Джек Финней. Меж трех времен
страница №7
...ре и во времени. Я-то знал, что они ошибаются, что лишьсчитанные годы осталось существовать этому славному безмятежному миру.
Если только... Но мне казалось абсурдным, что я вообще смогу как-то
предотвратить грядущее.
А сейчас мне навстречу шагало чудо средних лет, завсегдатай бульваров,
щеголь до мозга костей с усами а-ля кайзер Вильгельм, в серых полосатых
брюках, черном пальто с бархатными отворотами и воротником, массивной
золотой цепочкой часов, тростью с серебряным набалдашником и в блестящей
шелковой шляпе. Я пошел было навстречу ему, принуждая себя нацелить
фотоаппарат и запечатлеть это чудо, но так и не сделал этого. Не смог.
Того и гляди, меня поразило бы молнией и убило на месте.
Но когда он прошел мимо, направляясь на север по Пятой авеню и с
прекрасной небрежностью помахивая тросточкой, я повернулся, чтобы
сфотографировать его, однако выждал секунду, настраивая фотоаппарат, потом
притворился, что снимаю своего щеголя, а вместо этого щелкнул чудесных
щебечущих девочек. Да, черт побери, девочек! Конечно, это были молодые
женщины, но иногда сказать "девочки" еще не значит назвать их детьми.
Английский язык трудолюбив, и значение любого слова в нем может изменяться
в зависимости от контекста. А сравнивать использование слова "девочка" в
смысле - "молодая женщина" с южной манерой называть чернокожих
"мальчиками" бессмысленно и попросту глупо.
Ну ладно, ладно, замнем. Ну да, все в порядке. Одна девочка на фото - в
пальто в бело-зеленую полоску, молодая женщина посередине - в
темно-бордовом платье, а третья - зовите ее как хотите - в наряде
бутылочно-зеленого цвета. Она заметила меня, когда я делал снимок, - а я
заметил позади них еще одного любителя наблюдать за женщинами.
Где же ты, "Школа и пансион преподобного С.Х.Гарднера и миссис Гарднер
для юных леди и джентльменов"? Исчезла бесследно. Джулия порой
поговаривала о том, чтобы отдать туда Вилли, да я не соглашался.
Чем дальше я шел, тем явственнее изменялась Пятая авеню. Все больше и
больше попадалось на глаза магазинных витрин. И объявлений "Сдается
квартира", подобных тому, которое я запечатлел, потому что помнил, что дом
с геральдическими львами принадлежал богатой семье. Это было немного
грустно, но затем я заметил впереди, на Сорок четвертой улице, нечто, что
заставило меня поспешить и взглянуть поближе, что же это такое. Я перешел
Сорок четвертую улицу, довольно ухмыляясь, и использовал предпоследний
кадр на то, чтобы увековечить чудесное зданьице, похожее на свадебный
торт. Что же это может быть? Я должен был это узнать и перешел наискось
Пятую авеню, миновав полицейского. А потом, стоя у лестницы, укрытой
навесом, я увидел сверкающую бронзовую табличку с надписью "Дельмонико" и
двинулся дальше к центру города. И тут чья-то рука коснулась моего плеча,
и женский голос за моей спиной произнес:
- О, вот так встреча! Вы пришли на лекцию?
Я обернулся - на меня из-под огромных, как колесо, полей бледно-голубой
шляпы смотрела Джотта. Она улыбалась мне, и я улыбнулся в ответ.
- Ну и ну! - проговорил я немного туповато. - Что это вы здесь делаете?
- Слежу за вами, что же еще? Вы намерены войти?
У кромки тротуара непрерывно собирались женщины, по большей части
пожилые или средних лет. Они выходили из лимузинов, такси или экипажей -
причем лимузинов было куда больше, чем такси. Хлопали дверцы, тарахтели
маломощные моторы отъезжающих машин.
- Ну... я не знаю, - замялся я. Теперь сюда подходили молодые женщины,
источая чарующий аромат и смеясь, такие очаровательные в своих огромных
шляпах, и то и дело мелькали их тонкие лодыжки, когда они приподымали
подолы юбок, поднимаясь по ступенькам. И большинство из них, а самых
хорошеньких и вовсе всех без исключения, сопровождали молодые и моложавые
мужчины, каждый, черт бы их побрал, не меньше восьми футов ростом.
- Ой, да не мешкайте вы! - воскликнула Джотта, и ее рука на моем-локте
решительно подтолкнула меня вперед. - Эта лекция будет вам весьма полезна!
- добавила она, улыбаясь одной ей известной шутке.
- Ладно, - сказал я, и мы двинулись вверх по лестнице. - И что именно
будет мне полезно?
Джотта кивнула на огромную афишу, стоявшую позади широко распахнутых
дверей на пюпитре из позолоченного бамбука. Края афиши были обрамлены
нарисованными листьями плюща, а искусно сделанная надпись сообщала:
"Комитет миссис Чарльз Генри Израэль по развлечениям и организации досуга
трудящихся девушек представляет показы танцев профессора Дюрье. Начало
ровно в 10:00". Теперь я понял, почему веселилась Джотта, и заметил:
- Мне казалось, что свой вклад в развлечение трудящихся девушек я
сделал во вчерашнем танце.
Джотта опять улыбнулась.
Внутри как будто никто не покупал билетов, и мы последовали за толпой,
направо и вверх по застланной ковром лестнице. Женщины впереди изящно
приподымали края юбок, и я осознал, насколько хорошо приспособился, став
уже опытным наблюдателем за женскими ножками. Затем мы прошли по короткому
коридору - женщины болтали и много смеялись, оставляя за собой шлейф
парфюмерных ароматов. "Прекрасно, Рюб, - я следую указаниям. И когда же
мне должно повезти?" Мужчина, который шел за нами, окликнул: "Привет,
Хелен!" - и Джотта, обернувшись, с улыбкой ответила: "Привет, Арчи!", а я
удивился - что еще за Хелен? Дальше был бальный зал - паркетный пол,
встроенные в стены зеркала, впереди небольшой подиум. Толпа растекалась по
рядам позолоченных кресел, расставленных в зале, женщины рассаживались,
изящным движением разглаживая юбки. Впереди всех, у самого подиума, стояли
полукругом кресла, и зеленая лента, протянутая вдоль их спинок,
отгораживала небольшую часть зала перед подиумом.
Пока мы усаживались, я озирался по сторонам и заметил среди
немногочисленных в зале мужчин нескольких репортеров: я счел их
репортерами, потому что они явно записывали имена собравшихся, и только
сейчас до меня дошло, что мы попали в весьма светскую компанию.
На подиуме сидели трое мужчин во фраках и визитках - пианист,
кларнетист и скрипач; перед ними были раскрыты ноты. А посреди сцены в
раззолоченном кресле восседала дородная, в высшей степени внушительная
седовласая дама в темно-бордовом, расшитом бисером платье; с золотой,
размером с десятицентовую монету, пуговицы на ее груди свисало пенсне. Вне
всякого сомнения, это была сама миссис Израэль. Кивая и любезно улыбаясь,
она оживленно беседовала с сидевшим по правую руку от нее мужчиной в
двубортном черном фраке до колен. Ему было с виду лет около пятидесяти,
темные седеющие волосы были длиннее, чем мне доводилось до сих пор видеть.
Миссис Израэль обернулась к женщине - я догадался, что это жена мужчины во
фраке, - которая была одета в белое вечернее платье с приколотой сбоку на
поясе гарденией.
Вокруг нас и за нами неустанно перекатывались смешки и болтовня, я даже
почуял сигаретный дымок и украдкой огляделся. Потом глянул на Джотту, и
она кивнула:
- Кто-то из молодых тайком покуривает. Последний крик моды. Вы
довольны, что пришли сюда?
- Еще бы. По правде говоря, я большой поклонник мадам Израэль и ни за
что не пропустил бы ни одной лекции.
Миссис Израэль встала, благожелательно улыбаясь нам и скрестив ладони
на животе, безмятежно уверенная, что шум скоро затихнет, и она не
ошиблась. Она заговорила, и речь ее, насколько мне помнится, была примерно
такой:
- Добро пожаловать, мои дорогие собратья по благотворительной
деятельности! Как приятно увидеть здесь сегодня столь многих нынешних и
будущих лидеров нью-йоркского общества, готовых к самопожертвованию. - Она
помолчала, оглядывая нас, и ее улыбка медленно угасла, давая понять, что
предстоит переход к серьезной теме. - В процессе бдительного надзора,
который наш комитет осуществляет за танцзалами Нью-Йорка, возникла, как мы
полагаем, необходимость вплотную заняться некоторыми разновидностями
"индюшкина бега" и "мишки гризли", Которые появились уже и там, где
танцует свет. Все мы, разумеется, современные люди, но не может быть
сомнений, что в танцах необходимо определенное приличие.
Мы с Джоттой обменялись быстрыми взглядами искоса и снова уставились
прямо перед собой, старательно сохраняя на лицах серьезное выражение.
- Однако что же такое "хорошо", а что - "плохо"? Как должны инспекторы
отвечать трудящейся девушке, когда она уверяет, что "индюшкин бег" танцуют
все? Впрочем, невинная разновидность "индюшкина бега" может быть
сохранена, если ее переименовать... (Тут я наклонился к Джотте и шепнул:
"В "воробьишкин скок"?" - и она поспешно поджала губы.) Переименовать,
дабы танцующие бедняки не были введены в заблуждение относительно высшего
благословения на исполнение "индюшкина бега" - что видят они в лишенных
должного надзора танцзалах, кои являются единственным их спасением от
мрачных и унылых жилищ бедноты. Всем нам, собравшимся нынче в этом зале,
следовали бы знать, как обстоят дела, ибо девушка, танцующая в "Шерри",
точно так же отвечает за благосостояние девушки, танцующей в "Мюррей Хилл
Лисеум", как инспектор по культуре в этом районе.
Миссис Чарльз Генри Израэль провозглашала это с подиума совершенно
серьезно.
- Мы встретились сегодня, дабы найти ответ на этот вопрос, наблюдая за
исполнением "индюшкина бега" и других новомодных танцев так, как их должно
исполнять, если уж исполнять вообще. Демонстрацию танцев проведет, вкупе
со своей очаровательной супругой, человек, который для большинства из вас
не нуждается в представлении. И тем не менее позвольте представить вам
профессора Дюрье, преподавателя танцев, который серьезно относится к
своему искусству!
Прижав левую руку к груди, миссис Израэль со сверхблагожелательной
улыбкой повернулась и с полупоклоном указала на профессора.
Он поднялся, оказавшись выше, чем я думал, и гораздо худее - его
двубортный фрак сильно смахивал на трубу с черными шелковыми лацканами.
Профессор сделал шаг вперед, улыбнулся и заговорил:
- "Мартышкин ход", "хромой утенок", "индюшкин бег", "кроличьи коленца",
"птичкин прыжок" - все эти танцы, именующиеся новомодными, на деле есть не
что иное, как мало чем различающиеся разновидности медленного рэгтайма,
если в них вообще можно отыскать какие бы то ни было различия. Могут ли
эти танцы, правильно исполняемые, внести некоторое разнообразие в наш
танцевальный репертуар? Возможно. Однако я не уверен, что общество может
принять наиболее уродливые крайности этих танцев, ибо в данном случае
недопустимо сохранять некоторые отклонения от правильной позиции, как это
возможно в безупречном вальсе, где правая рука мужчины покоится на талии
девушки, а ее правая рука находится в левой руке мужчины. Не далее как в
среду я заглянул для наблюдений в "Террас-Гарден" и увидел полицейского,
который, стоя посреди зала, усердно мешал исполнению "индюшкина бега" при
помощи всего двух жестов - одним он показывал, что левая рука мужчины
должна быть вытянута, другим - что томный полушаг не должен сменяться
добрым старинным кружением. К этим простым правилам, порожденным личным
опытом сотрудника полиции в пресечении беспорядков, добавить, собственно
говоря, нечего; однако в отсутствие полицейского партнеры начинают
танцевать все ближе и ближе друг к другу, и все ощутимее становится
сотрясение танцующих в такт "наяриванию" оркестра. Подобная эволюция
происходит весьма часто и может иметь место в мире танцев не только на
протяжении сезона, но и в течение одного-единственного вечера. - С
профессиональной улыбкой, кивком и грациозным полуповоротом левой ладони и
кисти профессор подал знак жене, и она встала, улыбаясь.
Он взял ее за руку, и они вышли на небольшое пространство, огражденное
креслами, по спинкам которых была протянута зеленая лента. По-прежнему
улыбаясь, они повернулись лицом друг к другу, сохраняя между собой
расстояние примерно в восемь - десять дюймов. Женщина положила левую руку
себе на бедро - пальцами назад, выдвинув локоть далеко вперед. Мужчина
продел правую руку под ее оттопыренный локоть, накрыв ладонью пальцы,
прижатые к бедру. Затем они сомкнули ладони свободных рук, подняв их
высоко над головой. Профессор Дюрье кивнул музыкантам, пианист взял
аккорд, кивнул остальным, и оркестр заиграл - медленно, выделяя сильное
звучание скрипки - "О, славненькая куколка". И супруги Дюрье - надо
сказать, весьма искусно и грациозно - начали разом подпрыгивать то на
одной, то на другой ноге, раскачиваясь из стороны в сторону и сомкнутыми
руками описывая над головой широкую дугу, но при этом неизменно сохраняя
расстояние между собой.
Продолжая танцевать, профессор заговорил:
- Можно танцевать "индюшкин бег" так, как его должно танцевать - кто бы
спорил? Но именно здесь, на Пятой авеню, я наблюдал изменения, о которых
уже говорил. Вначале партнеры танцуют вприпрыжку, вытянув руку. Четыре
часа спустя, когда в зале становится теснее, а танцоры все больше
утомляются и поддаются колдовству музыки... - Эти слова, как видно, были
условным знаком, потому что трио музыкантов начало ускорять темп, сделав
его - как бы это выразиться - невнятнее, смазанней, на мой взгляд, и в
самом деле чуть непристойней. - Мужчина и его партнерша танцуют все ближе
и ближе. - Супруги Дюрье тотчас продемонстрировали, насколько ближе. - И
по мере того, как они кружат по залу, припрыжка превращается в скольжение.
- Покуда профессор говорил, поднятые над головой руки танцоров постепенно
опускались и наконец оказались на уровне талии. - Таким образом, "индюшкин
бег" становится почти неотличимым, - танцоры слегка пригнулись, расцепили
руки и обхватили талию друг друга, - от "трясучки"!
Под слова "большая славненькая куколка" профессор и его супруга
принялись трясти плечами, и по аудитории пронесся шепот; женщина, сидевшая
прямо за мной, ахнула - по мне, немного театрально; а другая женщина,
сидевшая в нашем ряду, выпрямилась и грозно нахмурилась. Однако
большинство зрителей позади нас не смогло удержаться от смешков.
Перекрывая голосом ритмическое звучание фортепьяно, замирающие звуки
скрипки и пение кларнета - по-моему, музыкантам нравилось то, что они
играли, - миссис Израэль спросила:
- Кто из вас видел то же самое в танцевальных залах?
Рука Джотты тотчас взлетела вверх, и, оглядевшись, я увидел, что
множество женщин помоложе последовало ее примеру, и по залу пробежал
снисходительный смешок. Аудитория большей частью состояла из молодежи,
юных женщин, прелестных в своих шляпках-"колоколах" и шляпах с огромными
полями, и я понял, что они не принимают эту лекцию всерьез.
А через секунду мне стало ясно, что и пришли они на эту лекцию вовсе не
ради супругов Дюрье, потому что в зале началось движение и шепоток. Я
оглянулся - у самого входа в зал стояли молодой человек и женщина. Не знаю
чем, но они разительно отличались от всех, собравшихся тут. Они стояли
тихо, вежливо и внимательно следили за танцующими Дюрье, но невольно
притягивали взгляд, и я не сразу вспомнил, что надо бы повернуться к
танцорам. Женщина была очень хороша собой - юная, невинная красота.
Длинное розовое платье доходило до щиколоток, обтянутых белыми чулками,
розовая шляпа с широкими полями обрамляла лицо и светло-каштановые локоны.
Блестящие черные волосы мужчины были тщательно зачесаны назад, открывая
тонкое треугольное веселое лицо, а его костюм... Достаточно сказать, что
его костюм был в крупную клетку и безупречного покроя. Женщина улыбалась,
мужчина тоже; казалось, они были безмерно счастливы, что пришли сюда, и я
угадал - не знаю как, но это бросалось в глаза, - что эти двое - актеры,
что они и сейчас играют роль, как на сцене, и хотя они просто стояли
рядом, они казались живее и интереснее, чем все, кто был в зале; так и
тянуло встать и присоединиться к ним. Зрители, вынудившие себя смотреть на
подиум, возбужденно улыбались, то и дело наклоняя головы, чтобы торопливо
прошептать что-то или выслушать такой же торопливый шепот. Но это были
вежливые, отменно воспитанные люди, а потому они быстро утихомирились и
внимательно следили за последними пассажами выступления супругов Дюрье.
Как выяснилось, не последними. Не успели отзвучать финальные ноты песенки
"О, славненькая куколка!", как профессор "подал знак пианисту" - как
писала на следующий день "Таймс", хотя сам я не заметил никакого знака, -
и "по залу поплыла мелодия "Скольжение Габи", сопровождавшая танец в самом
его неприглядном виде. Отовсюду был слышен едва сдерживаемый смех (что
правда, то правда), и откровенное хихиканье становилось громче, когда щека
касалась щеки и томность танца усиливалась".
Танцоры закончили "Скольжение Габи", которое, на мой непросвещенный
взгляд, мало чем отличалось от предыдущего танца. Затем профессор Дюрье и
его жена взялись за руки - улыбка у нее была чудесная, и она мне
понравилась - и поклонились, сорвав недурные аплодисменты, в том числе,
конечно, и мои. Довольные, они уселись, а миссис Израэль встала, чтобы
поблагодарить их, что она проделала очень мило. Затем она с улыбкой
сказала:
- Полагаю, что профессор Дюрье и миссис Дюрье продемонстрировали нам -
в ранней части своего великолепного выступления, - прибавила она, вызвав
смешки, - что невинная разновидность "индюшкина бега" вполне имеет право
на существование, если ее переименовать.
При этих словах Джотта подмигнула мне.
Миссис Израэль поманила двоих вновь прибывших, которые так и стояли в
конце зала, и они вдоль стены двинулись вперед, улыбаясь на ходу в знак
признательности за легкие предварительные аплодисменты - и вдруг я понял,
кто такой этот мужчина. Конечно, я никогда не видел его прежде, разве что
на фотографии, но сомнений быть не могло - вдоль стены зала, держась так,
чтобы все время оставаться лицом к нам, шел именно он - еще молодой,
ухмылявшийся, дерзкий и явно развлекавшийся вовсю.
"Это утро стало воплощением контраста", - писала на следующий день
"Таймс", и я цитирую ее слова, поскольку полностью с ними согласен. "И
супруги Дюрье, он - во фраке, она - в простом белом вечернем платье,
уступили место Элу Джолсону [знаменитый актер и певец (1888-1950)] и
Флоренс Кэбл из "Уинтер-Гарден": она - в своей знаменитой шляпе, веселая и
юная... он - воплощение высшего веселья..."
Джолсон стоял лицом к нам и улыбался, глядя на нас. Казалось, он
действительно был рад видеть именно нас. Мы заулыбались ему в ответ, и он
сказал:
- Я обучился танцевальному искусству на Барбари-Коуст, когда
сан-францисским мальчонкой продавал газеты.
Голос его, чуточку хрипловатый, как мне показалось, идеально подходил к
его лицу, выражавшему безграничную уверенность в себе. Внезапно он
исполнил какое-то танцевальное па, отчего по патентованной коже его
ботинок брызнули блики света. Это длилось секунды три, не больше, а потом
Джолсон так же внезапно замер, слегка согнув колени, выбросив обе руки
вбок и вниз, вывернув пальцы, и ухмыльнулся, и завоевал нас со всеми
потрохами: все мы, как один, были влюблены в него. Он сделал знак
пианисту, и тот забарабанил пальцами по клавишам, выбивая ритм в такт
движению его плеч; и даже я понял, что это рэгтайм.
И они станцевали - да как станцевали! - то вместе, то кружась каждый
сам по себе, то сходясь снова, и Флоренс Кэбл была просто чудесна, а
Джолсон выделывал па с тем проворством, легкостью и совершенством, которые
вселяют в зрителя внезапную уверенность, что и он сумел бы не хуже. Они
танцевали вплотную, затем отпрянули, сцепив пальцы, на всю длину рук, так,
что их тела образовали букву V. И снова сошлись, подбородками едва ли не
утыкаясь друг другу в плечи, ноги их летали, руки... не знаю, что они
выделывали руками, но, Боже мой, они были великолепны. Фортепьяно еще
играло, когда они остановились, и Джолсон сказал:
- Это все один и тот же танец. Зовите его "индюшкин бег", "кроличьи
коленца", "любовники", "пройдись назад", "птичья припрыжка" - как вам
будет угодно. Отбросить все различия - следите за нами! - и останется одно
и то же.
Вновь они пришли в движение, счастливый пианист перескакивал с одной
мелодии на другую, и танцоры, По всей видимости, переходили от танца к
танцу, потому что я слышал, как зрители шепотом называют самые разные
названия. Но - Джолсон прав - все это был один и тот же танец, и до чего
же мне было жаль, что я не способен проделать все то, что проделывал Эл
Джолсон! Они снова остановились, пианист все играл, а Джолсон уже слегка
вспотел.
- Пятнадцать-двадцать танцзалов на Барбари-Коуст, - сказал он, -
зарабатывают большей частью за счет полупьяных портовых матросов. И - чего
же еще ожидать! - все, на что были способны эти чудаки, - для начала
кое-как шаркать ногами по залу. Было на Барбари-Коуст какое-то
негритянское кабаре, так говорят, что все пошло оттуда; назывался этот
танец "Томми-техасец". - Джолсон подхватил в объятья мисс Кэбл, и они
помчались по полу в танце под названием "Томми-техасец", причем Джолсон
комически изображал пьяного. Они остановились. - Потом оркестр, бывало,
разогреется и выдаст рэгтайм, - тут Джолсон улыбнулся пианисту, который
мгновенно понял намек, - а потом уж налегает на минор, видно, так звучит
соблазнительнее. - Пианист тотчас замедлил ритм, налегая - могу побиться
об заклад - на минор, и Эл Джолсон и Флоренс Кэбл все ближе и теснее
придвигались друг к другу, буквально щека к щеке; я глянул на миссис
Израэль - она была зачарована. - Все ближе и ближе, - говорил Джолсон и
вдруг резко отпрянул, щелкнув всеми десятью пальцами, - и... по-моему, я
сказал достаточно!
И они помчались, завертелись, полетели в удивительном танце, да так,
что только ноги мелькали, а зрители сходили с ума. "Он удостоился
оглушительных аплодисментов, - писала на следующее утро "Таймс", -
показывая вместе с мисс Кэбл, как следует танцевать этот танец".
Потом все кончилось, и на танцоров обрушился шквал аплодисментов, они
кланялись, счастливые, а я поглядел на супругов Дюрье. Они тоже
аплодировали и улыбались, и профессор - все-таки он был профессионалом -
улыбался вполне натурально. Но вот улыбка его жены показалась мне
напряженной и вымученной. Трудно знать наверняка, что думают другие люди,
но я не мог не гадать, какие чувства испытывал в этот миг профессор Дюрье
с его фраком и артистическими длинными волосами. Он не был стар, но уже
сейчас было видно, каким его лицо станет в старости. Аплодируя, я
воображал, как долгие годы он прокладывал себе путь к, успеху; он обучал
вальсу и тустепу поколение за поколением, пока не наступило новое
столетие. И вдруг, появившись, как ему должно было казаться, из ниоткуда,
здесь, в зале, стоят эти молокососы, и кланяются, и срывают бешеные
аплодисменты своему танцевальному стилю. Наконец овации стихли, и я
уселся, гадая, что же станется теперь с супругами Дюрье. Может быть, им
удалось скопить на черный день.
16
Мы вышли на улицу вместе с Джоттой, которая явно ожидала, что я
приглашу ее пообедать, но я этого не сделал. Не захотел. Я улыбался,
кивал, кланялся, отбивал чечетку и выл на луну, но об обеде - ни слова. И,
распрощавшись с ней, развернулся и зашагал на запад, через Сорок четвертую
улицу к Бродвею - я отправлялся на поиски Тесси и Теда, а это занятие
требовало одиночества.
Я не нашел их имен ни в одной программе варьете, когда за завтраком
просматривал "Таймс" или "Геральд". И все-таки я знал, знал, знал
наверняка, что это и есть та самая знаменитая, незабвенная, прославленная
бесконечными разговорами неделя - та самая неделя, когда Тесси и Тед
выступали на Бродвее.
Я прошел мимо отеля "Алгонкин", который, на мой взгляд, выглядел как
обычно, если не считать вывески: сине-белая эмаль, на которой прозрачные
лампочки высвечивали его название. Как там сейчас поживают Роберт Бенчли и
Дороти Паркер - наверно, еще подростки?
В "Ипподроме" я зашел в вестибюль и перечитал все афиши. Множество
выступлений, но ни следа Тесси и Теда.
На Бродвее возле новенького, с иголочки отеля "Астор", в небольшом
театрике Мари Дресслер играла в "Кошмаре Тиллд". Я пошел дальше по
Бродвею. И заходил в вестибюль каждого театра, не зная наверняка,
драматический это театр или варьете. В одном вестибюле я постоял немного,
слушая, как из-за закрытых дверей доносится молодой голос Дугласа
Фербэнкса (в "Праздном джентльмене"), который еще и не слыхал о подростке
по имени Мэри Пикфорд.
Я дошел до Таймс-сквер; на углу Седьмой авеню - хаммерштейновский театр
"Виктория". Это, как я убедился, был театр-варьете. Стоя в вестибюле, я
прочел: "17 номеров звезд варьете. Уильям Рок и Мод Фултон в абсолютно
новом сатирическом музыкальном ревю: театр двух актеров... Уолтер С.Келли,
"Вирджинский судья"... Артур Данн и Марион Мюррей - "В двух футах от
счастья"... "Три Китона, семья акробатов" - и фотография семьи, где
посередине улыбается совсем молодой Бастер. Семнадцать больших номеров:
"Лэйн и О'Доннел, комедийные скетчи... Ван Ховен, чокнутый, безумный
музыкант... Полфри, Бартон и Браун" (акробаты или адвокатская контора?). И
опять - ни следа Тесси и Теда.
И я шел дальше, то и дело заглядывая в театрики на Западной Сорок
второй улице... Побеседовал с антрепренером, маленьким толстяком. Ничего.
А потом я двинулся в поход по знаменитому театральному Бродвею:
"Нью-Амстердам", "Либерти", "Нью-Йорк", "Эмпайр", "Критерион", "Лицеум",
"Никербокер", "Гаррик", "Гудзон", "Гаррис", "Веселье", "Парк", "Фултон",
"Джордж М.Коэн", "Театр Уоллака", "Гранд", "Пятая авеню", "Уинтер-Гарден",
"Театр Максин Эллиотт", "Плейхаус", "Бродвей", "Казино", "Лирик",
"Геральд-сквер", "Лью Филдс"... и это еще не все. Это был утонченный
Бродвей всемирно известных Ректора и Шэнли, Бродвей роскошных отелей:
"Нормандия", "Мальборо", "Никербокер"... Но еще - праздная улица зевак и
юных чистильщиков обуви, словно вышедших из книг Горацио Элджера
[популярный писатель конца XIX века, прославившийся романом о юном
чистильщике обуви, который преуспел и разбогател]. Улица парикмахерских,
бильярдных и (я услышал вдруг откуда-то гулкий перестук деревянных кеглей)
кегельбанов. И еще - улица лотков с фруктами прямо на тротуаре и даже
кинотеатра. Ни фальшивого глянца, ни пустого блеска - безыскусная, почти
некрасивая улица, уютный дневной Бродвей.
Я поднялся на несколько ступенек по начинавшейся почти у самой земли
пожарной лестнице, чтобы снять театр "Никербокер", где завтра состоится
премьера "Грейхаунда"... где завтра по улице пройдет Голубиная Леди. И Z
будет стоять на тротуаре, не сводя с нее глаз. Z, который на следующий
день упомянет об этом в письме, которое я уже читал.
Но как же Тесси и Тед? Я дошел до самой Двадцать восьмой улицы, где
заканчивался театральный район. Проверил театр Дэли и расположенный рядом
театр Джо Уэбера. И - моя последняя надежда - "Театр Пятой авеню
Проктора". Нет, Тесси и Теда там не оказалось, зато там я нашел Голубиную
Леди.
Ее фамилия значилась в программе варьете, а в вестибюле на большой
подставке было выставлено фото: с голубем на каждом плече, она улыбалась
всему миру, и лицо у нее было славное, дружелюбное. Там же значились мадам
Зельда, всемирно известная чтица мыслей, и еще шесть номеров.
Ошеломленный, я стоял перед фотографией Голубиной Леди, думая о том, что
Рюб, пожалуй, прав: здесь все еще существовали связи. Здесь все еще жили
люди, упомянутые в горстке старых мертвых писем, добытых Рюбом. И неужели
я и вправду каким-то загадочным способом могу отыскать здесь давно ушедших
людей, по следам которых я сегодня так безуспешно иду?
Да, черт побери, да! - не здесь, так в другом месте... И тут меня
осенило, что у меня остался еще один, последний шанс настичь свою добычу.
Возвращаясь в отель, я купил номер "Верайети", унес его в номер и, сбросив
ботинки, улегся на кровать, опершись на изголовье. И нашел... двадцать
отменно выученных бойцовых петухов. Нашел Ди, Рида и Ди. Нашел Надж. Нашел
Бесси Уинн - неужели это может быть мать Эда Уинна? Нашел бесчисленные
номера варьете, большие и маленькие, включая человека-обезьяну. Что это? И
будет ли гордиться первоклассным человеком-обезьяной его престарелая
матушка? Я лежал на кровати, просматривая колонка за колонкой рекламные
объявления, и большие и маленькие, и размышлял о том, какие же они - все
эти люди-обезьяны, люди с двойным голосом и Белые Куны.
Что ж, у этих людей, как у большинства из нас, имелись свои проблемы, и
эти проблемы порой были заметны в их объявлениях. У неподражаемого трио
явно были трудности с подражателями. Даже всемирно известная Ева Тэнгуэй
боролась со своими трудностями. Точь-в-точь как я. Страницу за страницей,
колонку за колонкой заполняли эти объявления, но среди них не было ни
слова о Тесси и Теде.
17
Утром, в номере отеля, расхаживая по ковру и застегивая рубашку, я
остановился у окна - поглядеть, что творится снаружи. Ничего особенного,
как будто все как обычно, только вот... Кажется, прохожие движутся по
тротуару быстрее, чем всегда? Да, верно. Затем пробежали, обгоняя других
пешеходов, трое мальчишек - они направлялись на запад, и я, застегнув
рубашку, схватил в охапку пиджак, спустился вниз и остановился на кромке
тротуара, откуда, тремя кварталами западнее, был виден Колумбус-серкл. Там
было множество народу, в основном мужчины, и все они сворачивали к северу,
торопясь в западную часть Центрального парка.
- Что происходит? - спросила Джотта, остановившись рядом со мной.
- Понятия не имею.
- Так идемте, узнаем! - Она подхватила меня под руку, и мы сошли, с
тротуара, чтобы перейти улицу, но тут же я крепко ухватил ее за локоть и
оттащил назад - с восточной стороны, весело гудя, ехал чуть быстрее, чем
надо бы, открытый "родстер", темно-зеленый красавец с опущенным на капот
ветровым стеклом; однако автомобиль замедлил ход и остановился около нас.
- Хотите поглядеть на ботинки узелком? - спросил шофер, обращаясь,
видимо, к нам обоим, но глядел он при этом на Джотту. На вид ему было
около тридцати пяти лет, он был без шляпы, в толстом черном свитере с
высоким воротом. - Тогда запрыгивайте! - Двигатель машины праздно рокотал
и погромыхивал, а шофер, не снимая рук с большого деревянного руля,
улыбался нам открыто и дружески, кивком указывая на сиденье рядом с ним.
Я замялся, но Джотта быстро воскликнула:
- О, разумеется! Спасибо вам!
Мы обошли автомобиль сзади, где были прикреплены две громадные запасные
покрышки. Шофер наклонился, чтобы распахнуть для нас дверцу, и по какой-то
причине я ухитрился первым забраться на сиденье, удивив слегка и Джотту, и
себя самого. Она захлопнула дверцу, шофер нажал на рычаг переключения
скоростей - массивный стержень с рукоятью, торчавший прямо из деревянного
пола, - и мы покатили прямо по трамвайным рельсам, чтобы не так трясло.
Вдруг я понял, что мне хорошо: день выдался приятный, ветровое стекло было
опущено на длинный, на шарнирах, капот, и ветерок мягко овевал наши лица.
Шофер поглядывал на небо, чуть ли не принюхиваясь к воздуху, затем
повернулся к нам, широко улыбнулся и проговорил:
- Похоже, старина узелок выбрал отменный день.
Я понятия не имел, о чем он говорит, но Джотта охотно откликнулась:
- Я так беспокоюсь за него.
- Ну, он-то сам не беспокоится, можете побиться об заклад. - Шофер
улыбнулся ей еще шире. - Меня зовут Коффин, - сказал он, - Фрэнк Коффин.
- Тот самый авиатор? - воскликнула Джотта изумленно и восторженно, и он
кивнул с явным удовольствием.
Мы назвали свои имена; а потом Джотта все время украдкой поглядывала на
него. У него было худое длинное лицо и русые волосы - не то чтобы он их
специально отращивал, они просто нуждались в стрижке. Ветер ерошил их, и,
когда Коффин отбросил волосы назад, Джотта заметила:
- Наверное, ваши волосы все время полощутся на ветру от частых полетов.
- Точно. - Коффин подался вперед, чтобы я не мешал ему улыбнуться
Джотте. - Раньше у меня были кудри, но я так много летал, что они
распрямились.
Бьюсь об заклад, он не первый раз повторял эту шуточку, но Джотта тем
не менее рассмеялась.
У Колумбус-серкл мы свернули на север и впереди, на Шестьдесят второй
улице, увидели нескончаемую череду людей, которые выходили из Центрального
парка и пересекали улицу; другие подходили с севера и с юга, некоторые
почти бежали, и все направлялись к большому пустому участку на углу.
Подъехав ближе, мы увидели, что участок огорожен десятифутовым забором из
сосновых досок; забор был новенький, но уже украшенный большим плакатом,
на котором огромными буквами рекламировалось что-то под названием "Мокси".
За забором стоял шатер - длинный, светло-коричневый, выше самого забора на
добрую дюжину футов. А когда Фрэнк Коффин поставил автомобиль у тротуара
напротив огороженного участка, мы увидали, что забор со всех сторон
окружен полицейскими, но какой-то мальчишка все же ухитрился перебраться
через него - он взгромоздился на спину приятеля, потом перебрался на
плечи, подпрыгнул и ухватился за край забора, перемахнув внутрь прежде,
чем полицейский успел подбежать к нему. Другой мальчишка поставил ногу на
сплетенные пальцы своего дружка, и тот подбросил его к краю забора;
сорванец перевалился на животе на другую сторону, рухнул вниз и,
ухмыляясь, исчез из виду.
Мы подошли к большому проему в заборе со стороны Шестьдесят второй
улицы, но и там вход преграждали полицейские. За их спинами, на
вытоптанной траве, был установлен тот самый длинный высокий шатер, а у
входа в шатер молодой человек лет тридцати говорил с толпой, состоявшей из
мальчишек, мужчин и двух-трех женщин. На нем были сапоги, зашнурованные до
колен, и светло-коричневая кожаная куртка.
- Рой Кнабеншу [игра слов: фамилия Кнабеншу созвучна с английской
фразой "ботинок узелком"], - сказал Фрэнк Коффин и принялся медленно и
широко размахивать рукой.
- И оттуда, если позволит ветер, - говорил между тем Кнабеншу, - я
полечу в южном направлении.
Кое-кто из мужчин - репортеры - делали записи.
Кнабеншу заметил, что Коффин машет ему, и крикнул:
- Иди сюда, Фрэнк!
Полицейским, которые обернулись на его голос, он прокричал:
- Пропустите его, пожалуйста! Это мой ассистент!
Полицейские кивнули Фрэнку, который со словами: "Мы все ассистенты" -
подхватил нас под руки и ввел внутрь. Не знаю, в самом ли деле Рой
Кнабеншу ожидал прихода Коффина, но он поманил нас к себе, повернулся,
чтобы откинуть клапан на входе в шатер, и придерживал его, покуда мы не
вошли в коричневый свет, сеявшийся сквозь холст; я так и не знал, что же
ждет нас внутри.
Это оказался баллон, почти целиком заполнявший шатер - огромный и по
форме похожий на дирижабль; его округлое брюхо нависло над самыми нашими
головами, бока почти касались стен шатра - это было все равно что
оказаться в одном чулане со слоном. Гигант вздымался почти до самой
довольно высокой крыши шатра; на следующий день я прочел в "Таймс", что он
был шестнадцати футов в поперечнике и шестьдесят два фута длиной. Шатер
был битком набит мужчинами - женщины ни одной, так что Джотта сразу вышла
наружу.
Мои глаза привыкли к свету, и теперь я мог рассмотреть все в
подробностях. Баллон, нависавший над самыми нашими головами, покрывала
плотно прилегавшая сеть, от которой веревки тянулись к довольно-таки
Непрочному на Вид каркасу. Нижняя часть каркаса представляла собой пару
узких полозьев - что-то вроде салазок; на них были навалены мешки с
песком, прижимавшие каркас к земле. Кто-то, может быть, сам Кнабеншу,
крикнул: "Давай!" - и все мужчины, толпившиеся в шатре, начали занимать
позиции вдоль боков каркаса. Фрэнк последовал за ними, и мне ничего не
оставалось, как присоединиться к нему. По другую сторону каркаса что-то
прокричали, и все, кто стоял рядом со мной, как один, схватились за
веревки и принялись пинками отшвыривать с салазок мешки с песком. Я
последовал их примеру и сразу ощутил, как сильно и резко потянул вверх
баллон.
Мы вывели его из шатра; полицейские оттесняли людей в сторону. У
прохода в заборе, за полицейским кордоном, толпились зеваки, пытаясь
разглядеть нас; мальчишки подпрыгивали за спинами взрослых. Из шатра
трусцой выбегали люди и бросали на салазки мешки с песком, вновь закрепляя
у земли все это сооружение.
Теперь мы с Фрэнком смогли отойти в сторону и рассмотреть баллон;
Джотта присоединилась к нам. К моему изумлению, баллон оказался
ярко-желтого цвета; его силуэт четко выделялся на фоне синего неба над
нашими головами.
- Он похож на кита, - пробормотала Джотта, и Фрэнк, согласно кивнув,
добавил:
- Только бесхвостого.
И в самом деле: над нами парил желтый курносый великан с широкими
боками, конусообразно сужавшимися к концу. Теперь я разглядел, что каркас
под ним сделан из алюминия. На каркасе был установлен небольшой бензиновый
моторчик, соединенный приводным ремнем с четырехлопастным пропеллером, и
лопасти пропеллера - я не поверил собственным глазам - были из ткани,
вернее, то ли из ткани, то ли из кожи, выкрашенной алюминиевой краской и
натянутой на плоские каркасы. Сзади стоял руль с двумя горизонтальными
стабилизаторами. А между рулем и моторчиком прямо на салазках было
закреплено сиденье, размером и формой напоминавшее велосипедное седло, но
с загнутыми краями, как на тракторе.
И это все - ни парашюта, ни страховочных ремней, только сиденье, и черт
меня побери, если Рой Кнабеншу, осклабясь в неподдельной веселости, не
уселся прямиком на это сиденьице и не поставил ноги на полозья в дюйм
шириной! Репортеры с блокнотами и карандашами наготове столпились вокруг
него, оттеснив нас. Один из них спросил, не опасно ли летать на этакой
штуковине. Кнабеншу, восседавший на своем сиденьице, как в седле
велосипеда, при одной мысли об опасности радостно удивился.
- Нет, - сказал он, - стоит только свыкнуться с первым возбуждением, и
всякая мысль об опасности совершенно покидает сознание. - Судя по его
тону, такой ответ ему приходилось давать прежде, и не один раз. -
Постепенно привыкаешь, - продолжал он, и репортеры прилежно записывали, -
лететь на высоте в тысячу футов над землей, точно так же как обычный
человек привыкает ходить по земле, а построить дирижабль - впрочем, сам я
предпочитаю называть его управляемым аэростатом - так же просто, как
управлять им, стоит только научиться.
Этот ответ удовлетворил всех, и слушатели дружно закивали, но я
вполголоса спросил у Фрэнка:
- Он говорит правду? Это не опасно?
- Конечно же опасно, - ответил он негромко, - хотя Кнабеншу сейчас сам
наполовину верит своим словам - он совершенно бесстрашен. Но его
слабосильное сооружение может в один миг опрокинуть и швырнуть наземь
неожиданный шквал. Порыв ветра разорвет его на части. Глупая штуковина, и
дни ее сочтены. Будущее за мощными аэропланами. Мне нравится этот парень -
я познакомился с ним прошлым вечером, - но в душе он еще ребенок и вовсю
забавляется с игрушкой, которая когда-нибудь прикончит его.
Репортеры записали слова Кнабеншу, он крикнул: "Давай!" - и мы все, как
один, снова ухватились за веревки, отпихивая ногами мешки с песком. Все
сооружение благодаря нашим усилиям висело теперь футах в пяти над землей.
Нос аэростата немного опустился, и Кнабеншу, запустив руку в один из
дюжины мешков, которые висели на снастях вокруг него, вынул пригоршню
песка, не больше, и высыпал, внимательно следя за носом баллона. Тот и в
самом деле немного поднялся, и Кнабеншу развеял по ветру еще одну
пригоршню песка, выравнивая баллон. Он сидел над нами, и потому я не мог
увидеть, как он запустил мотор, зато услышал медлительное "пых-пых",
которое, ускоряясь, перешло в быстрое тарахтенье. Я бы не доверил этому
моторчику и тележку для гольфа, но Кнабеншу снова рявкнул: "Давай!" - мы
разом выпустили из рук веревки, отступили, и аэростат взмыл вверх. Нос
опять нырнул вниз, но тут же выровнялся.
Громоздкое сооружение поднималось в небеса, не слишком быстро, но и не
медленно, мальчишки прыгали и вопили, у взрослых вырвался тот
благоговейный стон, какой можно услышать во время фейерверка. Аэростат
поднялся уже на сотню футов, а может быть, и на две - во всяком случае,
достаточно высоко, чтобы заметно уменьшиться в размерах. Зрелище было
незабываемое - желтый кит все выше поднимался в синее небо, и Кнабеншу,
широко, как лыжник, расставив ноги на непрочных и тонких алюминиевых
салазках, махал нам одной рукой, цепляясь за что-то другой. Он поднялся
чуть выше, а затем ветерок с запада погнал его аэростат через Восьмую
авеню, к парку. Кнабеншу повернул руль и, продолжая подниматься, под
тарахтенье моторчика поплыл на юг.
Толпа рассыпалась; кто побежал, кто пошел быстрым шагом, в зависимости
от возраста, и Коффин крикнул:
- Бежим!
Мы перебежали через улицу, нырнули в автомобиль, и Коффин развернулся,
непрерывно нажимая грушу сигнала - улицу запрудили ребятишки, мчавшиеся к
югу. Затем мы обогнали их, настигая баллон, который плыл в вышине чуть
впереди, и только тогда я понял, почему он яркого желтого цвета - его
силуэт четко прорисовывался в ясном синем небе. На фоне этого длинного
желтого овала был виден силуэт Кнабеншу - он полусидел, становясь все
меньше и меньше по мере того, как аэростат поднимался выше, плыл в пустоте
и вращал нелепыми полотняными маломощными пропеллерами. Он проплыл почти
над самым театром "Серкл", к северо-западу от Колумбус-серкл. Фрэнк
объехал Колумбус-серкл и выехал на Бродвей, куда, судя по всему, и
направлялся Кнабеншу.
Фрэнк поглядывал вверх урывками, согнувшись в три погибели над большим
деревянным рулем, а мы с Джоттой сидели открыв рты и запрокинув головы,
чтобы ни на минуту не терять из виду Кнабеншу. Порой он летел, казалось,
над самыми нашими головами, порой либо он, либо улица меняли направление,
и он оказывался то над одной, то над другой стороной Бродвея. Медленно
уменьшавшаяся фигурка Кнабеншу стояла на паре черных полосок под желтым
брюхом кита-аэростата. Он пролетел над районом отелей Верхнего Бродвея на
высоте - я прикинул - около тысячи футов. Теперь слабый ветерок, судя по
всему, относил его в сторону Седьмой авеню. В окнах появлялись люди,
глядели вверх, кое-кто выбегал на крышу. Аэростат доплыл до Пятидесятой
улицы, и к западу от "Уинтер, Гарден" Рой Кнабеншу - видимо повернув руль
- поплыл прямо над самым Великим Белым Путем.
Бродвей уже знал о нем: новости - должно быть, по телефону - двигались
быстрее самого Кнабеншу. Вокруг нас и далеко впереди прохожие
останавливались на тротуарах, оборачивались и задирали головы к небу. И
начинали кричать, тыкать в небо пальцами, махать руками. Повсюду
распахивались окна кабинетов, люди высовывались, глядели вверх. На крышах
зрителей все прибавлялось, а немного впереди нас остановился маленький
красный бродвейский трамвай, все, включая кондуктора и водителя, высыпали
из него на мостовую.
- Черт!.. - забормотал Фрэнк. - Осторожно, болван!.. Эй, с дороги!..
Мадам, не уберете ли вы юбку из моих спиц?..
Зеваки выбегали прямо на мостовую, останавливались, показывали на небо
и размахивали руками, подзывая других. На улице вокруг нас мужчины срывали
с головы шляпы и кепки и принимались неистово ими махать, вращая над
головой; кое-кто из них вопил: "Ур-ра-а! Ура-а!"
"...Аэростат свел с ума весь Манхэттен, - писала на следующее утро моя
"Нью-Йорк таймс". - Известие о диковинном предмете в небесах мгновенно
распространилось от Гарлема до Бэттери. С немыслимой высоты в тысячу футов
над уровнем моря авиатор мог с равной легкостью увидеть и статую Свободы,
и мемориал Гранта, и все, что находится между ними... Он же, в свою
очередь, был хорошо виден человеческому муравейнику, который взбудораженно
суетился далеко внизу".
Проехав отель "Астор", за квартал от здания "Таймс" мы вынуждены были
остановиться и тотчас превратились в небольшой островок, подобно другим
автомобилям, такси, экипажам и трамваям, которые недвижно застыли в
плотной, почти незыблемой толпе глядящих в небо зевак, которая заполняла
мостовую от тротуара до тротуара. Фрэнк выключил мотор, и мы трое, как и
вся толпа, смотрели, задрав головы и раскрыв рты, как Рой Кнабеншу плывет
к зданию "Таймс". Отсюда нам трудно было определить расстояние на глазок,
но "Таймс" на следующее утро писала, что "он оказался над самым зданием,
примерно в пятидесяти футах западнее башни", а потом "повернул свой
аппарат так, что он был направлен прямо на восток. В этой позиции аэростат
находился так долго, что авиатор смог помахать в ответ на приветствия
сотрудников "Таймс", которые следили за его полетом с башни". Мы их
видели. Все окна на верхних этажах здания "Таймс" были открыты, и люди -
по двое, трое, а то и четверо на каждое окно - свешивались наружу и
глазели на зависшего в пустоте Роя Кнабеншу. Мы видели, как тот помахал, и
женщины в окнах принялись в ответ махать носовыми платками, а мужчины, в
одних рубашках, без пиджаков, размахивали руками... И мне стало вдруг так
хорошо, и я ощутил в горле тот проклятый смущающий комок, какой возникает,
когда присутствуешь при очень важном событии. Этот человек, машущий
сверху, эти люди в башне, носовые платочки... Я поглядел на Джотту, она на
меня, и мы разом кивнули, глуповато улыбаясь, а затем снова посмотрели в
небо.
Кнабеншу, по всей видимости, повернул руль, и несколько секунд мы
видели непривычный и странный профиль его баллона.
А затем что-то дождем хлынуло с аэростата. Поначалу мы думали, что это
вода, но мерцающий поток, падая, разлетался облаком, чересчур медленным
для воды, и я сообразил, что Кнабеншу сбросил вниз какие-то бумажки.
- Это, должно быть, над Таймс-сквер, - пробормотал Фрэнк. - Он сбросил
чеки.
- Чеки? - удивилась Джотта.
Фрэнк кивнул, не сводя глаз с Кнабеншу.
- Да, достоинством в доллар. - Он быстро глянул на Джотту. - Кто найдет
такой чек и принесет в редакцию, получит доллар. Это реклама; за это
Кнабеншу платят, вот почему он сейчас там, наверху. - Фрэнк засмеялся. - Я
звонил ему - с утра он, бедняга, маялся несварением. Не привык к
нью-йоркской пище! - Фрэнк опять засмеялся. - Но ему нужны деньги, вот он
и полетел.
Это прозвучало так приземленно, что я не смог сдержать улыбки, а Джотта
сказала:
- О, а я-то думала, что ему нравится летать.
- Конечно нравится. - Фрэнк положил руки на руль и озадаченно глянул на
нее. - Он влюблен в полеты, потому и летает. Но это занятие стоит денег. А
чтобы заработать деньги, приходится вставать ни свет ни заря.
Кнабеншу между тем плыл дальше, и солнечные блики играли на нелепых
полотняных пропеллерах; он превратился уже в черную точку под желтым
пятнышком размером с ноготь большого пальца - далеко над Мэдисон-сквер.
Затем, подгоняемый западным ветром, он быстро свернул на восток, и
последние клочки бумаги замелькали под ним, как стайки микроскопических
мошек. Он был теперь далеко, где-то над Второй авеню, а может быть, и над
Первой - не различишь. И там сейчас тоже улицы были запружены толпами. Как
писал репортер "Таймс", "во всем Манхэттене дома остались разве что калеки
и грудные дети. Все крыши, насколько хватал глаз, были усеяны мужчинами,
женщинами и детьми, глазевшими с сосредоточенным восторгом на один и тот
же предмет - аэронавта, парившего в небесах... Между парком и
Мэдисон-сквер все тротуары были заполнены народом, иные зеваки точно
приклеились к месту, заведя глаза к небу и разинув рты. Другие метались
туда-сюда, стремясь оказаться там, где аэронавт вновь вернется на твердую
землю. Не менее трехсот тысяч зрителей были свидетелями полета мистера
Кнабеншу над Манхэттеном".
И мы тоже смотрели, как он скользит в пустоте, полого спускаясь к
Центральному парку и, как мы узнали позже, на лету понемногу выпуская из
баллона газ, чтобы благополучно приземлиться, потому что моторчик отказал.
А когда аэростат сел в парке и слегка повредил верхушки деревьев, чтобы
опуститься на крокетную площадку, у Кнабеншу были неприятности с
полицейскими, которые потребовали, чтобы он немедленно убирался из парка.
Толпы на Бродвее рассеялись, Фрэнк завел мотор и предложил подвезти нас
куда пожелаем. Мы попросили его - во всяком случае, Джотта попросила -
вернуть нас к отелю "Плаза". Там мы вышли на тротуар и улыбнулись Фрэнку,
который сидел в своем тарахтящем "родстере"; заходящее солнце играло на
великолепном зеленом капоте, и я жаждал заполучить эту машину, я готов был
даже украсть ее. Мы пригласили Фрэнка выпить чаю в the dansant, откуда уже
доносилось громкое "При свете!.. серебряной луны!", но он отказался. Не
выходя из своей великолепной длинной открытой зеленой красавицы машины -
ворот белой рубашки расстегнут, русые волосы треплет ветер, - он пояснил,
что его ожидает жена, и я едва не рассмеялся в лицо Джотте. Стало быть, он
женат!
- Заходите как-нибудь, - прибавил он, - я покатаю вас на
гидроаэроплане. Пирс А, Норт-Ривер, недалеко от Бэттери.
Мы поблагодарили и обещали скоро появиться, хотя мой разум протестующе
вопил, что ничто на свете не заставит меня даже близко подойти к его
"гидроаэроплану".
В вестибюле мы встретили Арчи, того самого, с которым Джотта болтала на
лекции миссис Израэль. Она между делом познакомила нас, и мы все вместе
отправились в "Чайную комнату". Опять были танцы, с которыми я справлялся
так же хорошо и так же плохо, как и прошлый раз. Но Арчи оказался приятным
и дружелюбным парнем, хорошим спутником, нам было весело вместе, и я сидел
в чайной, покуда - совершенно неожиданно - не почувствовал такой
усталости, что еще немного, и как бы не пришлось кому-нибудь, скорее всего
Джотте, под руку отводить меня в номер. Я простился, поднялся наверх и,
едва успев снять ботинки и наполовину раздеться, рухнул на постель и
провалился в сон - это был длинный...
