Джек Финней. Меж трех времен
сторінка №11
... мне тоже следовало купить газету - завтра распродажа в"Вэнамейкере"! Вы не возражаете, если я вырву их объявление - совсем
малюсенький кусочек?
Конечно же я возражал - против того, чтобы она входила в мой номер.
Однако, оказавшись в номере, я просто стоял и ждал, покуда она отыщет
объявление "Вэнамейкера" и аккуратно вырвет из газетного листа кусочек,
касающийся обувной распродажи, - я ни на миг не поверил, что Джотта
отправится туда. Затем я подошел к двери, распахнул ее и сказал:
- Стало быть, встречаемся в шесть. В вестибюле.
- Разумеется, в вестибюле, а где же еще?
И она вышла, а проходя мимо меня, уже в дверях, состроила гримаску и
усмехнулась; мне оставалось только поднять глаза к небу и покачать
головой.
23
Это исполинское лицо 1912 года навсегда останется для меня символом
Великого Белого Пути. Это был замысел Арчи, временного нью-йоркца: он
направил наше такси на запад по Тридцать второй улице, и едва мы свернули
на Бродвей, нашим взорам предстало оно. И когда мы с Джоттой дружно
высунули головы из окна такси, во все глаза уставясь на гигантский лик,
огромный электрический глаз подмигнул нам. "Нью-Йорк таймс" писала о
захватывающей новинке Бродвея - о движущихся электрических картинах; кроме
этого лица, была еще летящая во весь опор колесница на крыше "Нормандии" -
самая настоящая колесница, у которой бешено вращались колеса, мелькали
копыта коней и щелкали бичи.
- Нью-Йорк от этих картин без ума, - сказал Арчи, и я закивал,
улыбаясь. - И я тоже.
Перед нами лежал ночной Бродвей, так разительно отличавшийся от тихой
улицы, по которой я часто проходил днем. Сейчас здесь царила толчея - и на
тротуарах, залитых слепящим белым светом, и на мостовой. Это был воистину
Великий Белый Путь, без единого пятнышка неонового света; фары автомобилей
и трамваев, витрины магазинов и вывески театров - везде ослепительно
горели прозрачные остроконечные лампочки, источая яркое белое сияние. И
Арчи ухмылялся, откинувшись на спинку сиденья, - это был его город; он
словно бы сам лично ввинтил каждую лампочку в окружавшую нас сверкающую
белую россыпь.
Но тут он меня разочаровал. Шофер свернул налево, пересек улицу,
направляясь к парку и - что мне совершенно не понравилось - к парадному
входу отеля "Астор". Но я вовсе не хотел оказаться там, в месте, которое
существует и в моем собственном времени, где я бывал тысячу раз... И
Джотте, которая украдкой поглядывала на меня, тоже этого не хотелось.
Однако мы вошли, направились к лифтам, где Арчи - истый мистер Манхэттен -
попросту кивнул мальчику-лифтеру и пальцем указал прямо вверх. И когда
лифт прибыл на место, мы оказались в висячем саду отеля "Астор" - я и не
подозревал о его существовании! Висячие сады есть по всему городу, сообщил
Арчи, когда нас проводили к столику с видом на Бродвей - и в отелях, и
даже на крышах театров, иногда в хорошую погоду там даются представления
под открытым небом. Только рассевшись по местам, мы ощутили тепло,
исходившее от огромных газовых обогревателей - они были расставлены по
всему периметру сада. А потом под мерцающим звездным небом мы пили - что
же еще? - шампанское. И разговаривали. Вернее, говорил в основном Арчи, а
я по большей части задавал вопросы. Этот высокий, симпатичный, рыжеусый и
веснушчатый молодой человек оказался майором армии Соединенных Штатов и -
что меня совершенно не удивило - главным помощником президента Тафта; ту
же должность он занимал и при предыдущем президенте Теодоре Рузвельте. И я
кивнул, потрясенный, и вспомнил их ночную встречу у "Флэтирон-билдинг". Но
сейчас, добавил Арчи, у него шестинедельный отпуск, он нуждается в отдыхе
(не сказал бы, что он выглядел усталым). Вначале он побудет некоторое
время в своем любимом Нью-Йорке, а потом - "проведу несколько недель в
Европе".
- Вот как? И когда же вы отправляетесь?
И он этак непринужденно ответил:
- В следующую среду, на "Кампании". Она маленькая и тихоходная, но мне
это нравится, а кроме того, это пароход компании "Кунард Лайн", так что я
предвкушаю приятное путешествие - я не подвержен морской болезни. У меня
есть друг, Франсуа Милле, известный художник, - добавил он с ноткой
гордости в голосе, - он отплывает сегодня в полночь на "Мавритании". Он не
захотел дождаться меня - можете себе представить, ему не нравится
Нью-Йорк!
- В полночь? - с интересом переспросила Джотта.
- О да! Знаете, там всегда бывает необыкновенно весело. Послушайте, а
почему бы нам не побывать на отплытии? Вам понравится, это очень похоже на
гигантскую вечеринку.
"Рюб... вы уверены, что это и в самом деле Z?"
Мы допили шампанское под открытым небом, покинули "Астор" и, завернув
за угол, пересекли Бродвей. Арчи упорно не хотел говорить, куда мы
направляемся, но еще переходя - именно переходя, а не перебегая - улицу,
почти не глядя по сторонам, просто пробираясь между еле ползущими
автомобилями, я увидел восседавшего перед входом большого каменного
грифона и узнал ресторан "Ректор".
Изнутри он оказался огромен, роскошен и великолепен; в зале, где сияли
хрустальные люстры, было многолюдно. Нам пришлось подождать, но Арчи здесь
знали, так что ожидание оказалось не слишком долгим.
Усевшись за стол и заказав неизбежное шампанское, мы с Джоттой
разглядывали салфетки с вышитыми на них грифонами; те же знаменитые
ректоровские грифоны были вышиты на скатерти, выгравированы на бокалах и
столовом серебре. Арчи, почти что коренной нью-йоркский житель, глядя на
нас, наслаждался произведенным впечатлением.
Затем он принялся развлекать нас историями из жизни "Ректора":
рассказал о бывшем жокее, ныне разбогатевшем, который время от времени
приказывал своему великану слуге вынести на крышу "Ректора" небольшую
пушку и там палил из нее в честь различных событий - к примеру, в честь
собственной свадьбы; о богатом шахтовладельце с Запада, который ежегодно
появлялся в "Ректоре", и всякий раз жилетный карман у него был набит
жемчужинами - он рассыпал их по столу и перебирал, забавляясь. Огромные
яблоки, рассказывал Арчи, привозят из Франции в разгар сезона; их
выращивают, наклеивая на бока бумажные ярлычки с грифоном, и они так и
поспевают с торговой маркой "Ректора".
Нас окружала элегантная публика, оркестр здесь был замечательный, и я,
слушая вполуха болтовню Арчи, удивлялся, как много, оказывается, песенок
этой эпохи сохранилось в позднейшие времена: играли "При свете серебристой
луны", "Кто сейчас ее целует", "Свидимся сегодня во сне", "О, славненькая
куколка". И вдруг, прямо посередине "Позволь мне назвать тебя милой" -
Арчи только что закончил рассказ о яблоках из Франции, - оркестр оборвал
мелодию на полуноте и стремительно заиграл "Я в кого-то, в кого-то
влюбляюсь", и Арчи, деликатно перегнувшись через столик, восторженно
прошептал:
- Вот он, глядите! У входа!
Я оглянулся и увидел мужчину лет пятидесяти с небольшим, в вечернем
костюме - он кивал, улыбался, слегка кланялся, принимая рукоплескания.
Затем он направился к оркестру.
- Хочет их поблагодарить, - пояснил Арчи, - как обычно.
- Кто это?
Мой вопрос явно ошарашил Арчи:
- Виктор Герберт [композитор, создатель комических опер и оперетт],
конечно! Всякий раз, когда оркестранты видят его в дверях, они тотчас
начинают играть какое-нибудь его произведение. А он неизменно подходит их
поблагодарить - видите? Весьма любезный человек.
Мы заказали ужин, Джотта легонько толкнула меня локтем в бок, чтобы я
налил ей еще шампанского, и, после того как мы пригубили бокалы, я спросил
Арчи, знает ли он Элис Лонгуорт.
Разумеется! Элис знают все, она верховодит в компании, к которой он
имеет честь принадлежать.
Вот как, отозвался я. И какая же она, Элис Лонгуорт?
- Сумасбродка, сущая сумасбродка! Ее муж Ник - член палаты
представителей Конгресса, но она ни в коей мере не считает это
обстоятельство преградой своим порывам. Если вы проснетесь в три часа ночи
от того, что кто-то бросает камушки вам в окно, можете быть уверены, что
внизу найдете Элис, которая заставит вас одеться и присоединиться к
какой-нибудь импровизированной вечеринке. Мы с Элис как-то играли в гольф,
гоняя мячик по совершенно пустынным улицам Вашингтона, причем в самый
неподходящий час. Надеюсь, они с Ником сумеют выбраться в Нью-Йорк хотя бы
за день до моего отплытия.
По-моему, ужин - мне досталась баранина на ребрышках - был лучшим из
всех, что выпадали в жизни на мою долю. Затем - в конце концов, это был
мой вечер - я заказал бренди и стал расспрашивать Арчи о его знакомых
президентах - вот тогда он посерьезнел. Он безмерно уважал и почитал
президента Тафта, Тафт очень нравился ему, быть его помощником - большая
честь. Но настоящей любовью Арчи, как я понял по его почтительному тону,
был президент Теодор Рузвельт.
Что же так восхищает его в Рузвельте? Что ж, Т.Р. всегда остается самим
собой. Как-то он отправился на пешую прогулку с французским послом, и
когда они дошли до Потомака, отослал своих телохранителей из секретной
службы. Затем (день был летний, отменный) президент и посол разделись,
всласть наплавались в Потомаке, выбрались на берег, посидели на камнях,
обсохли на солнышке, оделись и пешком вернулись в Белый дом. Рузвельт
независим и обладает чувством юмора. Но нрав у него крутой.
- Он очень заботится о физическом развитии, а потому издал указ,
требующий, чтобы офицеры флота каждую неделю совершали прогулки верхом по
девяносто миль. Он говорил мне: "Если бы ты видел, сколько я получил
протестов против своего указа о верховой езде офицеров флота, ты бы понял,
что большая часть офицерского корпуса и армии и флота только и ждет, когда
я покину Белый дом, чтобы изводить моего преемника просьбами изменить
указ. Но я-то знаю, что мой приказ отнюдь не так суров, как им кажется; а
если это и так, я хочу убедиться в этом лично. Если мы с тобой и два
флотских офицера сумеем за один день проехать девяносто миль, мы никогда
больше не услышим ни единого слова протеста. Это заткнет рот всем
критикам, и офицерский корпус сам будет заботиться об исполнении указа,
почитая это делом чести".
В другом конце зала поднялся из-за столика крупный плотный мужчина,
ужинавший в одиночестве, и громко запел приятным баритоном. Песня, в
которой часто повторялась фраза: "Я хочу то, что хочу и когда хочу!",
была, как сказал Арчи, из мюзикла, в котором этот человек играл главную
роль. Едва он запел, как почти все посетители "Ректора" схватились за
бокалы, ножи и тому подобное и принялись стучать по столам в унисон с
каждым "хочу". "Я ХОЧУ то, что ХОЧУ и когда ХОЧУ!" - пел мужчина, и каждое
"ХОЧУ" почти заглушалось дружным бряцаньем столовых приборов.
Он закончил и поклонился под общие аплодисменты - хлопали даже
официанты и музыканты из оркестра, которые негромко аккомпанировали ему.
Затем он сел и вновь принялся за еду. В зале возобновился всегдашний гул
застольных разговоров.
- Так вот, - продолжал Арчи, - в день поездки, а вернее сказать, в
ночь, потому что именно в середине ночи президент постучал в мою дверь, мы
позавтракали, и было всего двадцать минут пятого, когда президент, адмирал
Рикси, доктор Грегсон и я уселись в седла. Президент ехал на Росуэлле, а
подо мной был мой верный Ларри. Офицеры флота тоже были на своих
собственных скакунах. Мы проехали рысью по Пенсильвания-авеню и через
десять минут одолели мост. Но, Сай, до чего холодный дул ветер! И все
вокруг промерзло насквозь.
Дороги, по которым мы ехали, после оттепели и снегопада превратились в
сплошные ямы, ухабы и рытвины, а теперь это все еще и заледенело. Однако
нам удалось доехать до здания муниципалитета в Ферфаксе к шести двадцати.
Я еще раньше выслал вперед двоих кавалеристов-ординарцев, чтобы они
подготовили нам сменных лошадей в Ферфаксе, Каб-Ране и Бакленде, но не
объяснил им, для кого предназначены эти лошади. Разумеется, это были самые
обыкновенные кавалерийские клячи.
В Ферфаксе нас ожидала первая смена лошадей под присмотром кавалериста
из Форт-Майера. Мы сменили коней за четверть часа и, не тратя времени,
резвой рысью поскакали в Сентервиль. В Каб-Ране мы снова переменили коней,
и для нас с президентом перемена оказалась к худшему. Наши новые скакуны
были злобны и медлительны, а у моего оказался на редкость мерзкий нрав.
Однако президент был в отменном состоянии духа - он шутил с адмиралом
насчет виргинских дорог и гадал, что сказали бы старые ветераны, если б их
духи увидели, как он скачет через Булл-Ран с этими мятежниками - так он
называл нас.
- Это, кажется, Джек Лондон? - спросила Джотта, движением подбородка
указывая на столик в другом конце зала, и мы посмотрели туда.
- Думаю, он, - сказал Арчи, и я был с ним согласен. У человека,
сидевшего за столиком, было то самое лицо, та самая внешность начала
столетия, какую можно увидеть на фотографиях йельской футбольной команды
тех времен, когда они еще не носили шлемов - волосы длиннее обычного,
вязаные фуфайки с высоким воротом - внешний вид, который давно уже исчез
из мира. Да, этот человек, совершенно точно, был Джеком Лондоном. - А с
ним, думаю, Ричард Хардинг Дэвис и Джеральд Монтизамберт.
Я ничего не сказал: я понятия не имел, кто такой Ричард Хардинг, хотя
очень хорошо знал - да и кто не знал - зловещее и печально известное имя
Джеральда Монтизамберта.
- К тому времени, когда мы доехали до Гейнсвилла, - продолжал свой
рассказ Арчи, - мы все уже чувствовали, что поездка увенчается успехом. Мы
рассчитали свои силы, знали, на что способны, и когда в девять тридцать
пять мы добрались до Бакленда, настроение у всех было отменное.
Там мы опять сменили лошадей и сделали последний рывок - к Уоррентону.
Мы думали быть в городе к одиннадцати, но поспеть в срок казалось делом
безнадежным - на дороге было столько ям и ухабов, что нам все время
приходилось съезжать на обочину, чтобы хоть как-то наверстать упущенное
время. Тем не менее мы пускались в галоп, едва попадался более-менее
приличный отрезок дороги, и в тот самый миг, когда городские часы пробили
одиннадцать, мы выехали на главную улицу города. Кое-кто из местных
жителей узнал президента, и новость скоро распространилась по всему
городу. Горожане поверить не могли, что мы прискакали верхом из самого
Вашингтона. Президент произнес перед ними краткую речь, а в результате ему
пришлось управиться с ленчем всего за десять минут.
Из Уоррентона мы выехали в четверть первого, но обратную дорогу к
Бакленду одолели только к часу тридцати пяти. Мне достался конь, который
всю дорогу грыз удила, а один раз, когда мне пришлось спешиться, чтобы
осмотреть подпругу на седле президента, у меня четверть часа ушло на то,
чтобы вернуться в седло. Конь то бросался вперед, то пятился, а вдобавок
ухитрился так лягнуть доктора Грегсона, что едва не вывел его из строя.
Наконец я попытался прыжком вскочить в седло, и, к счастью, эта попытка
удалась. Выразить не могу, до чего же я был счастлив, когда сдал этого
зверюгу с рук на руки ординарцу в Бакленде!
Между Баклендом и Каб-Раном наши силы уже были почти исчерпаны. Адмирал
Рикси ехал первым, задавая аллюр - конь под ним был отменный, его
собственный, и адмирал пустил его тряской рысью - ему-то хорошо, а вот нам
с президентом приходилось туго, потому что мы ехали на самых злобных и
невыезженных клячах, каких только удалось выкопать в Форт-Майере. Наконец,
когда мы добрались до Каб-Рана и снова двинулись в путь, президент велел
Рикси ехать замыкающим, а мне - задавать аллюр. Я решил ехать шагом, когда
дорога будет плохая, и пускаться в галоп, если попадется прямой участок;
как ни странно, таким образом мы передвигались куда быстрее, потому что
шаг позволял всадникам отдохнуть, а галоп согревал кровь и поднимал
настроение.
Перед самым Сентервилем на нас обрушилась буря, налетевшая с севера, -
дождь со снежной крупой, и эта непроглядная метель сопровождала нас
неотлучно до самого Вашингтона. Дул ураганный ветер, и ледяное крошево так
хлестало нас по лицам, что мне казалось, будто я уже истекаю кровью. Тем
не менее мы продолжали скакать к Ферфаксу, отвоевывая каждую милю и в душе
начиная сомневаться, сумеем ли мы вообще доехать до Вашингтона из-за
сильного снегопада. Добравшись до Ферфакса, мы получили назад коней, на
которых начали поездку, и никогда в жизни я не испытывал такого
облегчения, как когда услышал от ординарца, что Ларри и Росуэлл вполне
пригодны к дороге и не захромали из-за прогулки по ухабам. На любых других
конях мы вряд ли смогли бы благополучно добраться до Вашингтона - если бы
вообще добрались.
Мы выехали из Ферфакса в кромешной темноте и практически всю дорогу до
Фоллс-Черч ехали шагом. Президент от самого Сентервиля ехал вслепую - на
очках у него намерз лед, и он ничего не мог перед собой увидеть. Он просто
доверился Росуэллу. Я задавал аллюр, он ехал за мной, а замыкали шествие
Грегсон и адмирал Рикси.
Я не осмеливался переходить в галоп, потому что мы были слишком близко
от цели, чтобы напрашиваться на несчастный случай. Один раз, когда я
поехал рысью, конь президента ступил в канаву, но сумел, по счастью,
быстро выправиться, не причинив никаких увечий ни себе, ни своему седоку.
От Фоллс-Черч мы перешли на рысь - дороги здесь были получше, и, как ни
странно это звучит, ехали мы, ориентируясь на огни Вашингтона, светившиеся
в девяти милях впереди. Снега нападало столько, что дороги стали гораздо
безопасней, так что мы скакали рысью до самого акведука. Повернув на
освещенный подъезд к мосту, мы увидели экипаж, который прислали из Белого
дома - это я, прежде чем мы выехали в Ферфакс, приказал дожидаться нас
здесь. Однако когда заговорили о том, насколько асфальт безопасен для
лошадиных копыт, президент разом прекратил дискуссию. "Богом клянусь, -
сказал он, - мы доедем на наших конях до Белого дома, даже если придется
вести их под уздцы". И мы выехали на мост.
Миссис Рузвельт высматривала нас из окна комнаты мисс Этель, и когда мы
спешились, она уже стояла в дверях, встречая нас. Мы все были покрыты
ледяной коркой, а уж президент в своей черной куртке для верховой езды с
меховым воротником, в черной широкополой шляпе выглядел сущим
Санта-Клаусом. Миссис Рузвельт ввела нас в дом и приготовила нам джулеп
[напиток из коньяка или виски с водой, сахаром, льдом и мятой] - для всех
нас это была первая капля спиртного за всю поездку.
На следующий день у меня одеревенело все тело, и мне отчаянно не
хотелось вставать с постели. Однако я вышел из дому в обычное время и в
десять часов уже явился к президенту. Я не смог удержаться от соблазна по
пути заглянуть в свой клуб и показаться знакомым, потому что знал: они
уверены, что эта прогулка надолго уложит нас в постель. Мы проехали верхом
сто сорок миль.
Мы сидели в многолюдном фешенебельном ресторане, и минуту-две я молчал,
не в силах произнести ни слова. Я думал об американских президентах -
размышлял о том, какие они все разные. И о том, что президентам былых
времен было доступно нечто такое, о чем их нынешние преемники не имеют ни
малейшего понятия. Так или иначе, если правда то, что здесь, в 1912 году,
причины Первой мировой войны еще незначительны, еще поддаются изменениям и
могут быть изменены и войну еще можно предотвратить, быть может, именно
этот рослый, симпатичный, знающий и благородный человек и два президента,
которым он служил и служит, - именно они и сумеют справиться с этой
задачей.
- Почти половина одиннадцатого, - сказал Арчи. - Надо поспешить, если
мы хотим успеть на вечеринку на "Мавритании".
24
Со скоростью около двадцати миль в час наше такси выехало на Седьмую
авеню и по Западной Четырнадцатой улице двинулось к берегу Гудзона; и тут
мы все застыли с открытым ртом, оборвав болтовню и смех, - на нас
обрушился оглушительный, вибрирующий, незабываемый рев, от которого волосы
вставали дыбом, и я узнал пароходный гудок. Он ревел и ревел,
безостановочно сотрясая воздух, и казалось, никогда не прервется этот
басистый рев, проникающий в каждую клеточку тела. Затем гудок все же
смолк, но его эхо продолжало рычать и перекатываться внутри меня; мы
повернули на Уэст-стрит и ехали теперь совсем рядом с рекой, рассеченной
причалами. И в этот миг, совершенно неожиданно, несколькими причалами
дальше возникли перед нами, возвышаясь над всем прочим, подсвеченные снизу
лучами прожекторов, четыре гигантские трубы "Мавритании", выкрашенные в
красный цвет, как на всех пароходах компании "Кунард Лайн", обведенные
сверху широкой черной каймой, а под ними сверкали ослепительной белизной
палубные надстройки лайнера. Вновь басисто взревел гудок и почти сразу
смолк, заполнив наши мысли и чувства своим эхом и волнующей реальностью
этих поразительных труб, которые так величественно вздымались над ночной
набережной. Снова почти сразу раскатился могучий рык гудка, и я понял, что
отдал бы все блага мира, только бы отплыть на этом стоявшем у причала
корабле.
Наше такси съехало по пологому спуску к стоянке у кромки тротуара и
остановилось позади доброй дюжины других такси и автомобилей, из которых
выгружались вещи; и мы втроем вышли из такси в этот оазис света, шума,
болтовни, смеха и восклицаний - оазис, окруженный темнотой казавшегося
совсем безлюдным Нижнего Манхэттена. Отсюда виден был лишь нос лайнера,
едва не утыкающийся в тротуар - на нем было начертано волшебное слово
"Мавритания", - да четыре исполинские трубы, возвышающиеся над уродливым,
дощатым, похожим на сарай причалом, который заслонял все остальное; крытая
дранкой кровля причала поднималась над нашими головами. За причалом, в
пустоте, лежала черная гладь Гудзона, и отражение луны рассыпалось желтыми
бликами по мелкой водной ряби. Это был волшебный, колдовской миг, и не
только для меня, но, видимо, и для Джотты, потому что, пока мы стояли у
такси и Арчи, нагнувшись к открытой дверце, расплачивался с шофером,
Джотта молча взяла меня под руку.
Из автомобилей, припаркованных у кромки тротуара, выходили люди - одни
шли уверенно, другие опасливо озирались, явно беспокоясь, что лайнер может
вдруг, безо всякого предупреждения отойти от причала. Но все вели себя
шумно, особенно шестеро молодых людей в вечерних костюмах, которые
выскочили из такси, оглашая воздух хмельными возгласами.
У одних был багаж, прикрепленный к раскладным багажным рамам позади
автомобилей или к плоским решеткам на крышах машин; другие шли налегке -
либо просто гости, либо опытные путешественники, которые еще днем отослали
свои вещи на борт.
Полицейский, стоявший у обочины, жестами приказывал всем автомобилям,
едва разгрузившись, тотчас же отъезжать, и когда наше такси выехало на
Уэст-стрит, появился огромный серый лимузин, всего лишь на дюйм короче
грузовика, бесшумно следовавшего за ним. Рука полицейского почтительно
взлетела к козырьку, и двое репортеров в котелках - я мог бы побиться об
заклад, что это именно репортеры, - бегом сорвались с места, а третий уже
бежал рядом с серым автомобилем.
Арчи, Джотта и я наблюдали, как лимузин, сверкая, затормозил под
уличным фонарем. На открытом переднем сиденье восседали шофер в фуражке и
лакей в шелковом цилиндре - оба в темно-зеленых ливреях. Лакей выскочил на
тротуар еще до того, как автомобиль окончательно остановился, подбежал к
задней дверце и взялся за большую никелированную ручку. Он распахнул
дверцу, а шофер поставил машину на тормоз - послышался протяжный скрежет,
- выпрыгнул наружу и, обойдя лимузин, направился к открытому тупорылому
грузовичку с надписью "Лэдлок: перевозка грузов", который подъехал сзади.
Едва лакей распахнул дверцу машины, как один из репортеров нагнулся, кивая
и улыбаясь тем, кто сидел в лимузине.
Две женщины грациозно выбрались из автомобиля, опираясь на руки шофера
и лакея; первая, помоложе, ступила ногой, затянутой в шелковый чулок, на
широкую подножку, даже не наклонив головы - крыша машины была достаточно
высокой. За ней осторожно спустилась женщина постарше, приняв
символическую помощь шофера. Молодая женщина огляделась; выглядела она так
великолепно, что Джотта тихонько прошептала:
- Ух ты!
На ней было длинное пальто, то ли синего, то ли черного цвета - я не
сумел разобрать - с горностаевым воротником. Руки она прятала в
горностаевую муфту, и на голове у нее был черный тюрбан с алыми крылышками
по бокам - самыми настоящими птичьими крыльями; выглядело это просто
фантастически. Репортер, стоявший рядом с ней, сказал что-то, она
обернулась, чтобы ответить, и свет фонаря вспыхнул на нитке бриллиантов,
тронул изящный овальный кулон, брызнувший искрами, точно маленький
фейерверк.
- Настоящие, - прошептала Джотта рядом со мной. - Бог ты мой,
настоящие...
Свет фонаря упал на профиль женщины, и я увидел, что она... не то чтобы
красавица, но и просто миленькой назвать ее было невозможно. Приметное,
характерное лицо, выражавшее абсолютную уверенность в себе. Она твердо
сознавала, кто она такая - важная персона, и всегда была таковой. Женщина
постарше, одетая просто, но не в форменное платье, хотя с первого взгляда
было ясно, что это служанка, подошла к грузовичку; водитель, стоявший в
кузове, подтаскивал багаж к откинутому заднему борту, а там его
подхватывали за ремни и с натугой опускали вниз шофер лимузина и лакей.
Полицейский ринулся к женщине, точно кусок железа, притянутый магнитом,
и она одарила его приятной, хотя и не слишком широкой улыбкой.
- Они скоро управятся, - сказала она, и полицейский поспешно отдал
честь, падая к ее ногам, дабы облобызать туфельки - конечно, он этого не
сделал, но явно был не прочь.
Снедаемый любопытством, я подошел ближе к кромке тротуара, Джотта
двинулась за мной, а Арчи отошел подальше, явно не желая подслушивать
чужие разговоры. Делая вид, что высматриваем на улице кого-то, кто еще не
прибыл, мы услышали, как репортер - уже с блокнотом и карандашом в руках -
спросил:
- Могу ли я сообщить нашим читателям, что вы с удовольствием погостили
в нашей стране?
- О, разумеется! Как всегда. Я люблю Америку. - Она повернула голову,
чтобы взглянуть, как идет разгрузка багажа - на тротуаре стояло уже восемь
чемоданов.
- И вы по-прежнему полагаете, что суфражистки победят в борьбе за
избирательные права?
- Конечно же победят, и здесь и в Англии. Так и должно быть.
- И вы по-прежнему остаетесь социалисткой?
- Разумеется, я социалистка. И надеюсь и впредь оставаться ею.
- В Нью-Йорке вы останавливались в отеле "Риц-Карлтон"?
- Да, конечно, отчего бы и нет? - Она вновь оглянулась на грузовичок. -
Джон, Руди, Элис! Все на месте? Проследите за тем, чтобы вещи благополучно
переправили на борт.
- Будет исполнено, мадам, - ответила служанка, и дама направилась к
лестнице, которая вела к борту "Мавритании". Я спросил у репортера,
который глядел ей вслед:
- Кто это?
- Графиня Уорвик.
- И она действительно социалистка?
- Так она всегда говорит, поэтому думаю, это правда.
Все чемоданы были уже на тротуаре, и лакей жестом подозвал к ним отряд
носильщиков в синих куртках, а я сосчитал чемоданы. Багаж графини
составляли восемнадцать больших черных чемоданов с бронзовыми уголками,
бронзовыми замками, толстыми ремнями; в центре каждого ремня желтой
краской была проведена широкая полоса - видимо, чтобы чемоданы нельзя было
спутать с чужим багажом. На крышке каждого чемодана была нарисована
корона, а под ней буквы: "Ф.Э.У.". На всех чемоданах были свежие ярлыки с
надписью "Пароходство "Кунард Лайн". Сбоку к этой горе багажа приткнулся
большой плоский чемодан, почти целиком обклеенный ярлыками "Кунард Лайн",
"Уайт Стар Лайн", "Гамбург-Америкэн" и отелей всех крупных городов Европы;
я понял, что это чемодан служанки.
Беспрерывно подъезжали все новые такси, автомобили, грузовички с
багажом, и места у кромки тротуара заполнялись так же быстро, как
освобождались; автомобиль графини отъехал прочь. Арчи, Джотта и я
переглянулись, обменялись кивками и улыбками и направились к лестнице,
которая вела на причал. Счастье переполняло меня; я был счастлив уже
потому, что нахожусь здесь, что только что видел графиню, что спускаюсь по
этой деревянной лестнице. И я готов был - с великой охотой - продать свою
душу, не требуя сдачи, лишь за то, чтобы плыть на этом сияющем огнями
гиганте.
"Мавритания" высилась перед нами, длиной в несколько миль, с тремя
бесконечными рядами светящихся иллюминаторов, сотнями и сотнями
иллюминаторов, которые казались россыпью горящих точек. Я где-то читал,
что океанский лайнер - самое огромное транспортное средство, но сейчас,
глядя со ступенек деревянной лестницы на этого исполина, трудно было
поверить, что это именно транспортное средство. Как можно было построить
нечто столь длинное и огромное, как только эта громадина может плыть по
морю?
Мы спустились на грязные доски причала и поднялись по трапу - настоящей
солидной лестнице с перилами и перекладинами, заполненной смеющимися,
взволнованными людьми. Я оглянулся, странным образом оказавшись чуть выше
города, который лежал справа от меня, а затем сделал шаг и вышел из
знакомого и привычного мира.
И оказался в мире, подобного которому никогда не встречал, - он говорил
мне об этом всем своим видом, теплом, необычностью, даже запахом. Нас
встречала шеренга улыбающихся мужчин и мальчиков в униформах посыльных,
коридорных, или как там они звались в этом мире, в синих костюмах с ярко
начищенными пуговицами. И все они были счастливы видеть нас и при этом
ловко заставляли нас проходить дальше. И мы прошли - в большой зал, битком
набитый пассажирами, гостями у взмокшими от пота стюардами. В зал, полный
ловушек, которые представляли собой сумки с клюшками для гольфа,
прислоненные к стенам, и высокие пузатые плетеные корзины с цветами,
которые следовало разнести по каютам. В зал, где на полу у стен
громоздились кипами свертки в коричневой бумаге, а на столиках грудами
лежали гигантские коробки конфет, стопки телеграмм и радиограмм. В зал,
где находились двухколесные багажные тележки и корзины с фруктами. И везде
стояли пальмы в горшках, гудели людские, голоса, и людей все прибывало -
они безостановочно входили и с любопытством смотрели по сторонам.
Мы трое шли, вернее, вынуждены были идти, увлекаемые человеческим
потоком, по узкому коридору и наконец оказались в огромном и немыслимо
красивом зале. Над нашими головами величественно вздымался сводчатый
потолок из узорчатого цветного стекла, стены были обшиты... не знаю, как
называется это дерево, сияющее и темное. И через, весь зад тянулся
длинный-длинный стол, накрытый белой скатертью, за ним стояли улыбающиеся
мужчины в накрахмаленных поварских колпаках и завязанных узлом косынках, а
перед ними на столе - еда, еда, еда. Чего здесь только не было - паштет из
гусиной печенки, черная икра, ростбифы, холодное филе, бифштексы, тушеное
мясо, фрукты, пирожные, мороженое - словом, все. Даже копченый лосось. И
мы ели, держа тарелки в руках и улыбаясь друг другу, бродили по залу,
разглядывая картины на стенах. Люди все входили и выходили, и мы потеряли
Джотту - она исчезла бесследно. Тогда я поставил свою тарелку и, снедаемый
любопытством, отправился бродить по лайнеру. Я вновь шел по коридорам,
битком набитым людьми, которые смеялись, явно довольные жизнью - не все,
правда. Во всяком случае, не стюарды в униформе, которые с трудом
пробирались в толпе, неся ведерки со льдом.
Я проходил мимо залов, где собрались любители увеселений - они окликали
меня, приглашая зайти и выпить с ними. Прошел мимо каюты, дверь которой
была чуть приоткрыта, - там, одна, сидела на койке женщина и горько
плакала. Миновал взволнованных людей, которые говорили что-то о багаже,
людей, которые уговаривали разбушевавшихся ребятишек поскорее отправляться
спать.
Я переходил из одного зала в другой, не зная даже, куда направляюсь.
Что сказать об этих залах? Не знаю, разве только что все они были разные и
одновременно похожие. В каждом был огромный стеклянный купол, почти во
весь потолок - чтобы пропускать дневной свет с открытой палубы. И все
купола были опять-таки разные и в то же время схожие. Один,
кремово-золотой - в столовой с великолепными темно-красными коврами и
темно-розовой обивкой на мебели. Вращающиеся стулья вокруг столов были
прочно привинчены к полу - это напомнило мне об океане, который
"Мавритания" скоро пересечет. Везде - хрустальные люстры, обои под цвет
портьер, где розовые, где зеленые. Из многолюдных шумных помещений я
переходил в другие, порой почти пустынные. Комната для отдыха. Курительная
с гигантским пылающим камином. Концертный зал. Библиотека. Повсюду темное
полированное дерево, картины, роскошь - как и положено первоклассному
океанскому лайнеру. И везде, везде - неизменные пальмы в горшках.
Я заглядывал в пустые каюты, а одна оказалась отнюдь не пустой, и я
успел отпрянуть прежде, чем меня заметили. В спальнях стояли туалетные
столики, обитые сверху рейками, чтобы вещи не падали во время качки,
стаканы расставлены в гнездах - корабль был готов встретиться со штормом.
В почти безлюдной библиотеке я долго стоял, озираясь по сторонам: еще
один прозрачный купол, все те же темные панели на стенах, шкафы с книгами,
множество мягких кресел - все новенькое, с иголочки. Я вспомнил, как
кто-то в коридоре сказал, что "Мавритания" только что из сухого дока; ее
отремонтировали и подновили. Я быстро, украдкой оглянулся - никого. Тогда
я вынул из кармана монетку в четверть доллара, поднялся на цыпочки и
бросил ее за книги, стоявшие на полке, - если я не могу уплыть на
"Мавритании" сегодня ночью, пускай здесь останется хоть что-то мое. Тут
вошла Джотта с бокалом в руке, мы вышли из библиотеки и поднялись на
прогулочную палубу. Там везде стояли трубы, похожие на гигантские белые
саксофоны, - их было множество. По ним во время движения корабля подавался
вниз свежий воздух - кондиционеров здесь еще не было. Мы прошли мимо
спасательных шлюпок и, не удержавшись, потрогали их днища. И наконец
наткнулись на Арчи - он стоял у поручней, беседуя со своим другом,
которого он нам тотчас же и представил - художник Франсуа Милле.
Откуда-то донесся крик юнги: "Провожающим и гостям - на берег, всем на
берег!" Должно быть, мое лицо выдало мое беспокойство, потому что Арчи
улыбнулся.
- Не торопитесь, - сказал он. - Они повторяют это объявление раз шесть,
и никто не обращает на него ни малейшего внимания. А вот когда услышите
гудок - это уже серьезно. Давайте встретимся на тротуаре, возле лестницы -
на причале будет множество народу. И тот, кто придет первым, пусть поймает
такси, на них сейчас будет большой спрос.
Но позднее - мы с Джоттой все бродили по лайнеру, и нам наконец даже
немного наскучило это занятие - призывы к гостям и провожающим сойти на
берег стали повторяться все чаще. Затем к ним прибавился перезвон
колокольчика - юнги ходили по кораблю, громко звеня колокольчиками и
выкрикивая, что корабль отправляется. Наконец, наводя всеобщую панику,
прерывисто взревел чудовищный гудок, и этот звук на долю секунды вернул
меня в зрительный зал на представление "Грейхаунда". У-у, у-у, у-у-у! -
ревел гудок: прочь, прочь, не то окажетесь в море!
У одного из открытых в борту лайнера люков мы с Джоттой присоединились
к толпе, которая двигалась к трапу. Крепко держась за руки, чтобы нечаянно
не потерять друг друга, мы спустились по крутому трапу на надежный и
прочный причал - назад, в реальный мир. Но мы не спешили выйти на улицу -
так и стояли, не сводя глаз с исполинского корабля. У поручней вдоль борта
толпились пассажиры, кричали что-то друзьям, а стюарды сновали в этой
толпе, что-то раздавая. Оказалось - тонкие рулоны разноцветной бумаги,
которую пассажиры принялись бросать на причал, сжимая в кулаке один конец
рулона, и бумажные ленты летели вниз, к людям на причале, которые ловили
другой конец. И внезапно между берегом и бортом "Мавритании" закачались
сотни разноцветных бумажных лент; трапы опустили и быстро увезли прочь,
черные дыры открытых люков захлопнулись, и длинные борта лайнера теперь
казались сплошными. В кормовой части величественной "Мавритании"
застучали, лениво заработали машины, трубы запыхтели и начали выпускать
клубы черного дыма. Закричали чайки, взлетая и кружась над кораблем; вдоль
борта возникла, расширяясь, серая полоска воды. И снова раздался низкий,
исполинский рев пароходного гудка - "Мавритания" прощалась с нами. Гудок
повторился - снова и снова.
"Мавритания" плавно заскользила мимо нас, задним ходом двигаясь на
середину Гудзона, сотни бумажных лент натянулись, лопнули - плавание
началось. Зачарованные, мы провожали "Мавританию" взглядом. Нос лайнера в
своем обратном движении надвинулся на нас, проплыл мимо, а мы все стояли,
не сводя глаз с ярко освещенных палуб, машущих пассажиров и... Арчи, Арчи,
который стоял у поручней и смотрел на нас, вскинув руку в немного
смущенном и, как мне кажется, виноватом прощальном жесте.
25
"Так я и упустил его, Рюб. А что же вы думали? Чего еще ожидали? Я бы
мог справиться, должен был справиться... Но я ведь не суперсыщик. Я сделал
все, что мог, - конечно, не самым лучшим образом, я знаю, знаю..." Эти
мысленные оправдания бессильно метались в моем мозгу, когда я стоял в
своем номере на десятом этаже, глядя вниз на темноту Центрального парка.
Смертельно уставший, я стягивал с себя пиджак и размышлял, какие чувства
должен был бы вызывать у меня этот провал. Что ж, сказал я себе, как бы
там ни убеждал меня Рюб, я сам ведь никогда не верил, что действительно
сумею предотвратить гигантскую войну, которая охватит почти весь мир. И я
не мог не согласиться с тем, что доктор Данцигер, скорее всего, абсолютно
прав: никогда, никогда не изменяйте прошлое, потому что тогда вы
непредсказуемо измените будущее.
На самом деле все, что я чувствовал, глядя из окна на асфальт, на
трамвайные рельсы, блестевшие вдоль безжизненной Пятьдесят девятой улицы,
было тупое оцепенение. Потом, как это иногда бывает, из ниоткуда вынырнула
новая мысль и прочно засела в моем мозгу. И я резко развернулся, вышел из
номера без пиджака и почти сбежал по лестнице. Быстрым шагом я пересек
вестибюль, где ночной портье поднял глаза, услышав мое приближение.
Газетный киоск был уже закрыт, но газеты остались - деньги за них нужно
было бросать в пустую коробку из-под сигар, стоявшую на стойке. У портье
оставалось еще два номера "Ивнинг мейл".
Вернувшись с газетой в номер, я развернул ее на кровати, перелистал
страницы, нашел рекламу "Вэнамэйкера", которая вдруг так понадобилась
Джотте, и сделал приблизительно то же, что и она, - аккуратно вырвал
объявление, касавшееся женской обуви. Поглядел на него, затем перевернул
квадратик газетной бумаги и прочел то, что было на другой стороне. И тогда
я стремительно вышел в коридор и постучал в номер Джотты.
Она настороженно приоткрыла дверь, увидела меня, вновь прикрыла дверь,
чтобы снять цепочку, затем впустила меня и, когда я вошел, молча
посмотрела на меня, ожидая объяснений. Она уже сняла покрывало с кровати,
но еще не откинула одеяла, и я присел на край постели, а ей жестом показал
на кресло, стоявшее рядом. Однако Джотта предпочла сесть на кровать рядом
со мной, чересчур близко, на мой взгляд, поэтому я откинулся назад и лег
на бок, опершись на локоть. Джотта нынче ночью была настроена весело - она
сделала то же самое, и так мы и лежали, лицом друг к другу - между нами
было от силы три дюйма, и Джотта жмурила глаза, улыбаясь. Меня охватило
возбуждение, чего, собственно, она и добивалась, и только ради того, чтобы
сказать хоть что-то, я пробормотал:
- Джотта...
- Что?
- Так я вас называл. Мысленно. Джотта. Это из старой песенки. - И я
начал негромко напевать бессмысленный припев, который некогда так очаровал
пятилетнего мальчика: - "Джотта... джотта! Джотта, джотта,
джинк-джинк-джинг!"
Она закивала, заулыбалась, и когда я продолжил: "Да, Джотта", она
присоединилась ко мне, и мы хором запели: "Повсюду услышишь мотивчик
один". Не в силах сдержать смеха при мысли о том, как выглядит это
дурачество в два часа утра, мы дружно пропели: "Джотта! О, джотта! Джотта,
джотта, джинк-джинк-джинг!" - дальше слов мы не знали. Все еще улыбаясь, я
спросил:
- Откуда вы знаете эту песенку?
- Понятия не имею - знаю, и все. Это ведь старая песенка?
- Да. - Я медленно кивнул. - Песенка из двадцатых годов.
Я ждал ее реакции, ждал, что она смутится от того, что знает песню,
которая еще не написана... но Джотта, похоже, не поняла, что произошло, и
все так же лежала, выжидательно глядя на меня.
И потому я спросил:
- Ну как, купили себе туфли?
- Какие туфли?
Из кармана рубашки я извлек газетный квадратик, который собственноручно
вырвал из "Ивнинг мэйл", и показал ей объявление, которое она точно так же
вырвала из моей газеты - насчет женской обуви.
- Вот это вас интересовало, - сказал я и перевернул клочок газеты,
показывая ей то, что было напечатано на другой стороне. - Или вот это?
Этот текст вы хотели убрать из моей газеты, чтобы я, упаси Боже, не прочел
его?
На другой стороне газетного клочка была колонка, озаглавленная:
"Убытие". Ниже мелким шрифтом напечатано: "Отбывают сегодня ночью на
"Мавритании" рейсом до Гавра и Саутхэмптона: полковник и миссис Уильям
Т.Аллен, Кеннет Брейден и Сьюзен Фергюсон с дочерью, мистер и миссис
Оливер Озибл, Маргерит Теодозия, Том Бьюкенен, Рут Бьюкенен, мисс Эдна
Батлер, майор Арчибальд Батт, помощник президента..."
- Вы могли бы и не вырывать это из моей газеты, - сказал я. - Я бы все
равно ничего не заметил.
Она пожала плечами.
- Я не хотела полагаться на случай.
Она не двигалась - так и лежала, подперев голову, и ждала, что еще я ей
скажу.
- Вас послал доктор Данцигер, верно?
Она кивнула.
- Мы опасались, что вы можете узнать меня - я работала в Проекте в одно
время с вами. Но доктору просто некого больше было послать. Между прочим,
я вас помню!
- Ладно, ладно, я прошу прощения. У вас другая прическа или что-то в
этом роде.
- Само собой, но все-таки!..
- Ну хорошо, мне очень, очень стыдно. Извините. Он послал вас сюда
саботировать мою работу?
- Можно и так сказать. Саймон, доктор Данцигер знал, кто такой Z, с той
минуты, когда вы впервые упомянули о нем! Помните, в телефонном разговоре,
ночью?
Я кивнул.
- Весь мир знает, кто такой Арчибальд Батт! Весь мир - кроме вас и
Рюба!
Я снова кивнул.
- Так что, само собой разумеется, я должна была удерживать вас подальше
от него, пока он не отправится в рейс. Мне думается, Арчи так или иначе
заподозрил вас - вы действовали слишком напористо.
- Это верно, но у меня было мало времени.
Она придвинулась ближе.
- Итак, я виновата. И что же вы теперь со мной сделаете?
- Оставьте, я же еще не спятил. Мне даже не очень жалко, что все вышло
именно так. Я даже думаю, что доктор Данцигер прав.
- Ах, вот как? Зачем же тогда... Нет, в самом деле, Саймон, как вышло,
что вы решились на такое потрясающее сумасбродство?
- Предотвратить Первую мировую? Да так, в порядке дружеского одолжения.
Мы смотрели друг на друга, лежа совсем близко на кровати, в закрытом
изнутри номере, в два часа ночи. Отделенные целой эпохой от всех, кому
было дело до нашего поведения. Мы лежали, смотрели друг на друга и не
шевелились. Продолжали смотреть и не шевелились. Затем мы разом слабо
улыбнулись, и подходящий момент, если он вообще был, миновал бесследно.
- Бьюсь об заклад, вы возвращаетесь домой, - сказала она. - К милой
доброй Джулии.
Я кивнул, и мы сели.
- Да, домой, и как можно скорее. Я обещал Рюбу, что вернусь с отчетом,
и я сдержу обещание. А потом - домой, и уже навсегда. А вы?
- Думаю, что да. Наверняка.
- Висконсин?
- Угу.
- Как вы переходите?
- Есть одно местечко у Ист-Ривер. Сесть там ночью, когда не разглядеть
другого берега... - Я кивнул, и она спросила: - А вы?
- Бруклинский мост, если нужно вернуться домой. Но завтра - Центральный
парк.
- Как же это странно - то, что мы способны проделывать. И то, что мы
вообще способны такое проделывать. - Она подалась ближе, и я решил, что
она хочет поцеловать меня - небрежный прощальный поцелуй, - но она только
на миг коснулась моей руки, и я кивнул, и мы улыбнулись друг другу, и я
наконец ушел.
На следующий день, за час или раньше до заката, я выписался из отеля,
оставив лишние вещи в номере на радость тому, кто первым на них наткнется,
и двинулся к парку. За моей спиной, со стороны Пятьдесят девятой улицы,
где непрерывно открывались и закрывались двери "Плазы", я слышал музыку
dansant и редкие, меланхолично-веселые нотки автомобильных рожков. Сегодня
не было l'heure bleu - дул холодный ветер, сыпал мельчайший, едва ощутимый
дождик. Однако моя привычная скамейка оказалась надежно укрытой от
непогоды; я уселся поудобнее и начал расслаблять тело и разум, начал тот
странный, почти не поддающийся описанию мысленный поиск-отрешение,
которому обучил меня Проект.
И когда наконец стемнело и на Пятой авеню зажглись фонари, перед
"Плазой" засверкал подсвеченный прожекторами фонтан, ко входу в отель все
время подъезжали машины и отъезжали от него, входили и выходили люди. А
вокруг и позади "Плазы" гигантским театральным задником высились, блистая,
небоскребы Манхэттена - Манхэттена того времени, в котором я был рожден.
26
С кружкой кофе в руках я сидел в квартире Рюба, в мягком кресле у окна,
из которого падал прямоугольник предзакатного солнечного света. Рюб
расхаживал по крошечной гостиной - не нервозно мерил ее шагами, а именно
расхаживал в своих армейских брюках, белой рубашке и кожаных шлепанцах и
кивал, улыбался, с интересом слушая мой рассказ. Вот именно - с интересом.
Я отыскал Z, но Рюба, похоже, это вовсе не заботило. Он засыпал меня
вопросами: чем я занимался в Нью-Йорке? Что видел? Каким он был, Нью-Йорк
1912 года?
Он добродушно посмеялся, когда я процитировал ему некоторые реплики из
"Грейхаунда", затем пожелал узнать, как именно были одеты билетерши, как
одевались зрители и что они говорили в фойе во время антракта. И
расспрашивал меня о миссис Израэль, о профессоре Дюрье, преподавателе
танцев, и... Боже милостивый, Джолсон! Расскажите мне о них, требовал Рюб.
Расскажите, как выглядели улицы. И Бродвей.
Он прохаживался по гостиной, слушал, улыбался, кивал и все никак не мог
насытиться. И до чертова Z, насколько я мог судить, ему не было никакого
дела. Наконец я задал ему прямой вопрос, и он ответил:
- Ну, Сай, мы ведь здесь тоже не сидели сложа руки и теперь знаем все о
майоре Арчибальде Батте. Ваша милая Джотта чертовски права. "Джотта", -
повторил он насмешливо. - И как только вам пришло в голову этак ее
окрестить?
Я пожал плечами, слегка задетый, а Рюб прибавил:
- Я хорошо помню ее по Проекту. Соблазнительная штучка.
- "Соблазнительная штучка", - повторил я. - Рюб, если вы когда-нибудь
овладеете нашим способом путешествия по времени, валяйте прямиком в
двадцатые - там вы будете как дома.
- Эх, кабы я только мог!.. Так или иначе, ваша Джотта совершенно права:
всему миру, кроме нас с вами, известно, кто был майор Арчибальд Батт. Это
знает контролерша в супермаркете "Сэйфуэй", знает мальчик, который
доставляет вам газеты, и уж конечно это знал доктор Данцигер, когда вы ему
проболтались. Но теперь это знаю и я. Ваш приятель майор Арчибальд Батт
отплыл в Европу. Мы узнали об этом слишком поздно, чтобы уведомить вас. Мы
знаем также, что он получил свои документы - письма о намерениях или
что-то в этом роде, и знаем, что он благополучно отправился домой. Нам
известна дата его отплытия и название корабля. Но домой он так и не
вернулся, - Рюб стоял перед моим креслом, усмехаясь, как напроказивший
мальчишка.
- Ладно, может, вы и меня просветите, если сочтете это необходимым?
- Он отплыл в Америку... - Рюб начал хохотать, плечи его тряслись. -
Ха-ха-ха-ха-ха, Боже ты мой! Он отплыл... ох-хо-хо! Сай, майор Батт
отправился домой на чертовом "Титанике"!
После минутной паузы я сказал:
- С вашего разрешения, Рюб, я не стану смеяться. Я знал его, черт
побери!
- Вы меня разочаровываете, Сай. И всегда разочаровывали. У вас начисто
отсутствует воображение. Какой прок от ваших поразительных способностей -
да никакого, все коту под хвост! Только одно всегда и было у вас на уме -
как бы вернуться в свои восьмидесятые, к разлюбезной Джулии, Вилли, к
чертову своему псу, наконец! Прибавить камин и шлепанцы, и больше вам от
жизни ни черта не надо!
- Ну... пожалуй, что так.
- Ах, как бы я развернулся, имей я ваши способности!
Представив это, я позволил себе перекреститься.
- Саймон, дружище, по-моему, вы все еще считаете, что прошлое
неизменно, хотя и отлично знаете, что это не так. "Титаник" пошел ко дну.
Майор Батт утонул. Первая мировая война разразилась. Со всем этим ничего
не поделаешь. Вы так никогда до конца и полностью не осознали, что если
вернуться в прошлое до того, как все это случи...
- Нет, Рюб, это вы так ничего и не поняли. У меня было вдоволь и
времени и причин, чтобы все обдумать, и понемногу я стал понимать, что
доктор Данцигер прав. Что бы там ни случилось в прошлом, это наше прошлое.
Какой смысл возвращаться туда" и вмешиваться в ход событий? Прошлое
сотворило нас такими, какие мы есть; сами того не зная, мы бы изменили
собственную судьбу.
- Доктор Данцигер и его новообращенный прихожанин, - пробормотал Рюб. И
безо всякого перехода, словно прекращая бессмысленную и пустячную
болтовню, резко произнес: - Сай, я хочу, чтобы вы вернулись туда и спасли
"Титаник". - Я усмехнулся ему в лицо, но он словно не заметил этой
усмешки. - Мы приготовили вам паспорт образца 1911 года, самый настоящий,
добротный паспорт, только на другое имя. Об...