы не могли бы присоветовать мне хороший
магазин?
Джулия обогнула стол, подошла ко мне и начала листать
газету, а я откинулся на спинку стула и наблюдал за ней.
Движения ее были грациозны, быстрыми пальчиками она
переворачивала страницы за уголки. Все объявления газета
набирала на одну колонку, обыкновенным мелким шрифтом.
Наконец, Джулия сказала - ноготь ее коснулся нужной строки:
- Вот. У Мэйси имеется в продаже мужская одежда. Или вы
можете пойти в Роджерсу Питу, - добавила она, поворачиваясь ко
мне; лица наши оказались совсем-совсем рядом, и она поспешно
выпрямилась. - У Пита совершенно новый и большой магазин, -
она вернулась на другую сторону стола, - и вы там, без
сомнения, найдете все, что вам нужно.
В голосе ее проскользнул холодок отчуждения, в я, кажется,
понял, в чем дело: мужская одежда представлялась ей темой
слишком интимной для длительного обсуждения.
- О'кей, пойду к Роджерсу Питу, - сказал я; еще вчера
вечером я подметил, что словечко "окей" уже в ходу. И поднял
чашку, чтобы сделать последний глоток кофе и поставить точку
на разговоре.
Но когда я поднимал чашку, Джулия увидела мою руку. Рука
была уже не такая красная, как вчера, зато распухла еще
больше, и у костяшки среднего пальца появился синяк. Джулия
ничего не сказала, но, по-моему, прекрасно все поняла; вполне
возможно, что Пикеринг проделывал это и раньше. Она вспыхнула,
и, заглянув ей в глаза, я увидел, что она возмущена.
- А вы хоть знаете, где магазин Роджерса Пита? - спросила
она тихо, и мне ничего не оставалось, кроме как покаяться, что
нет. - Это на углу Бродвея и Принс-стрит, напротив отеля
"Метрополитен", но если вы никогда не бывали в Нью-Йорке, то
где это, вы тоже не знаете...
Я действительно не знал, что за улица Принсстрит, и в жизни
не слыхал про отель "Метрополитен".
- Ну, так я сейчас собираюсь на "Женскую милю" и возьму вас
с собой.
Я затряс головой, лихорадочно выискивая повод для отказа -
Джулия присмотрелась ко мне и мягко спросила:
- Вас тревожит Джейк?
- Да нет, но ведь он сказал - "невеста"...
- Сказал, - подтвердила Джулия, глядя мимо меня, - и раньше
говорил... - Она подняла глаза. - А я ему говорила, что ничья
я не невеста, пока сама не соглашусь ею стать, а до сих пор я
согласия не давала. - Она повернулась в сторону гостиной. -
Так вы идете?..
Я уже понял, что не скажу "нет", чтобы она не подумала, что
я и в самом деле боюсь Джейка. Но если говорить "да", то так,
чтобы оно звучало убедительно.
- Что за вопрос! - воскликнул я, припомнив, что и это
выражение слышал вчера вечером неоднократно, и отправился к
себе за шапкой и пальто.
Поднявшись в комнту, я достал из саквояжа маленький блокнот
для эскизов и два карандаша - один твердый и один мягкий.
Мимоходом поймал свое отражение в зеркале над комодом и глянул
на собственное лицо. Оно горело от возбуждения, сияло
довольством - чувства явно брали верх над рассудком, и я лишь
пожал плечами: события подхватили меня и понесли по течению, и
уж если я ничего не могу с собой поделать, то по крайней мере
хоть получу удовольствие.
Джулия ждала меня в передней в цветастом капоре, завязанном
лентами под подбородком, темнозеленом пальто и короткой черной
пелерине; маленькая пушистая муфта висела, сдвинутая на кисть
одной руки. Заслышав мои шаги, она взглянула в мою сторону и
улыбнулась мне; она была восхитительна, я я поневоле вернул ей
улыбку и восторженно покачал головой.
Боже милостивый, чего только Нью-Йорк не лишился за эти
годы! Мы пошли на север к Двадцать третьей улице, потом
повернули к Мэдисонсквер. Для меня, человека, живущего и
работающего в Нью-Йорке, Мэдисон-сквер никогда не значил
ничего особенного: летом - иссушенное солнцем, устланное
пожухлой травой уныние стандартных скамеек, заполненное лишь в
полдень, когда служащие понуро жуют здесь свои бутерброды, а в
остальное время пустынное, если не считать каких-нибудь
древних стариков и старух; зимой - еще грязнее, еще
заброшеннее, а ночью во все времена города Мэдисон-сквер -
пространство, старательно избегаемое людьми, как и все другие
нью-йоркские скверы и парки. Бесцветное, безрадостное место
без какого-либо понятного назначения.
Но теперь я просто не смог удержаться от восторженного
возгласа - сквер впереди радостно бурлил. Под зимними
деревьями, под еще не потушенными газовыми фонарями собралось
бесчисленное множество детей. Они были в странных, непривычных
для меня зимних одеждах, но это были дети, они бегали, падали,
кидались снежками, таскали друг друга на санках, с разбегу
кидались на них животом. По аллеям ходили няньки, одетые
словно сестры милосердия, толкая перед собой коляски на
высоких колесах с деревянными спицами. А взрослые - взрослые
пригуливались, просто прогуливались по скверу, по снегу, по
морозу, будто пребывание на свежем воздухе было для них
развлечением само по себе. Лаяли, бегали, прыгали, кувыркались
собаки. И вокруг бурлящего сквера, наполненного жизнью и
движением, невиданным парадом катились экипажи всевозможных
расцветок и форм.
Скромных черненьких среди них не было совсем. Были
густо-вишневые, сочно-оливковые, а одна роскошная карета
сочетала в себе канареечно-желтый кузов и ослепительно черные
колеса и крылья. Были экипажи закрытые и открытые, и Джулия
назвала мне некоторые их разновидности: виктории, ландо
пятиоконные и ландо обыкновенные, фаэтоны, дрожки. Кучера были
в ливреях, в блестящих цилиндрах, сверкающих сапогах и пальто
с серебряными пуговицами - иные пальто по цвету точно
соответствовали окраске экипажа. И позади карет - не одной, а
довольно многих - восседали ливрейные лакеи, один, а то и два,
скрестив руки на груди в величавом безделье.
А лошади, стройные, горячие, гарцевали, высоко вскидывая
ноги и блистая упряжью; головы их были взнузданы высоко, спины
выскоблены, гривы заплетены. Выезды, как правило, подбирались
одной масти: вороные, гнедые, каурые, белые. А в самих
экипажах сидели самые стильные, самые роскошные, самые
притягательные женщины из всех, каких я когда-либо видел.
Сделав несколько кругов возле Мэдисон-сквера, пояснила мне
Джулия, они поедут по магазинам, растянувшимся вдоль "Женской
мили" на юг по Бродвею. Нет, эти явно не принадлежали к числу
тех, кто, чураясь взоров, откидывается на подушки, почти что
прячется в своих дорогих автомобилях с неприметно одетыми
шоферами. Эти сидели горделиво выпрямившись, эти смеялись,
выставляли себя напоказ из-за сверкающих стекол, эти были
царственны и абсолютно довольны собой...
И вообще все тут так не походило на НьюЙорк, каким я его
знал, что я улыбнулся Джулии и воскликнул:
- Париж!..
Она тоже улыбнулась, лицо ее отразило мое волнение, и она
ответила горделиво:
- Нет, это не Париж! Это Нью-Йорк!
- И далеко тянется "Женская миля"? - кивнул я в сторону
Бродвея.
- До Восьмой улицы. - И Джулия продекламировала покраснев:
- "Вниз от Восьмой я нажил капиталы, вверх от Восьмой их жена
промотала..." Вот так и живет великий наш город - от Восьмой
улицы вниз и от Восьмой улицы вверх!..
В двойном потоке экипажей появился просвет, я схватил
Джулию за руку, мы перебежали Мэдисон-авеню и вошли в
Мэдисон-сквер. И вдруг сквозь резко очерченные голые ветви
деревьев я увидел на дальней стороне площади какое-то
строение, или нет, не строение, что-то еще со странно
знакомыми очертаниями. Я как взял Джулию за руку, так и не вы-
пускал, а тут сразу остановился и непроизвольным рывком
развернул ее к себе лицом. Она замерла, удивленная и я замер,
глядя вдаль во все глаза. Теперь я наконец понял, что вижу, -
и это было невероятно.
Там, за дорожками, за спешащими людьми, за скамейками, за
снегом и все еще горящими фонарями я видел то, чего там никак
не могло быть - и что тем не менее было.
- Рука, - сказал я, как дурачок, и повторил, почти
выкрикнул; какой-то прохожий даже оглянулся на меня: - Бог
мой, рука статуи Свободы!..
На секунду я отвел взгляд в сторону - и ничуть не удивился
бы, если бы за эту секунду она исчезла начисто, но нет, она
стояла по-прежнему, весьма зримо и совершенно неправдоподобно:
там, на западной стороне Мэдисон-сквер, среди деревьев,
вздымалась вверх правая рука статуи Свободы, держащая факел.
Я не верил своим глазам. Я ускорил шаг, почти бежал, а
Джулия семенила рядом, ухватив меня под руку, и никак не могла
взять в толк, что же вызвало у меня такой интерес. Наконец, мы
приблизились к ней, к гигантской руке, выраставшей из
прямоугольного каменного основания, и я задрал голову, чтобы
рассмотреть ее целиком. Я и не подозревал, что она так велика:
она была чудовищной, исполинское предплечье заканчивалось
колоссальной сжатой кистью - каждый ноготь размером в газетный
лист - и огромным медным факелом высотой с трехэтажный дом. И
оттуда, сверху, перегнувшись через декоративную ограду,
опоясывающую площадку вокруг пламени факела, на нас глядели
крошечные люди.
- Статуя Свободы, - бормотал я с недоверием. - Рука статуи
Свободы!..
- Ну да, - воскликнула Джулия, смеясь над моим удивлением и
поражаясь ему. - Она здесь уже не первый день, ее привезли с
Филадельфийской выставки*. - И Джулия в свою очередь окинула
руку взглядом, но без особого интереса. - Говорят, со
временем ее установят в бухте. Если, наконец, решат, в каком
месте. И если умудрятся собрать необходимую сумму. Никто не
хочет за это платить, так что некоторые считают, что ее
вообще никогда не установят...
*Имеется в виду выставка 1876 года в честь столетия
независимости Соединенных Штатов Америки. Именно там впервые
экспонировался проект статуи Свободы работы французского
скульптора Огюста Бартольди и изваянная первой правая ее рука.
Сама статуя была закончена в 1881 году, но перевезена через
океан и установлена на острове Бедлоу только в 1886 году.
- Ну а я предсказываю, что установят! - заявил я пылко и
необдуманно. - И, пожалуй, лучшее место для нее - остров
Бедлоу!..
"Женская миля" производил впечатление: по тротуарам и у
входов в большие сверкающие магазины толпились женщины -
такие, каких мы видели на площади, чьи экипажи сейчас ожидали
на мостовой, и попроще - женщины всех общественных положений и
возрастов. Витрины, как правило, были низкие - нижний край
сантиметрах в тридцати от земли, - огороженные полированными
медными поручнями. Защита эта оказывалась совершенно
необходимой: у иных витрин женщины глазели на выставленные
товары, плечо к плечу, и едва одна поворачивалась, чтобы уйти,
ее место немедленно занимала другая. Двигались мы медленно, да
иначе и нельзя было в заполняющей тротуар толпе; жизнь на
улице кипела просто фантастическая - мальчишки пробирались
сквозь поток пешеходов, как рыбы претив течения, и совали
каждому встречному всякую рекламную ерунду, мужчины и женщины
сновали туда-сюда или стояли в подъездах и тоже продавали
любые мыслимые, а зачастую и немыслимые товары. У перекрестка
возле Юнион-сквера играл, как назвала его Джулия, "немецкий
оркестр": кларнет, труба, тромбон и еще каких-то два духовых
инструмента. Играли они хорошо, по-настоящему хорошо, я бросил
несколько монет в фетровую шляпу, лежавшую у ног одного из
музыкантов, и повернулся к Джулии. Но она вдруг смерила меня
странным взглядом и спросила:
- А как вы догадались, что это такое?
- О чем вы?
- О руке статуи Свободы.
На секунду я замешкался: действительно, как я догадался?
- Видел фотографию.
- Да? Где?
Действительно, где бы я мог ее видеть?
- В "Иллюстрированной газете Фрэнка Лесли". Просто я не
сразу сообразил, что рука здесь, в Нью-Йорке.
Она кивнула, потом нахмурилась снова.
- Фотографию в газете?
- Ну конечно. Я уверен, что гравюра была сделана прямо с
фотографии.
Теперь он была удовлетворена, и все же я на всякий случай
решил сменить тему. У витрины фотоателье небольшая кучка людей
разглядывала коричневатые снимки актеров и актрис в костюмах и
трико, длинноволосых, усатых и бородатых политиков, писателей,
поэтов, генералов времен гражданской войны. Но особое внимание
привлекала, большая увеличенная фотография, установленная на
треноге, - рядом с треногой стояла ваза с маргаритками.
Лицо на фотографии показалось мне явно знакомым: молодой
человек с непокрытой головой, длинными до плеч волосами и едва
заметной улыбкой на губах. На нем было длинное зимнее пальто с
большим воротником шалью и меховыми манжетами сантиметров в
тридцать шириной, в руке он держал пару белых перчаток.
- Оскар Уайлд! - воскликнул я. Джулия сказала самодовольно:
- А я была на его лекции...
- Какой лекции?
- Ох, и чудак же вы! Я думала, все знают. Он же лекцию
читал недели две назад в зале Чикеринг-холл.
- Оскар Уайлд читал здесь лекцию? И вы его слышали? О чем
он говорил?
- Тема у него называлась "Английский ренессанс". Но боюсь,
я слушала не так внимательно, как следовало бы. Джейк был
раздражен чем-то, а я была раздражена им...
На углу Бликер-стрит Джулия остановилась под фонарем у края
тротуара, где нас не толкали пешеходы, и показала вдаль,
квартала за два, на новый дом из красного кирпича, сообщив,
что это и есть магазин Роджерса Пита и что здесь она меня
покинет, чтобы отправиться за своими покупками. Я не знал,
удобно ли подать ей на прощанье руку, но все-таки подал, и она
протянула мне свою.
- Джулия, - сказал я, - это была одна из самых приятных
прогулок в моей жизни.
Она улыбнулась - мои слова показались ей, вероятно, ужасным
преувеличением - и ответила, что ей тоже было приятно. При
этом она улыбнулась еще очаровательней. Ощутив какое-то
подобие близости, на мгновение возникшей между нами, я вдруг
набрался смелости и спросил:
- Джулия, неужели вы серьезно думаете выйти замуж за
Джейка?
Она пристально посмотрела на меня:
- А почему бы и нет?
По-видимому, она искренне удивилась самой постановке
вопроса, но я никак не мог поверить этому.
- Ну, почему... Он слишком стар для вас. И толстый, и
неинтересный. Наконец, просто смешной.
- Это вы смешной, - сказала она после долгой паузы. - Он
мужчина хоть куда. И вовсе не старый. И, кроме того, сможет
обеспечить семью. - Она протянула руку, положила ее мне на
локоть и опять улыбнулась. - Женщина должна думать о таких ве-
щах, чудак вы. Лучше прослыть расчетливой, чем остаться в
старых девах...
Быстро повернувшись, она пошла вверх по Бродвею. Я стоял и
смотрел ей вслед: во второй половине дня я придумаю
какую-нибудь причину для отъезда, и мы распрощаемся, так что
вполне можно считать, что это была последняя наша встреча.
Раньше я, разумеется, полагал, что девушка в платье с турнюром
- зрелище по меньшей мере нелепое, однако Джулия выглядела
отнюдь не нелепой, а изящной, совершенно очаровательной, и
вдруг я отдал себе отчет, что одежда на всех прохожих, снующих
мимо, включая даже блестящие цилиндры, уже не кажется мне
странной.
Лиловое платье мелькнула в последний раз и исчезло в толпе.
До ратуши было не близко - кварталов десять-двенадцать, но,
хотя я шел не спеша, пришел я рано. Поднялся небольшой ветер,
и стало слишком холодно для того, чтобы сидеть в парке и
ждать, да я и не мог допустить, чтобы Пикеринг заметил меня.
Надо было двигаться, однако я на несколько минут задержался
подле маленького садика, глядя на здания ратуши и городского
суда позади ратуши и поражаясь тому, что они точно такие же,
какими я их знал. Насколько мне помнилось, весь парк выглядел
точно так же, как в мое время, и я достал свой блокнот и
зарисовал то, что вижу, чтобы потом сравнить. Я набросал
ратушу, сад, аллеи, скамейки и зимние деревья и, осмотрев
собственный эскиз, решил, что вполне мог бы сделать его во
второй половине двадцатого века.
Тогда я пририсовал несколько торопливых пешеходов и экипажи
на улице - карету, очередь двухколесных пролеток, ожидающих
пассажиров на углу Бродвея, большой желто-зеленый почтовый
фургон, запряженный четверкой лошадей. Потом я посмотрел через
парк в сторону Сентр-стрит и постарался припомнить, как все
это выглядело, когда я был здесь последний раз, то есть как
это будет выглядеть, когда автомобили вытеснят с улиц другие
средства транспорта. И пририсовал на том же листке лимузины,
огромные дизельные автобусы, грузовики, которым суждено со
временем запрудить и Сентрстрит и остальные улицы Нью-Йорка; я
изобразил их всех едущими в одну сторону, ко мне, словно они
изгоняют со сцены повозки, запряженные лошадьми.
Я пошел дальше - это был деловой район в начале Бродвея,
где мы уже проходили с Кейт; я пересек улицу и двинулся вдоль
стены огромного нелепого почтамта, не забыв бросить взгляд
наверх, на штандарт, реющий над куполом. Впереди, по ту
сторону Энн-стрит, все прохожие поворачивали головы, чтобы
заглянуть в какую-то двухметровую будку с двускатной крышей,
похожую на будку для часового, только слишком узкую. Будка
стояла на краю тротуара перед аптекой, и я мимоходом тоже
заглянул туда. Оказалось, там установлен защищенный от ветра
градусник, самый большой, какой я когда-либо видел. Он
показывал семь градусов мороза, и я был доволен, что узнал
точную температуру: почему-то погода интересовала меня сегодня
гораздо больше, чем вчера или позавчера.
Теперь, при дневном свете, я обратил внимание на одну
подробность, которой мы с Кейт не заметили в темноте: на
неимоверное количество телеграфных проводов. Полквартала я,
словно деревенщина, пялился на сотни и сотни черных проводов,
протянувшихся по обе стороны улицы, пересекавших ее во всех
направлениях, - невообразимая паутина, казалось, затмевала
серое зимнее небо. Через каждые несколько метров из тротуара
вырастали деревянные телеграфные столбы, некоторые из них - я
даже остановился, чтобы пересчитать, - несли до четырнадцати
поперечин; к каждому столбу была прикреплена бирка,
сообщавшая, какая из конкурирующих компаний его тут поставила.
Народу на улице толкалось тьма-тьмущая, преимущественно
мужчины. Среди них, на мой взгляд, попадалось гораздо больше
толстых и попросту тучных, чем мы привыкли встречать во второй
половине нашего века. В толпе носились десятки мальчишек -
почему они не в школе? - в форме посыльных; видимо, им
отводилась роль нашего телефона. Были и совсем маленькие, не
старше шести-семи лет, многие буквально в лохмотьях, с
давненько не мытыми руками и лицами. Одни из них продавали
газеты, утренние - "Геральд", "Таймс", "Трибюн" - и первые
выпуски вечерних - "Дейли график", "Штате цайтунг",
"Телегрэм", "Экспресс", "Пост"; продавались также газеты
"Стандарт", "Бруклинский орел", "Весь мир" и многие другие,
названия которых я просто не запомнил. Другие мальчишки
промышляли чисткой ботинок - через плечо у них болтались на
лямках ящики со щетками и гуталином. И у всех, даже у
шестилетних, лица были хитрые, многоопытные, настороженные.
"Да и какими же им быть, - подумал я, - есть-то хочется каждый
день..."
Внезапно несколько мужчин, шагавших по тротуару вместе со
мной, разом остановились, отошли к бровке мостовой, вытащили
из карманов часы и, запрокинув головы, уставились на
противоложкую сторону улицы. Не успел я спросить себя, что бы
это значило, как остановились и другие, - и вскоре вдоль
Бродвея в обе стороны протянулись шеренги людей, замерших с
часами в руках и посматривающих то на циферблаты, то на крышу
одного из самых высоких зданий.
Черепичная эта крыша представляла собой многоскатный
комплекс башенок всевозможных размеров; в центре над ними
расположилась самая высокая башня, квадратная, расписная, с
огороженной у основания площадкой. С одной стороны на башне
виднелся круг, а в нем надпись "Вестерн юнион телеграф Ко", и
я заметил, что многие из телеграфных проводов берут начало на
этой крыше. На самом верху башни торчала мачта, на ней
трепетал по ветру американский флаг, а чуть ниже флага на
мачту был насажен большой ярко-красный шар, видимый, вероятно,
на много километров вокруг.
Я не ведал, чего и ждать, однако остановился вместе со
всеми и тоже вытащил часы - они показывали без двух минут
двенадцать. И вдруг по толпе прокатился шорох, красный шар
скользнул по мачте вниз, и мужчина рядом со мной пробормотал:
"Ровно полдень". Он осторожно подвел часы, и я сделал то же
самое. Вокруг раздалось щелканье сотен закрываемых крышек, и
сотни людей, выстроившихся вдоль Бродвея, разом повернулись и
вновь превратились в поток пешеходов. Я не сдержал улыбки: мне
понравилась эта маленькая церемония, на несколько секунд
объединившая сотни незнакомых людей.
Где-то позади меня зазвенели куранты, и я увидел источник
знакомой мелодии; неподалеку стоял мой старый друг - церковь
Троицы. Перезвон на морозе был чистым и напевным, и я поспешил
к ней. Пройдя десятка два шагов, я прислонился к телеграфному
столбу и сделал быстрый набросок - позже я закончил его. Я
неоднократно и раньше рисовал церковь Троицы, но впервые на
моей памяти шпиль ее темнел на фоне неба, возвышаясь над всеми
зданиями окрест.
Признаться, было у меня поползновение дорисовать призраки
домов-гигантов, которые, придет день, окружат церковь Троицы,
похоронив ее на дне узкого каньона. Но я как раз проходил мимо
церковного портала, и четверо-пятеро слонявшихся неподалеку
субъектов, мгновенно раскусив меня, закричали хором:
- Поднимитесь на колокольню, сэр! Самая высокая точка
города! Отличный вид!..
В моем распоряжении еще оставалось какое-то время, и я
кивнул тому из них, который, казалось, больше других нуждался
в деньгах. Он повел меня внутрь и вверх, по крутым, завитым
бесконечной спиралью каменным ступеням, мимо звонницы, а затем
и самих колоколов, гудевших так оглушительно, что отдельных
нот было просто не различить. Наконец, мы добрались до верха -
до деревянной площадки, подвешенной под узкими незастекленными
окнами, и я выглянул наружу.
Небо было серо-стальным, воздух - прозрачным, так что любая
деталь проступала, точно выгравированная. Глядя поверх низких
крыш, я видел обе реки, Гудзон и Ист-Ривер; вода, особенно в
Гудзоне, была морщинистая, свинцово-серая. Слева вдоль
Саут-стрит высились сотни и сотни мачт; я видел паромы с
большими колесами по бокам; видел шпили; церквей, возносящиеся
над городом, куда ни посмотри; видел поразительно много
деревьев, особенно в западной стороне, и опять подумал о
Париже; а внизу, под собой, я видел тротуары Бродвея,
крошечные кружочки цилиндров на головах, чуть покачивающиеся и
поблескивающие в чистом зимнем свете. Из другого окна я
выглянул в сторону почтамта и ратуши. За ними к востоку на
фоне неба резко вырисовывались свежесложенные каменные башни,
поддерживающие толстенные тросы, на которых со временем
повиснет проезжая часть Бруклинского моста; я видел рабочих,
копошащихся на временных мостках высоко над рекой.
Это был действительно отличный вид на город с точки,
которая в ту эпоху играла роль обзорной площадки "Эмпайр стейт
билдинг" далекого будущего. "И ничего смешного в таком
сравнении нет, - подумал я, разглядывая город внизу, - ведь
сейчас колокольня, безусловно, самая высокая точка НьюЙорка,
как бы ни задавили ее впоследствии неимоверно более высокие
здания. И если когда-нибудь мне доведется вновь подняться на
девяносто с лишним этажей, чтобы окинуть взглядом пасмурный,
задушенный смогом Нью-Йорк, и я сравню тот вид с этим - резко
очерченным, более близким видом на не столь высокий, но куда
более приятный город, - кому из нас смеяться тогда?"
Мне хотелось зарисовать раскрывшуюся передо мной панораму,
однако даже самый грубый набросок потребовал бы нескольких
часов, а мне уже надо было спешить. Спустившись вниз, я дал
своему гиду четверть доллара, чему тот страшно обрадовался;
потом я быстрыми шагами направился в сторону ратуши.
14
В двадцать четыре минуты первого я уже стоял у одного из
окон на первом этаже почтамта и глядел через улицу на
маленький зимний парк и на людей, снующих по его проложенным
крест-накрест дорожкам, - и внезапно с новой силой
почувствовал всю необычность происходящего. Прильнув к
почерневшему от копоти стеклу, я припомнил записку, которую
видел когда-то в комнате Кейт, бумагу с пожелтевшими краями,
рыжие от времени чернила. И встреча в сквере, о которой
говорилось в этой записке, снова стала для меня легендой,
происшествием, давно закончившимся и давно позабытым.
Неужели оно случится сейчас, у меня на глазах? Я просто не
мог поверить, что так оно и будет. Через парк и мимо него все
шли и шли неизвестные мне люди. Прямо передо мной и немного
справа, на той стороне улицы Парк-роу, виднелось пятиэтажное
здание "Нью-Йорк таймс". Рядом, стена к стене, поднимался еще
один пятиэтажный каменный дом - ничем не примечательный, такой
же точно, как "Таймс" и десятки ему подобных в этом районе, -
со множеством узких высоких окон и узких вывесок под окнами. И
с подъездом. Глаза мои скользнули к подъезду - там стоял Джейк
Пикеринг.
Я-то его видел, однако из парка заметить его было нельзя.
Он и старался остаться незамеченным, стоял, прижимаясь к
стене, - сам подъезд был нишей, утопленной в фасаде. Пикеринг
озирался по сторонам, осмотрел улицу, потом парк. Убедившись,
видимо, что все в порядке, быстро вышел из подъезда, пересек
тротуар, потом, ныряя между экипажами, перебежал Парк-роу и
направился в парк. Добрался до центральной площадки, где
сходилось большинство дорожек, и опять встал, сдвинув цилиндр
на затылок, расстегнув пальто, глубоко засунув руки в карманы
брюк и самоуверенно закусив сигару.
Прошло пять минут. Я видел, как он дышит: на улице было
холодно, и он сам почувствовал стужу и начал размеренно ходить
взад-вперед, десять метров в одну сторону, десять в другую. Но
пальто он не застегнул и не вынул ни рук из карманов, ни
сигары изо рта. Время от времени он затягивался, сизый дымок
смешивался с белым паром дыхания. Меня неожиданно осенило, что
это поза - поза совершенно спокойного, уверенного в себе
человека. И поза ему удавалась: и медленные шаги, и весь его
облик свидетельствовали о том, что он спокоен и доволен собой
и вовсе даже не замечает холода.
Прошло еще пять минут - часы на ратуше показывали
двенадцать тридцать пять. А когда я перевел взгляд с часов
обратно на дорожки парка, тот, другой, уже находился в парке и
торопливо шел с западной его стороны к центру. В руке,
затянутой в перчатку, мелькнула голубая искорка, и я понял,
что это конверт, отправленный Пикерингом, и что тот, другой,
вытащил его как опознавательный знак. Давнее происшествие
перестало быть давним; по спине у меня пробежал холодок - я
присутствовал при его начале.
Пикеринг тоже увидел того, кого ждал, и пошел ему
навстречу; грязное окно затуманилось от моего дыхания - я
прижался слишком близко к стеклу и теперь поневоле вынужден
был отодвинуться. Оба остановились лицом к лицу. Вновь
пришедший спрятал конверт во внутренний карман пальто,
Пикеринг вынул сигару изо рта, и я увидел, как у него
задвигалась борода - он заговорил, и как шевельнулась борода у
второго - тот ответил. Издали они походили на двух
чернобородых близнецов, столкнувшихся нос к носу: оба в
блестящих цилиндрах, одеты почти одинаково, оба с характерными
для своего времени осанистыми фигурами. Оба синхронно
повернули головы, осматривая парк, и я едва поборол в себе
желание пригнуться, чтобы меня не заметили. Потом Пикеринг
показал куда-то пальцем, и они пошли наискосок через парк в
мою сторону к скамейке, защищенной от ветра высоким каменным
постаментом памятника. Когда они подошли к скамейке и сели,
постамент почти скрыл их от меня - теперь я видел лишь колено
и плечо одного из них.
Я должен был услышать, о чем они говорят, должен был во что
бы то ни стало! Я выскочил из почтамта через задние двери,
перебежал улицу, укрывшись за бортом телеги, нагруженной
пивными бочками, и проскользнул в парк, к памятнику. Там я
остановился, едва не касаясь постамената спиной, и нахмурился,
с раздраженным видом поглядывая вдоль дорожек, будто поджидая
кого-то.
- ...никак не понимаю, почему, - донесся до меня
рассудительный голос. - Мороз с каждой минутой все крепче, к
тому же и ветер поднялся. В такую погоду в парке не сидят.
Если у вас нет своей конторы, вон там через дорогу - гостиница
"Астор". Пойдемте в бар - я вас угощаю...
- О, контора у меня есть, - ответил Пикеринг с довольным
смешком. - Контора, конечно, так себе. Не то что ваша, держу
пари. Но вы все равно хотели бы взглянуть на нее, не так ли?
Однако чего не будет, того не будет. Пока не будет. Вы правы,
в такую погоду люди в парке не сидят. Вот именно поэтому мы и
останемся здесь: то, что я собираюсь вам сказать, не
предназначено для посторонних ушей. Предмет нашего разговора -
каррарский мрамор. Он-то и привел вас сюда. Несмотря на мороз.
Вас Эндрю Кармоди, достопочтенного миллионера...
- Он привел меня сюда, - сказал другой ровным голосом. - Но
не для того, чтобы со мной игрли в кошки-мышки. Так что
оставьте остроты насчет достопочтенности при себе и скажите
без промедления, что вам надо, иначе я встану и уйду - и будь-
те вы прокляты...
- Хорошо. Но вы должны понять меня - я достиг, наконец,
того, на что потратил несколько лет труда, и сейчас
наслаждаюсь своим небольшим триумфом...
- Чего вы хотите?
- Денег.
- Ну, разумеется. Кто их не хочет? Давайте ближе к делу.
- Пожалуйста. Сигару?
- Благодарю, предпочитаю свои.
Последовала пауза, потом я услышал, как чиркнула спичка,
как запыхтели раскуриваемые сигары. Пикеринг прервал молчание.
- Я работаю в муниципалитете клерком низшей категории. Но я
сам предпочел это место, сэр! Оставив ради него прилично
оплачиваемую работу. А почему? Спрашивается, почему?
- Я вас ни о чем не спрашивал. - Слышно было, как Кармоди
пососал сигару. - Однако продолжайте.
Пикеринг понизил голос:
- Причина носит фамилию Твид - вы удивлены? Он умер в
тюрьме, "шайка Твида"* разгромлена и почти забыта. А ведь
два-три года назад дня не проходило - помните? - чтобы в
"Таймсе" не писали о "гнусных следах шайки Твида". Но кто
украл у города больше тридцати миллионов? Только ли Твид?
Суини, Коннолли, Оуки Холл? Нет, не только они. У Твида были
сотни добровольных помощников, еще не разоблаченных, и каждый
из них урвал свою долю добычи, большую или малую.
Спрашивается, почему я провел два года на не подобающей
джентльмену работе клерка-регистратора в муниципалитете? -
Пикеринг понизил голос до совсем уже драматического шепота. -
Потому что именно там сохранились эти "гнусные следы"!..
*Реально существовавшая группа дельцов и политиканов во главе
с сенатором Уильямом Твидом, в конце 1860-х годов прибравшая
к рукам нью-йоркский муниципалитет. Афера со строительством
здания городского суда, о которой идет речь далее, также имела
место в действительности: при сметной стоимости здания 250
тысяч долларов из городской казны было выкачано более 8
миллионов.
Я слушал с предельным вниманием, еле дыша, не пропуская ни
слова. В то же время что-то меня подсознательно раздражало - и
когда я сообразил, что именно, то невольно усмехнулся. В
интонациях Пикеринга, в подборе слов и построении фраз было
слишком много драматизма - порой он впадал в откровенную
мелодраму. Мне кажется, все мы в общем-то склонны вести себя
сообразно тому, чего, по нашему мнению ждут от нас другие. И
вот сейчас Пикеринг и Кармоди, оба играли свои роли, и это
происходило в эпоху, когда мелодраматические условности на
сцене воспринимались как отображающие действительность.
Собеседники были смертельно серьезны, они взвешивали каждое
свое слово - и все же, по-моему, попутно еще и анализировали
свою игру.
- Эти "гнусные следы", - говорил Пикеринг, - пролегли через
бесконечные рады архивных шкафов. И я догадался, где они! -
воскликнул он с гордостью. - Я понял, что мошеннические
операции "шайки Твида" были столь широки и многообразны, что
просто невозможно уничтожить все улики и доказательства. Я был
убежден, что улики еше существуют, зарытые в ворохах старых
бумаг, - лишь бы хватило сообразительности опознать их, когда
они мне попадутся, и сложить разрозненные кусочки вместе
наподобие китайской головоломки. Так я стал самым прилежным
клерком муниципалитета...
- Весьма похвально. Если вы ищете место, обратитесь к моему
управляющему.
Я услышал звук, который научился узнавать безошибочно:
щелчок откинутой золотой крышки карманных часов, затем еще
щелчок, чуть иного свойства, когда крышка захлопнулась.
- Да, вы деловой, вы занятый человек, - сказал Пикеринг. -
И все же, мистер Кармоди, у вас нет ничего, решительно ничего
важнее, чем выслушать меня. Сколько бы я ни говорил!.. -
Пикеринг помолчал, потом продолжал спокойнее: - Месяц за
месяцем я часами корпел в архивах, выискивая эти "гнусные
следы" в пыли прошедших лет. Выискивая и прослеживая ниточки,
теряя их и вновь находя дни и недели спустя среди десятков
тысяч фальшивых накладных, аннулированных банковских чеков,
подложных расписок, среди всевозможных сообщений, ведомостей и
писем. И лучшее из того, что я нашел, сэр, я сберег, вынес из
муниципалитета в целости и сохранности! Бумажку за бумажкой -
я прятал их в карман и относил в свою скромную контору во вре-
мя обеденного перерыва. Или отправлял в свой адрес по почте -
и в долгие вечера, проведенные у письменного стола, изучал эти
бумажки, анализировал их и составлял свои собственные
архивы...
И все же большинство добытых мною сведений оказывалось
совершенно ни к чему. Я собирал полные, неопровержимые улики,
доказывающие самое бесстыдное мошенничество. А потом
выяснялось, что негодяй умер месяц или два назад. Других
виновников я и вовсе не сумел обнаружить: вероятно, переехали
на Запад или в Канаду. Третьих я находил живыми и здоровыми, и
не где-нибудь, а здесь, в Нью-Йорке. Но за эти годы они
разорились дотла. А бывало и так, что, хотя собранные мной
улики и давали ясную картину, они были тем не менее
недостаточны. И окончательных доказательств я, как ни искал,
найти не мог. Так что все эти "гнусные следы", мистер Кармоди,
в конце концов обернулись считанными адресами. И главный
"след" вел к одному ничем не примечательному в прошлом
подрядчику, который получил деньги за доставку и установку
каррарского мрамора в корридорах, залах и приемных городского
суда. Тонны прекрасного каррарского мрамора, ввезенного из
Италии, - так по крайней мере сказано в обнаруженных мной
накладных и оформленных надлежащим образом таможенных
квитанциях. А к ним в придачу есть еще и ведомости на уплату
жалованья десяткам рабочих, с указанием фамилий и адресов, за
длившуюся несколько недель работу по установке и отделке
мраморной облицовки. Хотите взглянуть? Вот одна из накладных.
Зашуршала бумага, последовали две-три секунды молчания, и
Кармоди сказал:
- Вижу.
- Да нет, сэр, оставьте себе. На память. У меня такого
добра хватает...
- Не сомневаюсь, потому и возвращаю вам эту.
- Она мне не нужна. Вы думаете, я положу ее обратно в свой
архив? А вы проследите за мной и узнаете, где я его держу?
Уверяю вас, сэр, что теперь я вернусь в свою контору лишь
один-единственный раз. С целью передать упомянутому подрядчику
касающееся его досье целиком.
Пикеринг выждал паузу и продолжал, снова понизив голос:
- Ибо как ни скромны были, по меркам "шайки Твида", деньги,
заработанные этим подрядчиком, они сделали его богачом. Он
вложил их в нью-йоркскую недвижимость, и теперь, каких-то
несколько лет спустя, у него миллионы. Миллионы! И жена,
которая, как говорят, умеет выжать максимум удовольствий из
каждого доллара - а их миллионы - и из того общества, куда эти
миллионы открыли ей доступ. Если хотите, мистер Кармоди,
давайте пройдем к зданию суда. - Пикеринг, я просто уверен,
показал кивком в сторону суда позади ратуши. - И осмотрим его
вместе с вами, зал за залом. Так, как в свое время осмотрел
его я. Сидел в зале заседаний как зритель и искал глазами: где
же мрамор? Или торчал в канцелярии в очереди за какой-нибудь
ненужной справкой и все шарил, шарил глазами по стенам. Я
осмотрел здание этаж за этажом, коридор за коридором,
заглядывал даже в дворницкие и в клозеты. И если вы укажете
мне во всем задний хотя бы один квадратный сантиметр
поверхности, выложенный каррарским или каким-нибудь другим
мрамором, тогда, подрядчик Кармоди, даю вам слово, что никогда
вас больше не обеспокою.
Последовавший затем вопрос был задан монотонно, без всякого
выражения:
- Сколько вы хотите?
- Миллион долларов, - тихо сказал Пикеринг, и губы его,
казалось, получили от этих слов чувственное наслаждение. - Ни
центом больше, ни центом меньше. Этого мне хватит, чтобы
последовать за вами по пути приумножения богатства.
- Ну что же, вероятно, ваше требование не лишено смысла.
Когда?
- Сейчас же. В течение двадцати четырех часов. Не качайте
головой, сэр! - зло выкрикнул Пикеринг. - У вас есть такие
деньги, у вас есть гораздо больше!..
- Не наличными, идиот! - В голосе Кармоди кипела тихая
ярость. - Да, у меня есть деньги. И я заплачу вам. Если вы
покажете и передадите мне якобы имеющиеся у вас улики. Но все
мои деньги вложены в недвижимость - все без остатка. У меня
нет свободных наличных денег!
- Конечно, нет. Я и не ожидал, что они у вас есть. Но
затруднение разрешается просто: продайте какую-то часть
имущества.
- Это вовсе не так просто, - ответил Кармоди сквозь зубы. -
Получить с моего имущества миллион именно сейчас не
представляется возможным, хотите вы понять это или нет. Время
во всех отношениях неподходящее. Деньги мои заморожены. В
большой незаконченной квартире, где работы на зиму по
необходимости прекращены, даже со штукатуркой и то надо ждать
более теплой погоды. В десяти участках под коммерческие здания
- но старые дома будут снесены опять-таки только весной. В
закладных, верных как золотые слитки, а то и еще вернее, - но
сроки их еще не истекли. В пустых участках к северу от
Сентрал-парка, ожидающих того часа, когда город разрастется до
них. Иными словами, сэр, я разбросал свои ресурсы до предела.
До опасного предела! Если бы я сейчас попытался получить под
свое имущество миллион, мне не дали бы и десяти центов на
доллар. Теперь вы осведомлены о состоянии моих дел лучше, чем
кто бы то ни было на свете...
Воцарилось молчание; когда Кармоди заговорил снова, голос у
него был совсем другой, тихий и сдержанный, едва ли не
дружелюбный, словно, удостоив Пикеринга своим доверием, он
теперь относился к нему почти как к равному.
- Сообщу вам секрет, о котором не догадывается ни одна
живая душа. Меня преследует страх умереть в течение ближайших
месяцев - если бы столь печальное событие и вправду произошло,
полагаю, что жена моя очень скоро осталась бы без гроша. Они
накинулись бы на мое состояние как коршуны, разорвали бы его
на куски, растащили бы во все стороны. Жена ничего не смыслит
в финансах, да, кроме того, в таких обстоятельствах женщина
юридически не имеет возможности действовать с надлежащей
скоростью, компетентностью и рассудительностью. Я поставил на
карту все, что имел, и скоро эта ставка начнет приносить
проценты. Но в настоящий момент мои дела - без преувеличения -
висят на волоске. Я не смею нынче отправиться в путешествие. Я
боюсь заболеть хотя бы на неделю. Вы меня понимаете, сэр? Под
гнетом ваших требований рухнет все здание. И все будет
потеряно - абсолютно все. Подождите, - попросил он буквально
дружеским тоном. - Призовите на помощь свое терпение, как вы
это делали до сих пор, потерпите еще немного. А весной - не
качайте головой, сэр! - повторил он восклицание Пикеринга, -
весной я заплачу. Я сказал, что заплачу! Я заплачу вам больше,
миллион с четверыо, но весной! Вы должны мне дать... Пикеринг
ответил довольным смешком.
- Ничего я вам не дам, ничего! О, вы удивительный человек!
Вы, наверно, и сами себя убедили, что у вас нет выхода. Но я
вижу вас насквозь - и дам вам срок до понедельника, не более.
Я не могу ждать несколько месяцев, и вы знаете, почему.
Неужели вы полагаете, что я этого не знаю? Вы полагаете, будто
дружба между инспектором Бернсом и богачами нашего города не
известна простым смертным? Да меня живо упекли бы за решетку!
Не знаю, по какому обвинению, но я попал бы туда наверняка,
дай я вам только время на это...
Голос Кармоди зазвенел от бешенства:
- Вы еще вполне можете угодить туда! Я действительно знаком
с инспектором Бернсом!.. - Возникла пауза и за эти секунды
Кармоди буквально проглотил свою ярость. - Время от времени я
имел возможность оказывать ему небольшие услуги, так что
предупреждаю вас...
- А я и не сомневался в этом. Все состоятельные люди в
городе знакомы с инспектором Бернсом. Говорят, он разбогател
благодаря одним только советам Джея Гулда, как играть на
бирже. Но я с ним тоже знаком. Да будет вам известно, что меня
однажды завернули от границ его вотчины на подходах к
Уолл-стрит...
- Да неужели? - Кармоди рассмеялся грубо и зло.
- Вот именно завернули, - продолжал тихо Пикеринг. -
Несколько лет назад, когда я сидел без работы и,
следовательно, слегка пообносился, я шел однажды по Бродвею в
сторону Уолл-стрит - я надеялся подыскать там работу клерка.
Однако у граничной линии, что проходит по Фултон-стрит, меня
остановил полицейский.
- И правильно сделал, если вы походили на карманника или на
нищего. Все знают, что Бернс не позволяет этой публике
появляется в районе Уоллстрит - и хорошо, что не позволяет...
- Но я-то не был ни карманником, ни нищим! Так я и сказал
полицейскому. Тот был еще молодой я вроде стал меня слушать.
Как вдруг раздался голос из кареты, стоявшей у обочины. Мы
повернулись туда - из окошка торчала голова Бернса. "Он что,
препирается? Забирай его!" - приказал инспектор, и полицейский
потянулся за дубинкой, а я повернулся и пошел восвояси. Не
улыбайтесь! Этот инцидент обойдется вам в миллион! Я
повернулся, мистер Кармоди, но лицо мое было белее мела, и
глаза застилала пелена - я едва ли видел что-нибудь перед
собой. Тогда я и решил, раз и навсегда, что будет день - я
приду обратно к этой граничной линии, и полицейские будут
козырять мне. Решил, что место мое - на той стороне линии,
там, где Фиск и Гулд, Сейджес и Астор. Именно в тот день, хоть
я этого и не знал тогда, я начал разыскивать вас...
Голос Пикеринга внезапно стал глуше; я понял, что он
поднялся и, вероятно, повернулся к Кармоди лицом.
- Я вовсе не профан в финансовых делах, что бы вы там ни
думали. Вам, безусловно, потребуется несколько дней, чтобы
заручиться...
