times
страница №11
...и бы Джейк и Кармоди взглянулисейчас в сторону дверного проема, то, несомненно, увидели бы
наши ноги без ботинок, но, конечно, ни тот, ни другой не
смотрели сюда. Пламя медленно расползалось, захватывало лист
за листом, его еще не составляло труда затоптать, я мог бы
плечом вышибить доски и погасить его за несколько секунд. Я
надел ботинки, и Джулия последовала моему примеру. Затем я
поднял с полу наши пальто и шапки, и мы надели их, не отрывая
глаз от щелей. Я был готов, если пламя слишком разгорится, в
любую минуту кинуться вперед - и улыбнулся Джулии; я был
насторожен, но не испуган, и она, по-моему, тоже.
Но Джейк был связан и беспомощен. Мне кажется, он старался
сдержаться, стиснув сигару зубами, но не сумел.
- Господи, - произнес он, - нет!
Он взглянул на Кармоди с мольбой - с ненавистью и мольбой,
- а Кармоди в свою очередь на него. Потом как зачарованный
перевел глаза на огненный круг, величиной уже с тарелку, -
пламя слегка потрескивало и неуклонно расползалось.
- Вот ведь ответ, не правда ли? - сказал он тихо. - Сжечь
ваши проклятые архивы, да и дело с концом! Как я до этого
сразу не додумался?..
- Кармоди, ради бога, - начал Джейк ровным голосом, но
сорвался на крик, - развяжите меня!..
- Чего ради?
Кармоди не издевался - вопрос был задан всерьез.
- Вы не можете этого сделать, Кармоди. А как же все другие,
кто находится в доме? Чужие люди, которые не сделали вам
ничего плохого?
- Они успеют убежать - здесь достаточно лестниц. А дом уже
отжил свое. Поттер будет только рад, что очистилась
площадка...
Он ухмыльнулся, взял с секретера пальто и надел его. Пламя,
без сомнения, все еще нетрудно было затоптать, и я выжидал.
Если Кармоди уйдет, мне придется вломиться в контору, погасить
огонь и развязать Джейка. Но я все же надеялся, что Кармоди не
оставит его одного, и я оказался прав. Кармоди заставил
противника натерпеться страху, пока надевал пальто, а затем
усмехнулся снова.
- Потерпите еще минутку, и я развяжу вас. Мы выйдем с
криком "Пожар!" - и покинем здание. Никто не пострадает.
Он тоже выжидал. Но лежащая плашмя бумага горит плохо, а
тут листы лежали друг на друге толстым ковром; чтобы они
разгорелись как следует, требовалась тяга снизу. Какое-то
время огненный круг расширялся почти равномерно, потом стал
превращаться в неправильной формы овал с обугленными краями.
Одной рукой я удерживал Джулию за плечо, и мы наблюдали за
ними все так же молча и не двигаясь. В висках набатом стучала
мысль, что я не должен вмешиваться: если они скоро уйдут, мы
тоже сможем беспрепятственно покинуть здание. Не затем я
здесь, чтобы менять ход событий, и уж во всяком случае не ради
спасения старого ветхого дома.
Теперь Кармоди нетерпеливо хмурился; он нагнулся, поднял
солидную пачку листов и начал мять их, скручивать и
подбрасывать в огонь. Пламя подпрыгнуло, затрещало, выросло в
костер - тогда он бросился к Джейку и стал торопливо
расстегивать пряжку за спиной кресла. Усилием воли я заставил
себя стоять спокойно, и хотя Джулия, повинуясь моей руке, тоже
не двигалась, в глазах у нее появился испуг.
Наконец, пряжка разошлась, Джейк выпрыгнул из кресла,
пошатнулся после долгих часов, проведенных в скрюченном
положении, и в буквальном смысле слова рухнул в огонь! Но не
упал - нет, он умышленно кинулся на пламя и принялся, как
сумасшедший, кататься по полу, а комнату наполнил запах
опаленного сукна и волос. Он гасил пожар, и успешно! Тут
Кармоди схватил его за ногу и стал волоком оттаскивать от
огня, а Джейк размахивал руками, пытаясь за что-нибудь
уцепиться. Ему удалось выдернуть ногу, он перекатился на
четвереньки и быстро-быстро пополз обратно в огонь. Тогда
Кармоди пробежал мимо него, ботинком поддел горящую кучу и
резким ударом откинул ее под нижнюю доску нашего проема;
Джулия и я инстинктивно отступили в разные стороны, бумаги
скользнули между нами и полетели вниз. В ту же секунду пламя
загудело, раздуваемое падением. Я успел наклониться и увидеть,
как огненный шар разбился о дно шахты; пламя на мгновение
сникло - и тут же вся масса бумаги в шахте разом вспыхнула,
будто взорвалась. Это был уже не треск, огонь взревел как
водопад, языки его подпрыгнули вверх на целый этаж - нас даже
обдало жаром...
Теперь справиться с пожаром стало просто немыслимо и
выжидать было больше нельзя; я уперся в доски левым плечом,
нажал на них что есть мочи - они полетели на пол, а я с
грохотом ввалился в контору. Две нижние доски остались на
месте, я переступил через них, и Джулия следом за мной - я
тащил ее за руку. Джейк, стоя на четвереньках, держал Кармоди
обеими руками за одну ногу, а тот отчаянно прыгал на другой,
стараясь удержать равновесие. В совершеннейшем изумлении они
обернулись и уставились на нас, замерев, как "живая картина":
Кармоди на одной ноге. Джейк привстав на колени и обнимая
Кармоди за другую ногу у щиколотки.
- Уходите! - закричал я. - Надо уходить! Видите, что там
творится?..
Я ткнул пальцем в сторону дверного проема и шахты: огня
видно не было, но было слышно, как он ревет, и горячий воздух
в шахте дрожал и переливался. Тут Джейк изо всех сил дернул
Кармоди за ногу, тот поскользнулся на груде бумаг и с маху
грохнулся на пол так, что затряслись половицы. Прямо с колен
Джейк, как хищный зверь, бросился на Кармоди, и они принялись
перекатываться по полу. Не знаю, то ли Джейк не понял, что
пламя перекинулось на дно шахты и погасить его теперь
невозможно никакими средствами, то ли обезумел, видя, как
гибнет все, на что он возлагал столько надежд. Но в коридоре
уже раздавался топот бегущих ног, где-то кто-то заорал:
"Пожар"! Неистовый топот скатился по лестнице вниз, истошно
завопила какая-то женщина. Крики "Пожар!" слышны были уже со
всех сторон, и настала пора подумать не о других, а о Джулии.
Борющихся, перекатывающихся по полу мужчин мы уже
предупредили, при желании они могла спастись, и я повернулся к
двери и поволок Джулию за собой. Однако она дергалась,
старалась вырвать у меня руку и кричала:
- Джейк! Джейк! Бога ради, уходи!
Я сжимал ее руку так крепко, что побаивался раздавить
кости; теперь я силой потянул Джулию к выходу. Отперев дверь,
я пригнулся, нырнул Джулии за спину, перехватил ее вторую
руку, вцепившуюся было в косяк, вытолкнул свою спутницу в
коридор и потащил за собою к лестнице.
Со всех сторон неслись крики "Пожар!", топот, вопли, кто-то
звал кого-то по имени. Мы выбежали на площадку, и я поволок
Джулию вниз, глядя под ноги, чтобы не оступиться, - но вдруг
вцепился в перила и резко остановился. На этом пролете все
было в порядке, так же как - я видел лестничную клетку донизу
- все было в порядке и на следующем пролете и на следующей
площадке. Но ниже марши, примыкающие к шахте, были скрыты за
стеной оранжевого пламени и клубами плотного черного дыма.
Мужчина без пиджака, до сих пор с пером в руке, и две девушки,
приподнявшие юбки почти до колен, медленно отступали нам
навстречу вверх по лестнице, зачарованно глядя на ревущее
оранжево-черное месиво. Потом все трое разом повернулись и
бросились в нашу сторону.
Мы побежали впереди них - полпролета вверх, а затем сломя
голову вдоль длиннющего коридора, пересекающего здание
насквозь, к лестнице, ведущей на Парк-роу. Но как мы ни
спешили, мы опоздали. На площадке мы сразу же заглянули через
перила вниз и увидели, что и эта лестница объята пламенем от
первого до второго этажа, и на наших глазах огонь поднимался
все выше. Очевидно, пожар почти мгновенно распространился по
низу здания, и первый этаж, вероятно, был сплошь в огне.
Подбежали мужчина с пером и две девушки, и как раз когда мы
вместе обернулись и окинули взглядом коридор, который привел
нас сюда, языки пламени показались на той, оставленной нами
площадке. Тут только я ощутил, что и пол у нас под ногами
горячий.
Я схватился за ручку ближайшей двери - она оказалась
запертой, но в самом конце коридора виднелась дверь,
распахнутая настежь, и мы побежали туда. На двери значилось:
"Нью-Йорк обсервер", и мы влетели в большую комнату,
заставленную секретерами, письменными столами, конторскими
бюро для документов. Одно из окон было открыто, на нем
трепыхалась зеленая занавеска. На подоконнике, на
свежевыпавшем снегу, отпечатались следы чьих-то ног. Неужели
кто-нибудь вылез и прыгнул? Я выглянул, но никакого
распластанного тела внизу на тротуаре не заметил. Зато я
увидел толпу, собирающуюся у стены почтамта наискось через
Бродвей и в парке ратуши прямо напротив нас. Толпа росла прямо
на глазах; под нами на улице остановилась первая пожарная
машина, и два пожарника устремились с кишкой к гидранту, а
третий распрягал лошадей. Зазвонил колокол, и по Парк-роу
подъехала еще одна пожарная, а по ту сторону парка ратуши
из-за угла Бродвея и Мейл-стрит вывернула повозка с баграми и
лестницами, запряженная четверкой серых коней.
Все это я увидел за какую-то долю секунды; потом я глянул
снова на подоконник и заметил прямо под ним вывеску, которую
некогда читал с улицы, - "Нью-Йорк обсервер". Вывеска
крепилась к стене нижним краем, а верхний отклонялся
сантиметров на тридцать-сорок и удерживался на весу ржавой
проволокой. У меня не было ни малейшего представления,
выдержит ли вывеска нашу тяжесть, во всяком случае ее
приделывали не для того, чтобы служить нам опорой. Однако
Джулию она выдержит скорее, чем меня, и надо было бы выпустить
ее вперед, пока крепление не ослабло или даже не сорвалось от
моего веса.
- Вылезайте, Джулия! - сказал я. - Прямо на вывеску! И
ползите к дому "Таймс"!..
Но она закачала головой, плотно зажмурилась, и лицо ее
побелело. Так она и стояла с закрытыми глазами и все трясла
головой, и я понял, что тут ничего не поделаешь: есть люди,
просто неспособные преодолеть страх перед высотой. Другого
выхода теперь не оставалось, я вылез на подоконник и, присев,
уперся левой ногой в верхнюю кромку наклонной вывески, а затем
осторожно перенес на эту ногу всю свою тяжесть. Вывеска
выдержала. Тогда, вцепившись обеими руками в подоконник, я
опустил правую ногу в желоб между вывеской и стеной. Медленно
выпрямившись, я окончательно встал на вывеску и отнял руки от
подоконника. Ветер швырял жесткие снежинки в лицо и в глаза, и
- невероятно, но факт - несмотря на смертельный страх, что
вывеска вот-вот сорвется и я полечу вниз, я порадовался тому,
что на мне теплое пальто меховая шапка.
Джулия в своем темном пальто и капоре застыла у окна,
словно окаменела, не в силах отвести от меня взгляда. Прежде
чем она успела отступить назад, я протянул правую руку,
схватил ее за кисть и дернул к себе так сильно и так быстро,
что ей пришлось встать коленом на подоконник, иначе я попросту
перетащил бы ее на животе. Но я все тянул и тянул, и, чтобы не
упасть, ей пришлось опереться и на второе колено, а я все
тянул, теперь уже резкими короткими рывками, и, сама того не
желая, просто чтобы не нырнуть вперед головой, она перенесла
ноги через подоконник и очутилась на улице, не то встала, не
то сползла на вывеску чуть впереди меня, защищаясь свободной
рукой от колючего снега. Я заметил, как у самых ног Джулии
одна из проволочных петель распрямилась от напряжения, и крик-
нул:
- Не смотрите вниз! Ни в коем случае не смотрите вниз!
Просто идите!..
Этот дом и дом "Таймс" были построены стена к стене,
соприкасаясь или почти соприкасаясь друг с другом - щель между
ними не составляла и сантиметра. Двойная, без окон и дверей,
каменная стена - надежная преграда огню, и, действительно, в
доме впереди никаких признаков пожара не было. Зато из-под
наших ног, пока мы ползли высоко над улицей, поднимались к
небу потоки тепла: наклонная вывеска частично отражала их, но
наружный ее край, за который мы придерживались руками,
оказался почти раскаленным. Джулия двигалась медленнее меня,
ей мешали ее бесчисленные юбки, и мне пришлось опять
остановиться, и вновь до моего сознания стало доходить то, что
творится на улице и в парке. Я увидел пожарников, бегущих с
лестницами, и других, стоящих попарно с медленными
брандспойтами и направляющих толстые белые струи в огонь; их
черные резиновые куртки тоже побелели от намерзающей воды.
Полицейские натягивали канаты, оттесняя зевак с мостовой на
тротуар на противоположной стороне Парк-роу. Мне показалось
странным, что многие в толпе раскрыли зонты, защищаясь от
снега, и непонятно почему, но только вид на эти черные зонты
сверху заставил меня по-настоящему осознать, на какой я сейчас
высоте.
Мои наблюдения продолжались всего секунду-две - Джулия
успела проползти не больше метра. А на подоконнике, откуда мы
начали свой путь, уже стояли тесной кучкой мужчина и две
девушки, бежавшие за нами. Мужчина вытянул руку, не разрешая
девушкам вылезти на вывеску, понимая, должно быть, что она
сорвется и упадет от тяжести еще хотя бы одного человека. Он
перехватил мой взгляд и нетерпеливым жестом показал, чтобы мы
поторапливались.
И тут Джулия замерла, скрючившись у самого конца вывески, и
я вытянул шею, чтобы посмотреть, в чем дело. Этажи в доме
"Таймс" были чуть выше, чем в нашем, и вывеска на том третьем
этаже располагалась соответственно выше нашей. Та вывеска была
короткой, всего на два окна, и я даже смог прочесть надпись
черными буквами по белому фону: "Дж. Уолтер Томпсон, агент по
рекламе". Между вывесками оставался примерно полуметровый
разрыв, и Джулия застыла у конца нашей вывески, не решаясь
переступить через пустоту.
Наша вывеска начала сильно дрожать, и я оглянулся: одна из
девушек, стоявших на подоконнике, с перекошенным от страха
лицом спустила на вывеску ногу и собиралась вот-вот встать на
нее. Как только это случится, вывеска сорвется и упадет; тут
не было никакого сомнения. И Джулия оглянулась тоже, увидела,
что увидел я, и поняла, что понял я. Она стремительно
выпрямилась и - уверен, что глаза у нее были крепко зажмурены,
- слепо шагнула правой ногой вперед и вверх через разрыв. Нога
ударилась в стену здания "Таймс" и соскользнула в желоб между
стеной и вывеской. Она оторвала левую ногу от нашей вывески,
перекинулась через промежуток всем телом и стала на ощупь
искать опору для левой ноги. Ни за что на свете не хотел бы я
еще раз стать свидетелем такой сцены: нога Джулии вслепую
опускалась на заснеженную кромку вывески, и если бы она
промахнулась, то неизбежно свалилась бы через край вниз. Но
нога нащупала кромку, чуть вильнула на скользком снегу, потом
правая ладонь шлепнулась о стену дома, и Джулия замерла, пока-
чиваясь, чтобы сохранить равновесие. Потом она наклонилась,
почти упала вперед - она помнила обо мне даже невзирая на
владеющий ею ужас - и поползла дальше, освобождая для меня
место.
Однако я медлил. Я добрался до самого конца своей вывески и
ждал: не было никакой уверенности, что вывеска Джулии выдержит
нас обоих, зато та, на которой стоял я, безусловно, выдержит
двоих. Оглянувшись еще раз, я увидел, что по ней уже ползет
первая из девушек. А Джулия тем временем достигла ближайшего
окна, и не успел я подумать: а открыто ли оно? - оттуда
протянулись две руки, схватили ее под мышки, приподняли и
втащили внутрь, только ноги слегка брыкнулись на лету.
Тогда я поднялся в рост, переступил через разрыв и быстро
двинулся к тому же окну. У самого окна я оглянулся в последний
раз и увидел сквозь снегопад, что и вторая девушка быстро
лезет по вывеске, а мужчина все ждет на подоконнике своей
очереди; из окна валил дым и даже, мне показалось, выбилось
пламя, жара там должна была быть невыносимой. Я приветственно
помахал ему рукой, надеясь подбодрить его, - самообладанием он
отличался отменным. Но сам я уже достиг цели, и тот же
человек, молодой и бородатый, что помог Джулии, помог и мне, и
мы с ней были теперь в безопасности.
Я обнял ее рукой за талию и улыбнулся ей от всей души, а
она прижалась ко мне, склонив голову мне на грудь. Взгляда она
не опускала, смотрела на меня и, полусмеясь, полуплача,
беспрерывно шептала: "Слава богу, слава богу, слава богу..."
Свободной рукой я пожал руку мужчине, который нас втащил. Это
оказался мистер Томпсон, хозяин кабинета. Тут же стояли и
весело посмеивались еще двое, и одного из них я признал:
доктор Прайм из "Обсервера", тот самый, что на днях подсказал
мне, как найти дворника. Выяснилось, что и он и второй человек
с ним рядом перебрались сюда по вывеске, как и мы.
Томпсон снова двинулся к окну, чтобы помочь первой из
девушек, а мы с Джулией вышли в коридор. Навстречу нам попался
человек в рубашке, на бегу натягивающий пиджак. Он нас
окликнул, как раз когда мы повернули на лестницу: он-де
репортер из "Таймс" и не мы ли только что спаслись из горящего
дома по вывеске - он наблюдал за нами с улицы. Я ответил -
нет, они все в кабинете Томпсона. И мы с Джулией сбежали по
лестнице вниз, на улицу.
Я сохранил - и, наверно, буду хранить всегда - газету
"Нью-Йорк таймс", вышедшую на следующее утро, 1 февраля 1882
года. Вся первая страница и большая часть второй отданы
репортажу с этого страшного пожара. Не испытываю желания
описывать, что мы с Джулией увидели с улицы, лучше приведу
дословно выдержку из газеты:
"...в окнах верхних этажей... теснились человеческие
фигуры. Искаженные ужасом лица мужчин и женщин были устремлены
сквозь дым на собравшихся внизу; руки тянулись с мольбой о
помощи, голоса взывали о спасении. Пламя и дым придавали лицам
потусторонний вид, а крики, смешиваясь с ревом огня и хриплой
перекличкой пожарных, доносились к волнующейся внизу толпе,
как голоса из могилы. Пожарные бесстрашно рисковали жизнью,
стремясь помочь отрезанным от земли страдальцам, однако, как
ни расторопно они действовали, задыхающимся людям в горящем
здании казалось, что те передвигаются слишком медленно. Огонь
столь стремительно делал свое дело, что пробиться к погибающим
через лестничные клетки оказалось совершенно невозможным.
Пожарные ставили раздвижные лестницы, но лестницы доходили
лишь до третьего этажа, а чтобы их нарастить, требовалось
время. Обреченные воочию видели, как к ним неуклонно и
неотвратимо приближается смерть и приготовления, ведомые ради
их спасения, казались им воистину бесконечными..."
Вряд ли кому-либо в наше время доводилось видеть что-либо
подобное. Каменными были только наружные стены здания, все
остальное - полы, оконные рамы, двери - было из дерева. Из
дерева же была почти вся мебель в комнатах и даже стены и
потолки - сетчатая дранка под штукатуркой. И все это дерево за
многие годы стало сухим, как порох. Огонь, охватив весь первый
этаж, буквально взлетел по обеим лестницам наверх. На двух
нижних этажах языки, нет, полотнища пламени вырывались - я не
преувеличиваю - из каждого окна и яростно вытягивались,
подпрыгивали, словно всеми силами стремились вскарабкаться
вверх по стене. Вместе с огнем из окон клубами валил густой
жирный дым. Колючий ветер нес по улице вихри снега, и с каждым
его порывом языки пламени на несколько долгих мгновений
ложились плашмя, вздрагивая и развеваясь, но при первой же
возможности выпрямлялись и старались лизнуть стену еще выше,
чем раньше.
По сей день, стоит мне закрыть глаза, я вспоминаю эти
страшные краски: темный, прокопченный фасад старого здания,
дикое оранжево-черно-красное буйство огня и дыма, красные
паутинки пожарных лестниц и люди на окнах, по большей части в
черно-белых костюмах, но одна девушка в длинном ярко-зеленом
платье. И все это сквозь белую завесу крутящегося снега -
невероятное, кошмарное сновидение...
С третьего этажа людей сняли довольно быстро, хотя окна над
вывеской "Обсервер" уже закрывала сплошная стена пламени.
Кое-где лестницы могли бы достать и до четвертого этажа, но
как только их верхушки вытягивались выше третьего ряда окон,
середина упиралась в переплетения протянувшихся над улицей
телеграфных проводов. Пятеро или шестеро пожарных подняли одну
из лестниц и, орудуя ею как тараном, попытались силой
пропихнуть сквозь провода. Тонкие черные нити натягивались,
лопались, опадали на землю и в конце концов уступили напору.
Таким же манером удалось протолкнуть еще две лестницы, и по
ним, временами полностью исчезая в клубах черного дыма,
поспешно соскользнули вниз несколько человек. Однако другие
лестницы не прошли сквозь провода, и на наших глазах мужчина,
а следом за ним женщина повисли на подоконнике на руках,
болтая ногами в воздухе, и по команде пожарника, оседлавшего
самую верхнюю перекладину, упали в его объятия.
Тут Джулия принялась дергать меня за пальто.
- Джейк! - закричала она прямо мне в ухо. - А если Джейк
тоже на подоконнике?.. Со стороны Нассау-стрит...
Я совершенно забыл про Джейка и про Кармоди - происходящее
начисто вытеснило их у меня из головы. Но Джулия уже спешила
прочь, и я последовал за ней, с трудом продираясь через толпу.
Наконец мы выбрались на свободу и по парку пробежали к
почтамту. Отсюда нам был виден не только охваченный огнем
фасад, выходящий на Парк-роу, но и южный фасад, по
Бикмен-стрит.
"На Бикмен-стрит, - сообщала газета "Нью-Йорк таймс" в
среду 1 февраля 1882 года (мы с Джулией тоже наблюдали это,
стоя в примолкшей толпе), - вцепившись в подоконник четвертого
этажа, висел седовласый мужчина, и пожарные уже налаживали
лестницу, чтобы подняться к нему. Он держался мертвой хваткой,
но пламя оказалось сильнее его. Видно было, как оно вырвалось
из окна, под которым он висел. Пожарные уже почти достигли
цели, когда единодушный стон вылетел из тысячи уст: руки
старика разжались, и тело его рухнуло вниз, на каменную
мостовую. Пострадавший оказался Ричардом С. Дейли, наборщиком
из "Скоттиш Америкэн". В бессознательном состоянии его
доставили в больницу на Чэмберс-стрит, где вскоре смерть
избавила беднягу от дальнейших мучений".
- Мы могли предотвратить это, - прошептала Джулия. Затем
вцепилась в меня обеими руками и тряхнула так сильно, что я
пошатнулся. - Мы могли, мы могли! - яростно бросила она мне в
лицо. Секунду-другую еще смотрела на меня в упор, потом
отвернулась, пробормотав: - Никогда себе не прощу...
Возразить ей я не мог. Мне хотелось умереть со стыда, но
надо, необходимо было что-то делать, как-то действовать. Мы
начали пробираться к Нассау-стрит, и тут мне наконец
представилась такая возможность.
На окно четвертого этажа вскарабкалась молодая женщина;
когда я заметил ее, я вначале удивился - где же она пробыла
столько времени? Вероятно, металась из комнаты в комнату, пока
не обнаружила окно, еще не охваченное пламенем. Взобравшись на
подоконник, она тщательно притворила раму у себя за спиной,
потом, подняв руки и вытянув их в стороны, крепко уперлась в
кладку оконного проема. Снизу она казалась поразительно
невозмутимой: не кричала, не плакала, просто смотрела вниз, на
нас, и ждала. Видимо, она понимала, что назад пути отрезаны,
что это окно - ее последний шанс...
Между тем внизу никто не спешил ей на помощь. Похоже,
пожарники решили - и трудно их за это упрекнуть, - что никто
уже, по крайней мере на Бикмен-стрит, не сумеет добраться до
окна. А женщина все стояла и ждала, раскинув руки, в проеме
окна, как в рамке: она была в длинном черном платье, на шее
трепетал белый шарфик. Вдруг стекло позади нее лопнуло, и из
окна выкатился огромный клуб черного дыма, скрывший ее от
наших глаз. Но когда ветер отогнал дым, мы увидели женщину на
том же месте - теперь она одной рукой держалась за раму,
другой плотно прикрывала рот.
Наконец из-за угла Нассау-стрит выскочили два пожарника с
раздвижной лестницей. Лестница оказалась слишком коротка.
Позднее газеты критиковали пожарную охрану за недостаточную
длину лестниц, в то время как многие дома строились высотой в
четыре-шесть, а в последнее время даже в десять этажей. Вот и
тут лестница, растянутая во всю длину, не доставала до
подоконника без малого полтора метра: а из окна опять
неторопливо выплыла туча густого дыма и окутала женщину с
головы до ног. Если бы не ветер, она непременно погибла бы,
потеряла сознание и свалилась назад в горящее здание или вниз
на улицу. Но ветер подхватил дым, разорвал его в клочья,
разбросал лоскутки по фасаду, и мы вновь увидели трепещущий по
ветру белый шарфик и черную юбку.
Я хотел бы пояснить кое-что. С той самой секунды, когда мы
вышли из подъезда "Таймс" и окинули взглядом горящее здание, я
непрестанно разговаривал сам с собой. Я не корил себя за то,
что не вломился в контору Джейка Пикеринга и не затоптал едва
народившийся крохотный огонек: кому пришло бы в голову, что
произойдет потом! Грызло меня другое: что, присутствуя незримо
при этом стародавнем событии, Джулия и я могли повлиять на его
ход именно так, как того и опасался доктор Данцигер. Вдруг,
например, был какой-нибудь невольный шорох, которого Кармоди,
роясь в документах, по существу и не услышал, - и все же этот
слабенький, почти незаметный шорох повлиял, пусть едва-едва,
но повлиял на его последующие поступки. Скажем, горящую спичку
он уронил чуть левее или чуть правее, и спичка упала не на
пол, а на бумагу и подожгла ее. Но, с другой стороны, кто в
состоянии поручиться, что не присутствуй мы там и не издай ни
звука, спичка упала бы на голые доски пола? И что Кармоди
просто стоял бы над ней и равнодушно глядел, как она догорает?
Нет, я положительно должен был что-то предпринять - мною
двигал не героизм, а внутренняя необходимость. Я протиснулся
вперед, нырнул под ограждающие канаты, перебежал улицу и не
вскарабкался - взвился по лестнице, в мгновение ока достигнув
самой верхушки. Накрыл ладонями закругленные концы стояков,
поднялся еще выше, сжался в комок - левая нога на последней
перекладине, правая на предпоследней - и на миг застыл без
движения, обретая равновесие. Потом уловил момент, опустил
стояки, выбросил руки над головой и резко выпрямился; на
секунду как бы повис в воздухе - и упал руками вперед,
ухватившись за подоконник по обе стороны от ботинок женщины.
Она поняла меня без слов - быстро повернулась к улице
спиной и сползла по мне к лестнице. На уровне моих ног
появились голова и плечи пожарника, он подхватил спасенную за
ноги и поставил на перекладину. А потом эта замечательная
женщина сообразила, как помочь мне; поддерживаемая пожарником,
она уперлась руками мне в пояс и навалилась изо всех сил, так
что я смог опустить оконный выступ, перегнуться и снова
ухватиться за стояки. Мы быстро цепочкой стали спускаться
вниз, но не одолели еще и половины расстояния, как черный дым,
валивший из окна, где только что стояла женщина, внезапно
сменился ревущим оранжевым пламенем. У подножия лестницы я
спросил, как ее зовут; она ответила: Айда Смолл...
И вдруг пожару пришел конец: с чудовищным грохотом крыша
рухнула на изрядно уже прогоревшее перекрытие верхнего этажа и
вслед за тем все нутро здания провалилось в подвал, взметнув
гигантский сноп искр, облака дыма и фейерверк пылающих щепок
метров на пятнадцать выше стен и издав оглушительный тяжкий
вздох, слышный, наверное, на много кварталов вокруг. От здания
остался один скелет, огонь сник, сквозь оконные проемы
проглядывала лишь пустота неба. В подвале еще догорало то, что
не сгорело на этажах, но уже не яростно, а почти лениво, и на
пожарище падал снег, красиво кружа между голых стен. Над
каждым слепым оконным проемом на кирпичах отпечатался широкий
веер копоти, и уже не верилось, что этот огромный мертвый
остров еще недавно был полон жизни, густо населен людьми.
Казалось совершенно немыслимым - я вытащил часы и не мог
поверить собственным глазам, - что с момента, когда мы сидели
за заколоченной дверью, наблюдая за Джейком Пикерингом и Эндрю
Кармоди, прошел всего-навсего час.
Грандиозный спектакль окончился, в толпе вокруг нас начали
обмениваться мнениями, голоса слились в возбужденный гомон, и
тут я нечаянно уловил чью-то реплику:
- Счастье, что газета успела выехать...
- О чем это он? - спросил я Джулию.
- О газете "Весь мир", - ответила она безразлично. -
Три-четыре месяца назад этот дом называли зданием "Всего
мира". Многие не отвыкли от прежнего названия и до сих пор.
Редакция занимала весь пятый этаж, и, оставайся она там,
сегодня прибавились бы десятки жертв...
- Здание "Всего мира", - повторил я, как бы пробуя
словосочетание на слух, и тут до меня дошло. Что там
говорилось в записке из длинного голубого конверта, которую я
впервые видел в квартирке Кейт? "Поистине невероятно, чтобы
отправка сего могла иметь следствием гибель... здания, -
здания, вот оно, недостающее слово, а дальше Кармоди
просто-напросто не поставил кавычек, - "Всего мира" в пламени
пожара. Но это так..." И до конца жизни воспоминания об этом
пожаре тяжким грузом лежали на совести Кармоди. Я физически
ощутил, как огромный камень свалился с моей собственной
совести, теперь я знал, что ни я, ни Джулия никак не повинны в
том, что случилось.
Домой мы возвращались надземкой. Джулия смотрела в окно
невидящими глазами, а я время от времени обращался к ней,
старался как-то утешить, но как можно было ее утешить? Я-то
знал, что мы ни в коей мере не способствовали возникновению
пожара. Мы выступили в ролях невидимых наблюдателей, никак и
нисколько не повлиявших на ход событий. И хотя я не мог
объяснить Джулии, откуда я это знаю. в голосе моем звучала
такая уверенность, что, кажется, я все же убедил ее.
Разумеется, она хотела бы, чтобы мы вмешались в события, -
ведь я силой выволок ее из конторы Джейка, и теперь она
поневоле раздумывала: а не помогли бы мы ему, если бы
остались? Я задавал себе тот же вопрос, но не жалел ни о чем -
иначе мы скорее всего погибли бы и сами.
Когда мы добрались до дому, Джулия, совершенно разбитая,
сразу же поднялась к себе. Внизу никого не было, в доме царила
тишина. Я тоже поднялся в свою комнату, снял пиджак и прилег
на кровать. После всего пережитого я страшно устал, хоть и
думал, что уснуть не смогу - слишком много накопилось
впечатлений. Но, конечно, уснул почти сразу, как коснулся
щекой подушки.
Очнулся я, когда уже стемнело, очнулся от голода, острого
до головокружения. У меня не осталось ни малейшего
представления о времени - быть может, уже очень поздно. Но в
гостиной внизу я застал Мод Торренс и Феликса Грира - оба
читали. И по тому, как обыденно они мне кивнули, я понял: им и
невдомек, что я очевидец пожара. В такой же обыденной манере я
спросил, дома ли Джейк Пикеринг, и Феликс, уже снова
уткнувшийся в книжку, помотал головой.
Я прошел через темную столовую на кухню - оттуда сквозь
щель под дверью пробивалась полоска света. Джулия сидела за
кухонным столом рядом с тетушкой, ела холодное жаркое, видимо
оставшееся от обеда, хлеб с маслом и пила чай. И как только я
появился, тетя Ада вскочила, чтобы подать и мне. Лицо ее без
слов говорило, что она осведомлена если не обо всем, то по
крайней мере о чем-то, но вопросов она мне не задала. Джулия
подняла на меня глаза и грустно кивнула; под глазами у нее
проступили темные круги, я понимал, что ответ возможен только
один, но не мог не спросить: " Он не вернулся?" Джулия
отозвалась: "Нет", потом зажмурилась, уронила голову на грудь
и, казалось, гнала от себя какую-то картину, или какую-то
мысль, или и то и другое. Что я мог ей сказать?
Я расправился с ужином - а она все сидела, сложив на
коленях руки, и ждала. Тогда я взглянул на нее, и она сказала:
- Сай, я должна побывать там снова.
Я кивнул. Непонятно почему, но и у меня возникло такое же
желание.
На улице все так же дул ветер и опять повалил снег. Но на
тротуаре Бикмен-стрит снег за день утрамбовали настолько, что
свежего, рыхлого осталось не больше двух-трех сантиметров, и
двигаться было легко. Вот и сгоревшее здание - стена, что
выходила на улицу, обвалилась совсем, и мы без помех заглянули
внутрь остова. С ровным тихим гулом горели факелы на концах
обломанных газовых труб, и вокруг них подтекала талая вода. Но
пожар как таковой уже кончился, "гибель мира" свершилась и
начала становиться достоянием - нет, даже не истории, просто
забвения. В эту вот минуту в редакции "Иллюстрированной газеты
Франка Лесли", в двух-трех кварталах отсюда, на углу Парк-роу
и Колледж-плейс, да и в редакции "Харперс" целая рота
художников при свете газовых рожков режет по дереву гравюры
сцен пожара, которые появятся в номерах следующей недели.
Девушка, что идет рядом со мной, и другие жители города
мельком глянут на плоды их трудов и воскресят в памяти
виденное. Однако мне, как никому из них, было дано знание, что
один какой-то миг - и не станет ни тех, кто режет сейчас
гравюры, ни тех, кто будет их рассматривать, ни - невероятно!
- девушки рядом со мной. Сохранятся несколько экземпляров
газет, пожелтеют в подшивках, обращаясь в занимательные
диковины, а разрушенное здание и ужасный пожар начисто
сотрутся из памяти людской. Шагая мимо развалин, уже покрытых
местами снегом, я поддался чувству черной меланхолии: жизнь
человеческая представлялась мне такой краткой, такой
бессмысленной. Подобные мысли приходят в голову, когда
внезапно проснешься среди ночи и осознаешь вдруг полное свое
одиночество в мире. А я ведь знал о времени, для которого
здания этого словно и не существовало, а пожара словно и
не происходило, так что чувства у меня сейчас были, собственно,
те же.
Впереди, как раз напротив подъезда здания "Таймс", торчал
уцелевший фонарный столб; у подножия его, в круге желтого
света, мягко искрился девственный снег. Здесь, на нашей
стороне, снег тоже оставался почти нетронутым - по нему бежала
единственная цепочка следов, исчезающая впереди, в темноте за
фонарем. Казалось, будто кто-то постоял, всматриваясь в пустой
оконный проем разрушенного здания "Всего мира", затем пересек
Нассау-стрит, поднялся на тротуар и зашагал дальше.
И тут, под фонарем, я схватил Джулию за руку, и мы замерли
на месте. На снегу, точно так же как я уже видел однажды,
резко отпечаталась миниатюрная копия надгробной плиты:
множество точек, образующих круг с вписанной в него
девятиконечной звездой. Но теперь эта копия была не одна - их
было много, они заканчивали собой каждый след в цепочке,
убегавшей в темноту.
- Да это же каблуки! - воскликнул я, приседая на корточки.
- Круг и звезда - это шляпки гвоздей!..
Я посмотрел на Джулию снизу вверх, и она недоуменно
кивнула:
- Ну да, конечно. Мужчины, когда заказывают обувь,
частенько придумывают какие-нибудь личные знаки. - Она пожала
плечами. - Вроде талисмана на счастье...
Я ответил ей кивком - я все понял. Это знак Кармоди; он
спасся от пожара. И каких-нибудь несколько минут назад он
приходил сюда, чтобы вновь взглянуть на содеянное. Еще
мгновение я всматривался в странные отпечатки на свежем снегу.
Под таким вот знаком его и похоронят. Многие годы спустя вдова
обмоет и оденет его мертвое тело - и похоронит под этим самым
знаком. Но почему? Почему? Вопрос по-прежнему ждал ответа.
Теперь мы возвращались пешком. Ветер спал, снегопад утих,
мороз уже не чувствовался; улицы в такой поздний час да еще
сразу после метели были пустынны, мы оставались с миром
наедине. И вдруг на углу Четырнадцатой улицы и Ирвинг-плейс
перед нами возник ярко освещенный дом и оттуда донеслись звуки
вальса. "Филармоническое общество", - сказала Джулия; боковые
двери были распахнуты, и мы, приостановившись, заглянули
внутрь.
Глазам нашим представилось редкостное, ослепительное
зрелище. По меньшей мере треть зала, откуда вынесли кресла,
занимала слегка приподнятая, натертая воском, сверкающая
площадка для танцев, на которой плавно кружились вальсирующие
пары. На балконе играл большой оркестр, склоненные над
скрипками смычки двигались в унисон, а над залом гигантской
подковой, ярус за ярусом, поднимались ложи, и все они были
заполнены оживленными, смеющимися людьми. Еще больше зрителей
собралось на сцене и на остальном пространстве партера. Мужчи-
ны, все без исключения, были во фраках и при белых галстуках,
однако прически резко различались по длине и фасону, а бороды,
усы и бакенбарды разнились еще более, и никто не терял в толпе
своей индивидуальности. А женщины в длинных открытых, подчас
поразительно смело вырезанных платьях - воистину вечерние
туалеты этих женщин вполне компенсировали несколько сумрачный
характер повседневной одежды восьмидесятых годов.
Я не силен в описании женских нарядов и материалов, из
которых они шьются; лучше я вновь процитирую "Нью-Йорк таймс",
тот же самый номер, вышедший на следующее утро:
"Миссис Грейс приехала в кремовом атласном платье с
жемчугами на груди Миссис Р. X. Л. Таунсенд была в голубом
атласе, расшитом цветами и листьями из золотой парчи; миссис
Ллойд С. Брайс - в белом атласе с парчой, отороченном
кружевами; миссис Стивен Н. Оулин - в белом шелковом муаре с
жемчужными и бриллиантовыми украшениями. Миссис Вулси выбрала
платье из черного тюля с черным атласным корсажем и отделкой
из бриллиантов. Миссис Вандербилт предпочла белый шелк и
бриллианты, а миссис Дж. Ч. Бэррон - белый атлас с кружевами,
пересыпанными бриллиантами..."
В каком-нибудь метре от нас вырос человек во фраке и при
галстуке - капельдинер, смахивающий на "фараона"; он поглядел
в нашу сторону, впрочем довольно терпимо, поскольку для
коллекционеров пригласительных билетов время было чересчур
позднее. Я взглянул ему в лицо, и он приблизился к нам.
- Здесь у меня одна знакомая дама, - сказал я. - Есть
какой-нибудь способ ее разыскать?
Я сощурил глаза и притворился, будто всматриваюсь в глубину
зала, - удивительно, но все мы ведем себя с полицейскими так,
словно они круглые идиоты. Он повернулся к маленькому
позолоченному стульчику, взял с сиденья написанный от руки
список в несколько страниц и протянул мне. Большинство лож
обозначалось по фамилиям композиторов, начиная с Моцарта,
Мейербера, Беллини, Доницетти; под каждой фамилией красивым
женским почерком был выведен список гостей. Верди, Гуно,
Вебер, Вагнер, Бетховен, Обер, Галеви, Гризи... Наконец, под
фамилией Пикколомини я обнаружил четырех женщин и их мужей - и
среди них то имя, которое искал.
Капельдинер - или все-таки фараон? - показал мне ложу
"Пикколомини", почти полную; четыре женщины и трое мужчин
смотрели вниз на танцующих. Как только капельдинер отошел, я
шепнул Джулии:
- Вон они, четыре львицы. Одна из четырех почти наверняка
знает, что сегодня ее муж убил пять-шесть человек и чуть не
сгорел сам. Итак, которая из четырех?
- По-моему, тут нет никакого сомнения, - ответила Джулия. -
Та, что в желтом платье.
Я кивнул - сомнений действительно быть не могло. Она сидела
подчеркнуто прямо, совсем не касаясь спинки своего золоченого
кресла, поразительно красивая женщина лет тридцати пяти; лицо
ее было исполнено абсолютного самообладания. Она могла бы
считаться обаятельной, даже просто прелестной, только все эти
определения как-то не приходили в голову; редко случалось мне
видеть лицо и никогда - ни до, ни после - лицо женщины, на
котором читались бы такое присутствие духа, острый ум и
несгибаемая воля. И я понял Эндрю Кармоди: у него не было
выбора, он должен был поступить именно так, как поступил.
- О чем вы думаете? - спросила Джулия.
Я не мог отвести глаз от этого жестокого красивого лица.
- Она меня пугает. Просто мороз по коже... И в то же время
- какое очарование! Завораживает, как бездна...
- Это еще почему?
- Да потому, что придет день, когда не останется ни таких
лиц, ни таких людей, да и драматических событий такого накала
- тоже; все это попросту выйдет из моды. Злоумышленники станут
пошляками, и в тех преступлениях, которые еще будут им под
силу, не останется даже места для драматизма. Уж если выбирать
между двумя типами людей, между двумя родами зла, я лично
выбрал бы зло, содеянное со вкусом...
Джулия смотрела на меня, недоуменно подняв брови. Я бросил
последний взгляд на миссис Кармоди и на этот роскошный бал, и
мы двинулись вдоль вереницы карет, выстроившихся у тротуара,
вдоль мигающих боковых фонарей, мимо неподвижных, укутанных
попонами лошадей и слуг в ливреях и дальше по безмолвной улице
к дому, а звуки вальса постепенно замерли позади.
20
На следующий день я проспал допоздна. Когда я наконец
спустился вниз, было уже далеко за полдень, но я тем не менее
позавтракал и попутно просмотрел отчет о пожаре в "Таймс" - он
занимал всю первую страницу и часть второй. Остальные
постояльцы давным-давно ушли, и я сидел за столом один. Джулия
принесла мне завтрак; она была очень бледна, под глазами легли
фиолетовые круги. В ответ на мой пристальный взгляд она сказа-
ла:
- У него была не слишком счастливая жизнь, правда, Сай?
- Он был одержимый, - ответил я. - Почти полоумный от
вожделений, которым не суждено было сбыться. Предела он все
равно бы не достиг. Встречаются такие люди, которым лучше бы и
не рождаться на свет, - это как раз тот случай...
Джулия, однако, не приняла моей правоты - она несогласно
затрясла головой еще до того, как я кончил.
- Не нам об этом судить. Если бы мы остались там, если б мы
только остались...
- Вот, послушайте, - сказал я, обратившись к газете,
раскрытой на второй странице. - "Помощник брандмейстера Джеймс
Хинн из первой пожарной роты, - прочитал я вслух, - заявил,
что его повозка прибыла с Нассау-стрит примерно через две
минуты после начала пожара и что он в жизни не видел ничего
подобного, по его мнению, пороховой погреб и то не вспыхнул бы
быстрее". - Я взглянул на Джулию и тут же уткнулся обратно в
газету. - "Капитан Тайнен заявил сегодня вечером, что за все
годы своей работы в полиции он не видел более яростного и
более мощного пожара..."
- Так и написано? - переспросила Джулия, прижав руку к
груди. - Я газету не смотрела. Просто не могла...
- Я цитирую дословно из "Нью-Йорк таймс" от 1 февраля 1882
года - взгляните и убедитесь сами. Тут полно таких заявлений,
Джулия. Так что успокойтесь: не вы начали пожар, у вас не было
никакой возможности предотвратить его, и Джейку вы помочь тоже
ничем не могли. - Я кинул газету на стол, потом показал на
один абзац: - Лучше прочтите это - тут во всех подробностях
описано, как доктор Прайм спасся, перебравшись по вывеске
"Обсервер" в кабинет Томпсона в здании "Таймс". Второго
мужчину, который был вместе с Праймом, звали Стоддард...
Ей стало легче, я и сам видел это. Газета писала чистую
правду, и Джулии не оставалось ничего другого, как осознать
печальный факт: мы не могли изменить ровным счетом ничего.
Примерно часа в два - я сидел в гостиной и просматривал
"Харперс уикли" - по улице мимо окон прошествовал полицейский
в высоком фетровом шлеме и длинной синей шинели; на рукаве у
него виднелись нашивки сержанта. У двери он остановился и
позвонил, открыла ему тетя Ада - Джулия была где-то наверху. И
я услышал, как полицейский прямо в дверях, запинаясь на каждом
слоге, спросил, будто прочитал по бумажке:
- Мисс Шарбонно? Живет тут такая?
Тетушка ответила - да, живет, и кликнула Джулию вниз. А
полицейский продолжал:
- Морли, Саймон Морли? Такой тоже есть?..
Я встал и с газетой в руке вышел в переднюю, прежде чем
тетя Ада успела ответить; полицейский на крылечке и в самом
деле держал в руке квадратный клочок бумаги.
- Я Саймон Морли.
- Тогда пройдемте, - кивнул он. По лестнице спускалась
Джулия, он кивнул и ей. - Оба пройдемте. Одевайтесь.
- Зачем? - воскликнули мы с тетей Адой в один голос.
- Когда надо будет, тогда и скажут.
Говорил он, как мне показалось, с ирландским акцентом.
- А если мы хотим знать сейчас? Мы что, арестованы?
- Скоро будете, если не сделаете, что вам велено!..
Глаза у него мгновенно стали злыми и мстительными, как
водится у полицейских, если вдруг осмеливаешься усомниться в
правомерности их действий. Джулия поглаживала руку тетушки,
бормоча какие-то утешительные слова. Я понимал, что в эту
эпоху гражданские права соблюдались весьма и весьма
относительно, и ради Джулии, не говоря уже о себе самом, решил
помолчать.
Мои пальто и шапка висели тут же, в передней, на большой
вешалке с зеркалом посредине; Джулия достала свое пальто и
капор из шкафа под лестницей, уверяя тетушку, что мы, без
сомнения, скоро вернемся домой и волноваться совершенно, ну
совершенно не о чем...
Чуть поодаль у края тротуара ожидал экипаж. Я полагал, что
нас поведут пешком, но полицейский, ускорив шаг, открыл дверцу
и жестом предложил нам забраться внутрь. На откидном сиденьице
спиной к лошадям сидел человек. Он молча наблюдал, как я помог
Джулии влезть и устроиться. Затем я сам, пригнувшись,
протиснулся между ним и Джулией, и экипаж качнулся и сел на
рессорах под моей тяжестью. Полицейский снаружи захлопнул
дверцу и, пока я усаживался рядом с Джулией, поднял руку и
отдал честь мужчине напротив нас; сделал он это не слишком
ловко, зато с большим почтением. Щелкнули поводья, экипаж
тронулся, и мужчина сухо кивнул сержанту, отвечая на
приветствие. Потом он повернулся к нам, и, как только я
встретил его грозный, леденящий взгляд, я догадался, кто он. Я
никогда не видел его раньше и все же догадался, нет, я узнал
его - и по-настоящему испугался.
Он был крупный мужчина с тяжелыми квадратными плечами.
Глаза его устрашали: большие, стальные, близко посаженные, они
перебегали с наших лиц на одежду, с одежды на лица, и в них
читался затаенный интерес к нам, но вовсе не как к людям. Мы
представляли собой нечто для него важное, мы были зачем-то ему
нужны, но за людей он нас просто не считал.
Это был не кто иной, как инспектор нью-йоркской городской
полиции Томас Бернс собственной персоной. И если самый
известный полицейский деятель своего времени лично пожаловал
за нами, значит, мы не какие-то рядовые арестованные. Меня
пробрала дрожь безотчетного страха, и, наверно, пытаясь
побороть страх, доказать этому человеку, что ничуть не боюсь
его, я задал ему вопрос; мне хотелось, чтобы вопрос прозвучал
уверенно и жестко, но ничего у меня не вышло, получилось
несерьезно, словно я готовился тут же признаться, что пошутил:
- Ну, так что? - сказал я. - Не хотите ли вы предупредить
нас о правах, гарантированных конституцией?..
Лицо его не дрогнуло, лишь стальные глаза быстро вскинулись
навстречу моим, выискивая за моей смелостью скрытый смысл. Не
найдя такового, он ответил на каком-то нелепом полуграмотном
наречии, искусственно растягивая гласные - это он, по-видимому,
считал признаком высшего света:
- Ладно, раз уж так, предупреждаю - держи свои дурацкие
замечания при себе, не то покажу тебе толстый конец дубинки...
Странные в устах инспектора Бернса слова, но я не
рассмеялся, даже про себя. В полном молчании мы проехали
десяток кварталов вниз по Третьей авеню под эстакадой
подземки, грохоча и покачиваясь на булыжнике, а то и кренясь и
юзом скользя по снегу. Потом Третья и Четвертая авеню слились
в улицу Бауэри, затем мы свернули направо по Бликер-стрит и
через три коротких квартала налево на Малберри-стрит - я
прочитал название на угловом фонаре. Еще полквартала - и
экипаж остановился у четырехэтажного каменного здания, к
которому вела лестница с большими квадратными фонарями по сто-
ронам; фонари были с зелеными стеклами, и я понял, что нас
привезли в полицию. Кучер спрыгнул на тротуар и открыл дверцу,
Бернс сделал повелительный жест, Джулия вышла, и кучер тут же
крепко взял ее за руку. Потом настала моя очередь. Бернс
выскочил одновременно со мной и плотно сжал мне кисть своей
рукой. Мы быстро поднялись по ступенькам, и я увидел над
дверью позолоченные буквы, густо оттененные черным: "Городское
управление полиции".
Мы прошли через вестибюль с деревянным полом, где за столом
сидел тучный полицейский в форме; пол давно истерся, фаянсовые
плевательницы облезли и потрескались, и над всем этим витал
специфический запах - не знаю, из каких составляющих он
складывается, но его не спутаешь ни с чем - запах именно
такого видавшего виды здания. Быстро, почти бегом - ну, почему
полицейские обязательно должны вести себя с людьми, как с
врагами, словно эта служба вырабатывает какой-то особый
инстинкт? - нас привели по лестнице вниз, в угрюмый подвал с
низким потолком и кирпичными стенами. Там стояли маленький
стол, простой кухонный стул и еще подставка, на которую был
водружен газовый рожок с рефлектором - газ подводился по
гибкому шлангу, змеящемуся по полу, - и еще там была
деревянная тренога и на ней огромный фотоаппарат из
красноватого полированного дерева, с медными рукоятками и
черными кожаными мехами.
Следом за нами вошли трое в штатском, без пиджаков.
Повинуясь жесту Бернса, мы с Джулией сняли пальто и головные
уборы и сложили их на стол у двери. Один из вошедших сразу же
направился к аппарату и начал с ним возиться; двое других ста-
ли рядом наготове. Я понимал, что сопротивление совершенно
бессмысленно, и все же - ведь конституция действовала та же,
что и в наши дни, - не мог промолчать.
- Я хочу знать, почему я здесь. Хочу знать, в чем меня
обвиняют. Хочу посоветоваться с адвокатом. И решительно
отказываюсь фотографироваться, пока не увижусь с ним...
- Слышали голубчика? А ну-ка, растолкуйте ему, почему он
здесь...
Меня схватили с двух строи за руки, и один из "стражей
порядка" изо всей силы пнул меня коленом под копчик, посылая
головой вперед через всю комнату к стулу; Джулия вскрикнула, а
я наверняка упал бы, не держи они меня за руки. Потом меня
молниеносно развернули вокруг оси, выкр...
