Джек Финней. Меж трех времен
сторінка №2
...хотелось задержаться и посмотреть, но Джулия, державшая меняпод руку, протащила нас мимо. Я невольно усмехнулся и чуть дальше
приостановился, поднял сынишку и позволил ему погладить по носу другую,
более благовоспитанную лошадь. Он был в восторге.
Затем мы направились домой. На улицах царила тишина, если не считать
шагов одиноких прохожих и цоканья конских копыт. Погода выдалась приятная,
умеренно холодная. Час-другой назад светила луна, но сейчас ее было что-то
больше не видно. Зато звезд было множество, великая темень с миллионами
светлых точек нависла над городом без небоскребов, и те звезды, что над
самым горизонтом, мерцали беспрепятственно и колюче.
Вилли заснул, сладко навалившись мне на плечо. Вскоре мы добрались до
квадратика зелени под названием Грэмерси-парк и свернули, обходя
центральный сквер. Мы снимали тут целый дом, трехэтажный особняк с
подвалом и мезонином, на противоположной стороне от тети Ады. Джулия была
рада поселиться рядом со своей тетушкой, я тоже. Во-первых, тетя Ада мне
нравилась, во-вторых, она охотно в любое время соглашалась посидеть с
малышом. У дома рядом с нашим стоял возок - лошадь привязана к столбику,
огни не погашены. Я еще подумал, что бы это значило, но тут стукнула
дверь, и из прихожей дома Бостуиков на улицу вырвался луч света. По
ступенькам, надевая на ходу котелок, спустился мужчина с саквояжем в руке,
- несомненно, врач.
- Должно быть, старый мистер Бостуик заболел, - предположил я, и Джулия
подтвердила: да, вчера она гуляла с Вилли и услышала от соседки, что так и
есть.
Старый мистер Бостуик был интересен для меня тем, что родился в 1799
году, в год смерти Джорджа Вашингтона. Выходит, они были современниками -
хотя бы в течение нескольких месяцев или недель.
Мое имя - Саймон Морли, мне за тридцать, как принято говорить в наши
дни, и хоть я и появился на свет в середине двадцатого века, живу я в
давно прошедшем девятнадцатом и женат на молодой женщине, родившейся
задолго до меня и даже до моих родителей. Ибо, согласно доктору
Е.Е.Данцигеру, отставному профессору физики из Гарварда, время подобно
реке. Оно несет нас по извилистому руслу в будущее, а прошлое остается
позади, за изгибами и поворотами. Но если так, решил доктор Данцигер, мы,
вероятно, в состоянии достичь прошлого. И он получил правительственную
субсидию под обещание попытаться доказать это на практике.
Мы привязаны к своему времени, говорил доктор Данцигер, бесчисленными
нитями, бесчисленными вещами, которые и составляют настоящее, -
автомобилями, телевизорами, самолетами, вкусом кока-колы. И бесконечным
количеством мелочей, которые и составляют для каждого из нас "сегодня" и
"сейчас".
Так вот, продолжал он, изучите прошлое в поисках таких же повседневных
деталей. Читайте газеты, журналы, книги определенной эпохи. Одевайтесь и
живите так, как полагалось в ту пору, думайте о том, о чем было принято
думать, почувствуйте себя не "сейчас", а "тогда". Затем найдите место,
неизменное в обоих временах, - "калитку", по определению доктора
Данцигера. Поселитесь в том месте, что существовало и в избранной вами
эпохе, одевайтесь, питайтесь и думайте соответственно - и нити,
привязывающие вас к настоящему, постепенно начнут слабеть. Теперь сотрите
в себе саму память об этих нитях с помощью самогипноза. Пусть в сознании
всплывут и заполнят его знания о времени, которого вы стремитесь достичь.
И тут-то, используя "калитку", существующую в обоих временах, вы сможете -
не наверняка, но вдруг да сможете - очутиться в ином, прошедшем веке.
Нас, кандидатов в путешественники во времени, отбирали и тренировали
самым тщательным образом. И тем не менее большинство из нас потерпело
неудачу. Старались изо всех сил - и не сумели. Мне, одному из очень
немногих, это удалось. Я перенесся назад, в девятнадцатый век, потом
вернулся в двадцатый, сделал отчет и вновь отправился в прошлое, чтобы
остаться там навсегда, жениться на Джулии и прожить с ней весь срок, какой
мне отпустила судьба.
Когда мы добрались до дома, Джулия, как повелось, первой взбежала на
крыльцо, отперла и распахнула дверь, зажгла свет в прихожей. Я передал ей
Вилли - и не мог не передать, потому что наш пес, здоровенный, мохнатый,
черный с белыми подпалинами, принялся танцевать вокруг моих ног, норовя
опрокинуть меня потехи ради. Я выпустил его на улицу, а сам присел на
ступеньку и стал ждать, пока пес не набегается вволю по газонам,
принюхиваясь и проверяя, все ли на месте в его владениях. Славный у нас
пес, и зовут его Пират - это в девятнадцатом веке весьма распространенная
кличка, которая еще никому не приелась. В двадцатом веке большие черные
собаки, боюсь, почти поголовно обречены на кличку Черныш.
Спустя минуту-другую Пират вернулся ко мне и уселся рядом, я потрепал
его за уши, а он принял это с благодарностью, вывалив язык в знак
одобрения. У меня с Пиратом установились дружеские отношения, появились
даже общие привычки, число которых все время росло и росло, но я понял,
что следовать им лучше, если мы с псом остаемся наедине. Джулия, конечно,
умна, сообразительна, и в душевной тонкости ей не откажешь, но однажды
вечером, когда пес пришлепал к нам в гостиную и с его черных губ, как
водится, свисала длинная сосулька слюны, я высказался в том смысле, что
он, чего доброго, заколдованный принц и, стало быть, Джулии надлежит
расцеловать его, дабы освободить от заклятья. Джулия немедленно надула
губы: чувство юмора у нее, увы, оставалось на уровне девятнадцатого
столетия.
Как не вспомнить еще один случай - гораздо раньше, вскоре после
свадьбы! Мы читали в постели, она вдруг громко расхохоталась и не
замедлила показать мне, что ее рассмешило. Я наклонился и прочел шуточку
из тех, какими заполняли пустые места в самом низу колонок. Маленькие
конные омнибусы на Бродвее и Пятой авеню называли порой просто "бусы", а
кое-кто предпочитал словечко "цок-чмок" в подражание стуку копыт и
понуканиям кучера, и шуточка выглядела так: "Как вам кажется, эти бусы мне
идут?" - жеманно спрашивает некая леди. "А зачем нам бусы? - отвечает
галантный кавалер. - Я сам охотно устрою вам отменный цок-чмок..." Тут я
нарочито хмыкнул и затряс головой, притворяясь, что мне тоже смешно. Точно
так же пришлось поступить на спектакле труппы Харригана и Харта, на мой
вкус совершенно кошмарном - ирландский юмор в худшем своем варианте. Но
Джулия смеялась навзрыд, как и все остальные зрители, кроме меня.
Оставалось лишь подыграть им.
- Значит, ты считаешь себя лучшим другом человека, - сказал я Пирату,
который сидел рядом со мной, и он не спорил. ("Лучший друг человека" - в
XIX веке это звучало вполне серьезно, газеты печатали слезливые стихи про
"лучшего друга", хотя Джулия больше не рисковала читать их мне вслух). -
Только сдается мне, - втолковывал я Пирату, а он внимал, словно никогда не
слышал ничего подобного прежде, - что эта дружба - улица с односторонним
движением. На нашу долю - все тяготы. Мы снабжаем вас едой, - уши Пирата,
когда тот услышал магическое слово, встали торчком, - водой и жильем, мы
обогреваем вас, купаем, - уши опустились, - короче, обеспечиваем всем, что
нужно для нормальной, нет, роскошной собачьей жизни. - Я склонился к нему
пониже. - А что ты даешь мне взамен? - Я придвинулся еще ближе. - Где мои
тапочки?! - Он не знал где, но теперь, едва ему представилась такая
возможность, высунул мокрый язык и провел им по моей щеке. - Вот, значит,
как? Собаки в ответ слюнявят лица хозяев? Послушай. - Я обхватил его за
холку и прижал к себе, он попытался высвободиться, но не получилось. - С
чего вы, ребята, взяли, что покрыть лицо слоем слюны - это знак
благодарности? Живете с нами тысячи лет, да так ничему и не выучились...
Я отпустил пса, но он продолжал сидеть, готовый выслушать все, что еще
мне будет угодно сказать. Собаки пытаются понять нас, они хотят понять, а
кошкам это даже на ум не приходит. Я дружески дернул Пирата за хвост, и он
последовал за мной в дом, а оттуда к черному ходу, к своей подстилке.
Наверху в спальне мы с Джулией не торопясь готовились ко сну,
перебрасываясь отдельными репликами, все еще под впечатлением удачного
вечера. В этой комнате мне было хорошо, я любил все наши комнаты, но ее
особенно: застланная ковром, освещенная газом, уставленная до смешного
массивной мебелью - столы с вычурной инкрустацией, шифоньеры, два больших
платяных шкафа, кожаное кресло, исполинская кровать. И тем не менее это
был надежный, спокойный приют.
Над моим правым плечом - теперь мы, как у нас повелось, сидели в
постели, продолжая ленивый разговор, - горело ровное пламя светильника,
прикрытое матовым экранчиком с гравировкой. На мраморном столике у
изголовья лежала "Иллюстрированная газета Лесли", последний номер за 11
января 1887 года. На этой неделе газета напечатала два моих рисунка - мне
было приятно глядеть на них, а Джулия собирала их и хранила. Поверх газеты
лежали мои часы с цепочкой - они приятно тикали, я только что их завел. А
снизу, с улицы, из-за чуть приотворенного окна слышались чьи-то шаги - не
в ботинках, а в сапогах, и не по асфальту, а по брусчатке, шаги не
двадцатого, а девятнадцатого столетия. Шаги приблизились, стали слышней, а
потом замерли вдали. И как всегда, я ощутил легкую дрожь и недоумение:
каким таинственным образом я очутился здесь, прислушиваясь к шагам
невидимого позднего пешехода прошлого века? Кто он? Куда держит путь? К
какой цели? Я никогда этого не узнаю. И как долго суждено ему шагать в
будущее?
Мы сидели, прислонившись к резному деревянному изголовью, нам было
уютно под толстым стеганым одеялом. На мне, как и на Джулии, была ночная
рубашка; от обычая надевать колпак я давно и категорически отказался,
хотя, когда дрова в камине догорают, голова неизбежно мерзнет. Иной раз,
пусть не часто, любого из нас охватывает ощущение счастья. Я суеверен, и в
моем представлении Судьба - лучше уж с уважительной прописной буквы -
некая туманная сущность в небе, но не чересчур далеко: она вслушивается и
вглядывается в жизнь, пребывая в постоянной готовности наказать вас за
чрезмерный оптимизм. И все-таки я ничего не мог с собой поделать, я просто
не знал, чего еще желать, - и тут, как изредка случалось, Джулия угадала,
о чем я думаю, и спросила:
- Ты счастлив, Сай?
- Совсем нет. С чего ты взяла?
- Может, я имею к этому какое-то отношение...
- Ну как тебе сказать... Именно сейчас, дома... Вилли сладко спит у
себя в детской, Пират свернулся на своей подстилке, в газете поместили
целых два моих рисунка, и я с тобой рядом в постели...
- Прекрати! Уже слишком поздно...
- Я счастлив настолько, - я поднял взгляд к потолку, понимая, что
дурачусь, - насколько может быть счастлив тот, кому отказали. Так тебя
устраивает?
- Не намного лучше, чем вообще ничего.
- На большее я не способен. Но почему ты спрашиваешь? Тебя что-нибудь
беспокоит?
- Нет, нет. Только ты опять пел.
- Пел? Что?
- Свои странные песни.
- Господи, а я и не замечал!
- Представь себе. В воскресенье после того, как ты выкупал Вилли, я
укладывала его спать, и вдруг он попытался спеть что-то вроде "Капли дождя
стучат мне по носу"...
- Черт возьми, надо это прекратить! Я не желаю обременять мальчика
знаниями двадцатого века, даже самой малой их каплей! Во всяком случае,
нельзя позволять им закрепиться, а лучше бы обойтись совсем без них. Этот
век - его век, время, в котором ему предстоит вырасти и жить. И я хочу,
чтобы он чувствовал себя непринужденно, как все...
- Не печалься, он скоро забудет эту песенку, да она ему и не повредит.
Я не о нем тревожусь, а о тебе. - Джулия ласково положила руку мне на
запястье. - Ты напеваешь, сам того не замечая, иногда просто мычишь без
слов, но я-то понимаю, что это песни твоего родного века - мелодии такие
странные...
Я поневоле усмехнулся. Образчиком хорошей песни для Джулии - да и для
всех вокруг - была, например, та, ноты которой на днях купила тетя Ада.
Песня называлась "Малютка к ангелам взошла" и была посвящена конечно же
усопшему младенцу, и на кошмарной черно-белой обложке нотной тетради -
ночью я тайком ее выбросил - была нарисована рыдающая женщина. Она
простирала руки к ребеночку, взмывающему ввысь в неземном сиянии.
Постояльцы тети Ады, ее друзья, да и наши, частенько пели такие песни,
сгрудившись возле фисгармонии. Кое-кто усмехался, демонстративно
подчеркивая свой утонченный вкус, но большинство певцов шмыгали носами и
смахивали набежавшую слезу. И это мои-то песни считаются странными?
Но усмехался я, по сути, не только из-за песен. Поселившись в
девятнадцатом веке, я, разумеется, сам стал его частью. Я усвоил, как тут
живут, как думают и чувствуют, во что верят, привычки окружающих стали
моими привычками. И все же... Как человек, избравший для жительства чужую
страну, изучивший ее язык и обычаи, неотличимый от местных жителей, я тем
не менее сохранял в себе какие-то черты, которые навеки останутся
иноземными. Таких особенностей, как чувство юмора и память о песнях,
запавших в душу с раннего детства, изменить нельзя.
- Когда я слышу, как ты напеваешь себе под нос эти песни, - сказала
Джулия, - я знаю, что ты вспоминаешь свое время.
Конец двадцатого столетия, который Джулия видела мельком, испугал ее, и
она невзлюбила все связанное с ним. Да, она желала мне счастья, но счастья
исключительно в своем собственном времени.
- Ну конечно, подчас я его вспоминаю, как же иначе...
- А ты мог бы вернуться туда? Ты не забыл, как это делается?
- Точно не знаю - как-никак прошло пять лет. Участникам Проекта
внушали, что если тебе однажды удалось переместиться в иное время, то ты
сумеешь добиться этого вновь и вновь. Но на самом-то деле я не знаю. Да и
знать не хочу.
- Ты думаешь, это удавалось и другим, кроме тебя?
- Мартин Лестфогель полагал, что да. Он был моим инструктором на
тренировках и однажды показал мне несколько строк в колонке частных
объявлений "Нью-Йорк таймс" за 1891 год. Там говорилось что-то вроде:
"Алиса, дорогая Алиса! Я здесь, но вернуться не в состоянии. Поклонись
городу, академии, библиотеке, Эдди и маме. И помолись за меня". Еще Мартин
говорил, что на кладбище при церкви Троицы есть могильный камень, где
выбито: "Эверетт Брауни. Родился в 1910 году, умер в 1895-м". Мартин
добавил, что люди считают первую дату ошибочной, но такого рода ошибок на
могильных камнях не делают. По мнению Мартина, обе даты верны. Разумеется,
были и другие путешественники во времени, кроме меня, всегда были. Принцип
несложен, и доктор Данцигер не мог оказаться первым, кто до него
додумался. Хотя все равно на деле это удается немногим...
Я и сам отметил, что в последних словах проскочила нотка
самодовольства.
- И тебе никогда не хотелось вернуться? Ну просто... просто нанести
визит своему времени?
- Нет.
- Из-за того, что ты сделал?
Мы обсуждали эту тему по крайней мере десяток раз, но мне было ясно,
что нужно ободрить Джулию. Я кивнул и начал рассказ:
- Шестого февраля 1882 года у нее был день рождения, ей исполнилось
шестнадцать. Словно это было вчера - она стоит в театральном фойе, в новом
зеленом платье. И вот-вот должна встретить человека, за которого потом
выйдет замуж...
- Ты не должен укорять себя, Сай.
- Я и не укоряю. Но не могу не вспоминать об этом. Как я стоял, зная,
что сейчас произойдет, что я должен сделать. И наблюдая за тем, как он
идет к театральному подъезду. Молодой Отто Данцигер - вот сейчас он войдет
в фойе, и его познакомят с ней. Он ведь даже внешне был похож на доктора
Данцигера! Но тут я коварно подхожу к нему с незажженной сигарой и прошу
огонька. Сознательно задерживаю его, пока ее не уводят из фойе в зал. И
они так и не встретились, только и всего. Не встретились, не поженились, и
доктор Данцигер не появился на свет. А без него, само собой, - странно
даже подумать - не возникло никакого Проекта...
Джулия лежала рядом и слушала завороженно, как ребенок знакомую сказку.
Я улыбнулся ей и продолжал:
- А вот о ком я думаю с удовольствием, так это о Рюбе Прайене. И об
Эстергази. Оба живут там, в далеком будущем, но живут совершенно другой
жизнью. Даже не подозревая об иной - как бы лучше выразиться? - об иной
временной последовательности, в которой был этот самый Проект. А доктора
Данцигера я по-своему любил, и он мне доверял. То, что я совершил, сродни
убийству. Так что ни о каких визитах в мою эпоху не может быть и речи.
Попади я туда, что бы я сделал прежде всего? Взял бы телефонную книгу и
стал бы искать абонента по имени Е.Е.Данцигер. Заведомо зная, что такого
нет и быть не может. Потому что я посмел отправиться в прошлое... и
изменить будущее...
Одно из преимуществ жизни в девятнадцатом веке - возможность отказаться
от упорного и болезненного анализа века двадцатого. Повспоминал и хватит!
Я вновь улыбнулся Джулии, которая лежала рядом со мной, широко открыв
глаза, и завершил:
- В общем, я остаюсь здесь. С девушкой, которая вела меня, пришельца из
двадцатого столетия, вверх по лестнице пансиона своей тети Ады. А я
поднимался следом, любуясь ее чудесными ногами в прелестных шерстяных
сине-белых полосатых чулках...
- Надо было не только на чулки смотреть.
- Я и смотрел. Вот сюда.
- Ну будет тебе!
- И сюда...
- Сай, у нас ведь серьезный разговор. И вообще слишком поздно. На
баловство нет времени...
Однако время нашлось.
2
Молодая женщина на миг оторвалась от клавиш компьютера и с любезной
улыбкой пригласила в кабинет следующего пациента. Пациенту, казалось,
вот-вот стукнет сорок, он был лысым, хотя на затылке и по обеим сторонам
головы рыжеватые волосы уцелели. Приемную он пересек решительно, едва ли
не с вызовом, и выяснилось, что он среднего роста, однако мускулист и
широк в плечах.
Врач, не вставая из-за стола, кивком показал на узкую кушетку напротив:
- Садитесь, прошу вас. И подождите ровно одну секунду, дайте
посмотреть, что тут про вас написано...
Врач, на вид лет тридцати пяти, был не в халате, а в зеленой выцветшей
тенниске и сохранил густые светло-каштановые волосы.
"Нет, он не сноб, - одобрительно подумал пациент. - И слава Богу,
никаких поп-кумиров на маечке..."
Пациент сел подчеркнуто прямо, едва касаясь спиной подушки, как бы
намеренно отвергая предложенный ему комфорт, и осмотрелся. Руки его
недвижно лежали на коленях, а на розовощеком лице не отражалось никаких
эмоций. Ему подумалось, что комната больше похожа не на врачебный кабинет,
а на гостиную: маленькие коврики, перекрывающие друг друга, на стене
позади стола висят книжные полки, широкий подоконник завален журналами,
другие стены увешаны фотографиями лодок и яхт под парусами, и все затеняют
деревянные жалюзи, отрезающие комнату от мира. Это ему не понравилось, но
он заставил себя откинуться назад, на подушку, и сбросить напряжение,
сводившее плечи. Его же никто не гнал сюда, он сам так решил, и
недоброжелательство - не лучшее возможное начало.
Человек за столом, бегло пробежав листок с записями, наклонил голову и
одновременно отодвинул от себя бумаги.
- Моя секретарша отметила, что вы предпочитаете не называть своего
имени.
- Ну, это мы еще посмотрим. Сперва скажите мне: вы дипломированный
специалист?
- Но не доктор медицины. Защитил диссертацию по психологии.
- Я всегда полагал, что все рассказанное пациентом врачу остается
строго в секрете. Вы придерживаетесь этого правила?
- Безусловно.
Обдумывая следующий вопрос, пациент глубокомысленно покивал и вдруг
улыбнулся такой теплой, искренней улыбкой, что врач сразу же почувствовал
расположение к нему и желание помочь - но и понял, что случай окажется не
из простых.
- Имя свое, если понадобится, я назову позже, - произнес пациент. -
Дело в том, что я армейский офицер...
- Я так и думал.
- Серьезно?
Реплика прозвучала с вызовом: ну-ка докажи...
- Не хочу представляться Шерлоком Холмсом, но брюки у вас без манжет.
Вязаный одноцветный галстук. Белая рубашка. И вы, войдя, не расстегнули
пиджак. В вас видна подтянутость - на мой взгляд, безусловно армейская.
Если бы на вас был костюм цвета хаки, я бы не колеблясь отдал вам честь.
- Что ж, вы действительно наблюдательны. Коллега-офицер однажды
сострил, что у меня даже на пижаме видны погоны. Мне нравится в армии.
Если я пришел в штатском, то только из-за характера работы, которая мне
сейчас поручена. А что обратился к вам, а не к армейскому ковыряле в
мозгах - ох, простите...
- Ничего страшного. Я тоже иногда так говорю.
- Просто я не хочу официальных протоколов, не хочу, чтобы у меня в
личном деле была запись, что я обращался к...
- К психологу. Я психолог, а не психиатр. И записи останутся у меня,
исключительно у меня. Так что рассказывайте. Вы все равно должны
рассказать мне, с чем пришли, - начало за вами...
- Понимаю. Хорошо. Дней десять назад я занимался своей обычной работой.
Я майор, числюсь в пехоте, но в настоящий момент приписан к Центру военной
истории. Специализируюсь по Первой мировой войне. Провожу целые дни в
Нью-йоркской Публичной библиотеке, в главном здании на углу Сорок второй и
Пятой авеню, и вот однажды...
Передо мной лежала целая кипа книг, я делал заметки. Копировал немецкие
имена и воинские звания - не торопясь, печатными буквами, чтобы не сбиться
в правописании. И вдруг как гром среди ясного неба, - он запнулся,
подбирая слова, - приступ ярости. Самой настоящей ярости, притом
совершенно необъяснимой. Накатила ни с того ни с сего. Ну будто кто-то
подошел ко мне и влепил затрещину. И вот я выкрикнул, - понимаете, в
голос, среди тишины длинных столов, занимающих весь зал, - все повернулись
ко мне, а я орал: "Будь ты проклят! Будь ты проклят во веки вечные!.." И
стал сражаться, бороться со стулом, пытаясь отпихнуть его и подняться на
ноги...
Потом я более или менее пришел в себя. Понял, что стою и что все
пялятся на меня, - должно быть, крик был по-настоящему громкий. Я как
можно быстрее вышел из зала и еще постоял на ступеньках со стороны Пятой
авеню, чтоб остыть. Вся штука в том, что я понятия не имею, в чем был
смысл моих проклятий, даже не догадываюсь, кому они адресованы. Какое-то
время спустя я заставил себя вернуться в зал, выдержать взгляды других
читателей и возобновить работу.
Он замолк, выжидая реакции врача. Но тот лишь сказал:
- Продолжайте.
- На следующий день я туда не ходил. Потом были выходные, так что я не
был в библиотеке, наверно, до понедельника. Снова явился в главный
читальный зал. Обычно-то я бываю там во все дни, когда открыто, включая
субботу, и сижу, не вставая, пока меня не выгонят. Но на этот раз, слава
Богу, решил сделать перерыв и вышел на улицу выпить кофе. Там полно
разносчиков с тележками, предлагающих кофе и всякую ерунду...
- Знаю.
- Кофе, конечно, скверный. Но все же лучше, чем ничего. Я дал себе
десять минут по часам - первый перерыв перед полуднем, второй в середине
дня, чтобы по-быстрому перекусить. Я согласен даже на самый паршивый кофе,
потому что не курю. Раньше курил, но бросил. Это было...
- Ближе к делу.
- Хорошо. На меня накатило опять. Ужасный гнев. Внезапный, ни с того ни
с сего. Настоящий приступ. Лицо вспыхнуло, воротник сдавил горло. Вспышка
страстей без малейшего повода. И я опять заорал что-то вроде: "Ты, сукин
сын! Сволочь! Ты это натворил, ты, и никто другой!.." Рядом стояла женщина
- на ступеньках у входа всегда полно народу. Я просто сбежал вниз, швырнул
чашку вместе с кофе в ближайшую урну и помчался прочь к чертовой матери.
Чуть погодя обернулся, и представьте себе, - тут он вновь улыбнулся, - она
стояла на том же месте и даже не глядела в мою сторону. Для нее я был
очередной нью-йоркский псих, и только. Но ярость меня не покинула. Я шел и
шел, быстрее и быстрее, шел на север, но хоть убейте - не знаю куда. И
если б он подвернулся мне и я бы схватил его за глотку, то уж ни за что бы
не выпустил.
- Кого схватили бы, кого? Отвечайте не задумываясь!
Пациент грустно покачал головой:
- Не знаю. Поверьте, не знаю. Однако гнев долго не отпускал меня и даже
усиливался. В конце концов он все-таки ослаб, но в библиотеку я не
вернулся. В тот день по крайней мере. И приперся домой неприлично рано - в
первый раз за многие годы. У меня квартирка в районе Ист-Виллидж - она мне
была бы не по карману, если бы за нее не платила армия. Мне вообще
хотелось бы жить в Вашингтоне. Вот, пожалуй, и все. Я не понимаю, что со
мной происходит. А вы?
- Пока еще нет.
- Вы, по-видимому, полагаете, что я приду снова, и не раз?
- В течение какого-то времени - да, наверное. - Врач поднял отложенный
было листок, полученный от секретаря. - Сперва дополним эти записи. Вы
женаты?
- Нет.
- И никогда не были женаты?
- Нет.
- Ну что ж... - Он сделал пометку на листке. - Сколько же вам лет -
тридцать семь, тридцать восемь?
- Тридцать девять, и если вы хотите спросить, как случилось, что мне
под сорок, а я никогда не был женат, ответ будет прост: у меня не хватало
времени. Женщины мне нравятся, и даже очень. Я имею в виду - нравятся
сексуально, такими, каковы они есть. Женщины душевно тоньше, а то и лучше
мужчин, с несколькими из них я, без преувеличения, дружу, и когда я
расставался с женщинами, мы, как правило, сохраняли дружеские отношения. Я
не отказываюсь от женщин и надеюсь впредь продолжать в том же духе.
Надеюсь, это исчерпывающий ответ на ваш вопрос. А соль в том, что больше
всего - больше, чем женщин и мужчин, кошек и собак, - я люблю работу.
Жизнь - это труд, а труд - это жизнь, таково мое мнение. Именно труд
держит нас в живых, а размножение нужно лишь для того, чтобы так же
продолжалось и дальше. Нет, я признаю развлечения, у меня есть интересы и
помимо работы. Я хожу в кино, могу выпить, навестить друзей мужского и
женского пола, я делаю все, что делают все нормальные люди. Но это только
в качестве отдыха, а по большому счету мне нужна работа, и только работа.
Часто по шестнадцать часов в сутки и, если надо, много дней подряд. А
потребуется - буду работать и по двадцать часов. Так что жениться у меня
не было ни малейшей возможности.
- Ну-ну... Вы меня об этом не спрашивали, да и пришли ко мне по другому
поводу. Но ведь подумайте, впереди лежат и иные годы, непохожие на те, что
вы уже прожили...
- Думал. Я стану стар и одинок и всякое такое. Но пока что меня
занимает только настоящее. И я не намерен что-либо менять. Нет ничего
важнее, чем тот факт, что у меня есть обязанности, и их надо выполнять. Я
безжалостный сукин сын, док, - это не шутка. Я безжалостен ко всем, в том
числе и к самому себе.
- Что ж, пока достаточно...
Врач встал, пациент последовал его примеру. Умения завершать прием
врачу было не занимать: он первым направился к двери, распахнул ее и стал
ждать почти неизбежного финального вопроса или - случалось и такое -
откровения, которое пациент оттягивал до последней минуты. На сей раз это
оказался вопрос:
- У вас есть хоть какая-то догадка, что со мной происходит?
- Нет. Да вы и не хотите догадок, вы хотите ясности.
- О'кей, доктор. Называть вас "доктор" или как-нибудь еще?
- Меня зовут Пол. Зовите меня Пол.
- А меня зовут Прайен, Рюбен Прайен. Зовите меня Рюб.
- О'кей, Рюб. Запишитесь на следующий прием у секретарши. Скоро
увидимся.
Он ошибся: Рюб Прайен больше не приходил.
3
Четыре дня спустя он чуть было не собрался вновь на прием и в пятницу
даже направился по Пятой авеню в сторону Шестьдесят второй улицы, где
находился кабинет психолога. Ради тренировки Рюб Прайен предпочитал ходить
по городу пешком. Сегодня он надел тщательно отутюженный оливковый
габардиновый костюм и рыженькую кепку, повязал на неизменную белую рубашку
гладкий бордовый галстук. Было солнечно и прохладно, и, прошагав
девятнадцать кварталов, обгоняя других пешеходов, он с радостью отметил,
что ни капельки не вспотел. Это, вне сомнения, означало, что он в хорошей
форме.
Плечи, локти, ноги двигались мерно и легко, без напряжения, воздух
овевал лицо, а мозг отдыхал, обходясь почти без мыслей. Но когда Рюб
миновал еще два десятка кварталов, на пересечении с Пятьдесят девятой
улицей, только-только он глянул с симпатией на отель "Плаза" и собирался
было следовать дальше вдоль Центрального парка, в душе шевельнулось...
что? Предчувствие? Беспокойство? Необъяснимое чувство нарастало с каждой
секундой, а потом - новый приступ. Желудок сжался в комок, комок мгновенно
отвердел, и Рюб даже повертел головой в страхе, что вот-вот завопит,
начнет ругаться, утратит контроль над собой. И у Шестьдесят второй улицы,
не удостоив вниманием дом, куда держал путь, он вдруг повернул в парк и
пересек его наискось к Семьдесят второй. Теперь он спешил, заливался
потом, он был рассержен, испуган, но его заедало любопытство: что же это
значит? На запад и вновь на север, квартал за кварталом...
Наконец ноги принесли его в район заброшенных, обветшавших фабрик и
мастерских. На узких улочках впритык друг к другу теснились машины,
поставленные правыми колесами на тротуар. Сам тротуар был захламлен
бумагой, пластиком, обрывками газет, мятыми стаканчиками и банками,
коробками, бутылками, битым стеклом. "Баз Баннистер, световые рекламы" -
оповещала вывеска из неоновых трубок, но они не горели; здание когда-то
было оштукатуренным, а сейчас стало просто грязно-белым. В окнах
громоздились штабеля непривлекательных картонных ящиков. Дальше шли
"Братья Фиоре, новинки оптом": на дверях висел тяжелый замок, а в подъезде
валялся рваный ботинок. Вокруг не было ни души. А Рюб все шел, торопился,
уверенно поворачивал на перекрестках, стремился куда-то... Куда?
Потом чувство направления внезапно истощилось. Он застыл на тротуаре,
как пес, утерявший след. Сделал еще несколько шагов наудачу. Опять замер,
осматриваясь, выискивая признаки чего-нибудь знакомого и ничего не находя.
Пошел вперед, рассчитывая хотя бы обнаружить табличку с названием улицы. И
неожиданно, как удар, вновь появилось чувство цели. Рюб развернулся на сто
восемьдесят градусов, вернулся на квартал назад, повернул на запад и
замер. Вот оно!
- Вот оно! - повторял он про себя. - Вот оно... - Оно - что?
Шестиэтажное здание из красного кирпича - глухие стены без окон, лишь в
дальнем углу, на уровне улицы, застекленная контора. Выглядит вроде бы
так, как надо. Крыша плоская, над ней возвышается деревянный конус
старенькой водонапорной башни. Так, именно так. А чуть пониже крыши -
полоса выцветшей краски: "Братья Бийки, перевозки и хранение грузов,
555-8811". Да, именно так. Поясняющая реклама в рамке: "Междугородные и
местные перевозки. Складские работы и хранение грузов. Подряды по всем
объединенным грузовым автолиниям". У железных ворот, прорезающих боковую
стену, стоял зеленый грузовой фургон с золотистыми буквами "Бийки" на
борту. Никаких сомнений - это и есть цель, что бы она ни значила, и Рюб
Прайен зашагал вдоль занимающего целый квартал здания к двери, которая
должна была там быть.
Дверь оказалась на месте. В самом конце фасада. Обычная, ничем не
примечательная дверь, побитая непогодой, - серая краска там и сям
отслаивалась узкими ленточками. Он постучал. Послышались шаги, дверь
отворилась, и на пороге вырос тот, кого Рюб внутренне ожидал увидеть -
молодой человек в белой спецовке. Его имя было вышито красными нитками над
нагрудным карманом.
- Привет, - сказал он. - Заходите...
Молодой человек отступил вглубь, Рюб вошел следом. Спецовка была
фирменная, на спине ее красовалась надпись полукругом: "Братья Бийки,
перевозчики". Чуть осмотревшись, Рюб притворил за собой дверь. Он
определенно узнал эту комнатку с обшарпанным дубовым столом, за который
молодой человек и уселся, - надпись над кармашком утверждала, что этого
парня зовут Дейв. Узнал Рюб и простой деревянный стул подле стола, который
Дейв предложил посетителю. Узнал фотографии на стенах, где были
запечатлены шоферы и грузчики возле своих грузовиков, - фотографии были
снабжены подписью "Наша команда". Иные из грузовиков казались прямо
допотопными - кабины без крыш и без ветровых стекол, огромные рулевые
колеса торчат вертикально вверх. Даты съемок, выписанные белым, - самые
разные: 1935, 1938, 1912, 1919...
- Чем могу вам помочь?
Не садясь, но ухватившись за спинку стула, Рюб проговорил:
- Вы меня не знаете? Не узнаете?
- Извините, не припомню, - последовал вежливый ответ.
- А ведь я бывал здесь раньше, уверен, что бывал. - Дейв по-прежнему
отрицательно качал головой, и пришлось срочно что-то выдумывать. - Мм... У
меня небольшой бизнес, и мне надо бы отдать кое-какое барахло на хранение.
Могу я осмотреть помещения?
- Безусловно.
Дейв поднялся, подошел к внутренней серой двери, обшитой металлом,
отворил и придержал ее, пропуская Рюба вперед. Они очутились в коротком
коридорчике с бетонным полом, под резким светом одной-единственной мощной
лампы. Дейв нажал на кнопку лифта, сверху донесся лязг, затем ровный гул
спускающейся кабины, а Рюб изо всех сил пытался казаться бесстрастным - но
до чего же все здесь было знакомо, вплоть до царапин на зеленой
эмалированной дверце! И тем не менее - чего ему ждать, что он увидит?
Они поднялись на самый верхний этаж; едва лифт остановился, Рюб
рванулся наружу и тут же встал как вкопанный - Дейв едва уклонился от
столкновения. Перед ними открылся проход шириной с небольшую улицу, такой
длинный, что казалось, стены вдали смыкаются. Потолочные лампы под сетками
светили скупо, но было видно, что деревянные половицы исцарапаны колесами
грузовых тележек. По бокам проход замыкали бессчетные ряды клеток -
проволочные, на деревянных рамах, пронумерованные, как дома на улице, и
каждая с висячим замком. Рюб опять, опустив плечи, рванулся вперед, как
разъяренный бык, и завертел головой по сторонам: в ближайшей клетке -
домашняя мебель, стулья вверх ножками на столах; следующая клетка завалена
кипами картин, каждая кипа высотой по грудь, дальше опять мебель... Не в
состоянии дольше бороться со вскипающей яростью, он выкрикнул:
- Что это? Черт побери, что это такое?
Дейв ответил без всякого выражения, хоть и не сразу:
- Складские помещения. А вы чего ждали? Это же фирма по перевозкам и
хранению, не так ли?
- А что у вас еще... что на других этажах?
- Три похожи на этот. А ниже - склады временного хранения, где грузы
для дальних перевозок комплектуются по направлениям. Вы же уверяли, что
бывали здесь раньше?..
Однако Рюб уже кинулся назад к лифту. На улице он двинулся быстрым
шагом на восток, на Шестой авеню нашел такси, распахнул дверцу и собрался
было сказать: "В библиотеку на Пятой", - но вместо этого назвал свой
домашний адрес. Минутой позже, откинувшись на сиденье и обдумывая, что он
увидел и чего не увидел, Рюб ни с того ни с сего пробормотал:
- Оскар... - Помолчав, намеренно повторил имя снова: - Оскар...
Он думал, что вслед за именем всплывет и фамилия, но эта надежда не
оправдалась. Рюб выругался про себя и принялся просто смотреть в окно.
Вечером, когда габардиновый костюм давно отправился в шкаф, Рюб уселся
лицом к окну на единственный в меблированной квартире приличный стул. Рюб
был босиком, в одной нижней рубашке без рукавов и в выцветших синих
пижамных штанах. На коленях лежала дощечка с чистым листком бумаги и
пришпиленной к нему ручкой. Рюб ничего не читал, ни к чему не
прислушивался и ни на что особо не смотрел, ни о чем особо не думал - он
просто сидел. Уличный фонарь отбрасывал на потолок слабые оранжевые
отсветы. Время от времени Рюб прихлебывал из стаканчика виски с содовой,
смотрел за окно и ждал, ждал... Сильные кисти рук, мощные бицепсы томились
в бездействии. Но утром, едва зазвенит будильник, он первым делом бросится
на пол и начнет отжиматься.
Наконец он произнес:
- Дан... - Еще подождал, сосредотачиваясь. Что же дальше? - Дан...
форт? Дан... бери? - Потряс головой, урезонил себя: - Не форсируй
события...
И вновь намеренно расслабил как мозг, так и зрение. Вывел на листке
печатными буквами имя: "Оскар". Ниже пририсовал три буквы: "Дан", украсил
их завитушками, оттенил маркером, вновь откинулся на стуле и уставился в
окно. Отхлебнул из стаканчика, вновь поставил его на подоконник. Сделал
еще одну попытку вспомнить:
- Дан... иэль? Дан... сер? Данбабах? Данбрехун? Дансвистун? Ладно,
оставь его в покое...
Небо над крышами домов на противоположной стороне улицы стало, как он
заметил, действительно небом - не сероватой дымной завесой, а черно-синей
бездной с яркими редкими звездами. В окне напротив зажегся свет, потом
погас. Рюб встал и принялся бродить по всем трем комнатам, напевая, по
обыкновению, какую-то старую песенку, некогда безумно популярную, теперь
хорошо и прочно забытую: "Дайте мне новую комнату, синюю - сменяю на две
других..." Вне сомнения, он, Рюб Прайен, одинокий человек - ну и что?..
Оскар Россоф!
Стремительно перейдя в гостиную, он бросился к столику, который при
случае использовал как письменный, и снял с длинной некрашеной сосновой
полки, прибитой собственноручно, телефонную книгу Манхэттена. Россоф,
Майкл С. ... Натан А. ... Николас... О.В. ... Олив М. ... Омин... Оскар!
Он набрал номер. На третьем звонке отозвался мужчина:
- Алло!
- Мистер Россоф? Оскар Россоф?
- Я самый.
- Меня зовут Прайен, Рюбен Прайен. По буквам: П-Р-А-Й-Е-Н. Я майор
американской армии и беспокою вас потому, что у меня был некогда
сослуживец по имени Оскар Россоф. Здесь, в Нью-Йорке. Вот я и подумал, не
вы ли это. Вы меня помните? Помните Рюба Прайена?
- Н-нет, - протянул в ответ собеседник. Отрицание было вежливым,
неохотным, и он тут же добавил: - В сущности, я не вполне уверен. Прайен,
Рюбен Прайен... Звучит как будто знакомо. - Собственная осторожность его
позабавила, и он рассмеялся. - Может быть все-таки, что я вас знаю.
Напомните какие-нибудь детали.
Однако Рюб мало чем мог помочь: для него самого картина была более чем
расплывчатой.
- Ну, Оскару Россофу, которого я знал, было, пожалуй, за тридцать.
Немного за тридцать... тогда, несколько лет назад. - И вдруг припомнилось
еще кое-что: - У него были темные волосы и стриженые усы.
- Что вам сказать? Сейчас я усов не ношу, но раньше носил. Регулярно
подстригать их - такая морока... Да, у меня темные волосы, и мне сейчас
тридцать семь. Рюб Прайен, Рюб Прайен... Так и кажется, что вот-вот
вспомню. Где это было?
Слова пришли сами собой:
- Мы оба были участниками Проекта.
Только Рюб, хоть убей, не мог бы объяснить, что именно он имел в виду.
Тон собеседника мгновенно стал ледяным.
- Какого проекта? Слушайте, что это значит? Вы уже второй, кто звонит
мне по поводу какого-то проекта...
- Второй?! А кто был первым?
- Сначала я хотел бы понять, что происходит.
- Пожалуйста, мистер Россоф, умоляю! Мне совершенно необходимо знать,
кто был первым!
Россоф поколебался и все же ответил нехотя:
- Он сказал, что его фамилия Макнотон. Джон Макнотон. Из Уинфилда, штат
Вермонт.
- Большое, большое вам спасибо, - торопливо откликнулся Рюб. - Не стану
вас больше задерживать, извините за беспокойство...
Он нажал на рычаг. Чуть помедлив, опять взялся за трубку, вызвал
справочную, узнал код Вермонта, соединился со справочной штата. И услышал:
- К сожалению, абонент Джон Макнотон у нас не значится...
Словно справочная могла увидеть его и словно он предугадывал, что ответ
будет именно таков, Рюб кивнул и, вновь потянувшись к телефонной книге,
стал искать страницу, где перечислены агентства по прокату автомашин.
4
На следующее утро, в начале десятого, он свернул с автострады на
боковую асфальтированную дорогу. Еще десять миль, и еще поворот - на
дорогу совсем узенькую, извилистую, обросшую с обеих сторон сорняками,
некогда мощеную, а теперь выщербленную, местами очень основательно, -
покрытие отсутствовало целыми глыбами. На то, чтоб одолеть последние
одиннадцать миль, ушло больше получаса. И наконец очередной поворот вывел
прямо на Мейн-стрит - главную улицу города Уинфилда, штат Вермонт.
Рюб медленно проехал первый квартал, пригнув голову к рулю, чтобы
ориентироваться получше, потом свернул на стоянку. Вышел из машины,
нащупывая в кармане мелочь для счетчика, но все до одного указатели
оказались в положении "занято", хотя на стоянке больше никого не было, да
и впереди на три квартала он заметил лишь два пикапа. "Ну и черт с ним, -
подумал он, - скорее всего, здесь не окупается даже сбор выручки..."
Он вышел на улицу и осмотрелся: во всю длину Мейн-стрит, на протяжении
всех пяти кварталов, никакого движения и ни единой души. Безмолвный
тротуар под утренним солнышком - лишь его собственная короткая тень
пересекает бетон до бровки мостовой; направляясь к центру, он не слышал
ничего, кроме звука своих шагов.
Наконец неподалеку впереди появился человек в джинсах, клетчатой
рубашке и старомодной фуражечке с козырьком - он вынырнул из какой-то
лавчонки и забрался в красный пикап на толстенных шинах. Молодой,
плечистый, но уже отяжелевший, толстобрюхий, с висячими усами на
мексиканский манер. С грохотом хлопнул дверцей, звук несколько раз эхом
отразился от противоположных стен улицы - и опять тишина, пока
толстобрюхий не завел мотор и не уехал.
Рюб миновал магазин мужской одежды - вывеска уверяла, что здесь
продается именно одежда, хоть одна из двух витрин была заполнена рабочими
ботинками и сапогами на застежках и без. Затем шли два бара - заглянуть
внутрь не удалось: бары оказались закрыты. Потом лавочка, где в витрине
лежала фанера, лежала так давно, что внешний слой вздулся мелкими
пузырями. Большинство строений были двух-, изредка трехэтажными; в окнах
верхних этажей попадались вывески: врач, адвокат, хиромант. Угловые дома
отличались от остальных домов улицы закругленными, нависающими над
тротуаром эркерами, и каждый эркер имел крутую конусную крышу.
На перекрестках Рюб заглядывал в боковые улочки и всякий раз убеждался,
что там нет ничего, кроме стареньких деревянных домишек. Некоторые
крылечки были когда-то затейливо украшены, но украшения обломились и
сохранились лишь частично. Все домики до единого давно не знали свежей
краски - правда, кое-кто из владельцев обшил стены серенькой или зеленой
дранкой. Попался и дом, где окна завесили одеялами - одно шерстяное,
другое - вылинявшее лоскутное. Лужаек возле домов не было и в помине,
только проплешины, где росли сорняки и виднелись пятна зимней грязи со
следами колес. Иногда на этих "лужайках" попадались брошенные как попало
машины. Впрочем, кое-где сохранились подъездные дорожки, грунтовые или
гаревые. Все машины были старые, большие, американского производства и все
- выцветшие, щербатые, а то и покореженные. Правда, на Мейн-стрит двумя
колесами на тротуаре стоял еще один пикап. Издали было заметно, что это
единственная новая машина на весь Уинфилд.
Рюб увидел два крошечных кинотеатрика - афиш нет, стекла выбиты, у
входа крупными буквами: "Закрыто". На следующем углу - бакалейная лавка:
дверь распахнута, и у самого входа витрина с десятками сортов виски,
джина, водки и бренди. Все в мелкой расфасовке по полпинты, и витрина
заперта на висячий замок. Рюб, войдя, обратился к пожилому продавцу:
- У вас есть справочник с адресами жителей?
Продавец затряс головой, глаза его смеялись:
- Такого вообще не существует.
- Ну а ратуша здесь есть?
- И ратуши нет. Была, да прикрыли. Мы и городом-то больше не считаемся,
просто поселок. А кого вы ищете, приятель?
- Джона Макнотона.
Продавец опять покачал головой, решительно и удрученно:
- Нет тут никакого Макнотона.
Вернувшись на перекресток, Рюб вновь осмотрелся. Неподалеку от него
находился небольшой сквер. Тротуары в городишке когда-то были выложены
брусчаткой, но за ней давным-давно никто не следил, и многие камни
вспучились по зиме, а иные просто выпали. Площадь вокруг сквера была
когда-то заасфальтирована, однако асфальт пошел трещинами, обнажая грязные
проплешины, и в память о находившейся здесь когда-то стоянке кое-где
сохранились следы белых разметочных линий.
Что же теперь? Кофе, конечно кофе! Еще через несколько шагов -
заведение под вывеской "Ларрисплейс". Рюб подошел к дверям, понял, что
открыто. Владелец в переднике стоял за стойкой, и в заведении был
один-единственный посетитель. Рюб взгромоздился на табурет, заказал кофе,
мельком глянул на него, а тот вдруг уставился на Рюба, как на привидение:
- Майор!.. Майор Прайен!.. Господи Боже мой... Как поживаете?
- Спасибо, Джон, все хорошо, - ответил Рюб, не задумываясь, и тем не
менее усомнился: а знаком ли он с этим человеком?
Тот понял и произнес с улыбкой:
- Не вполне уверены, кто я такой, да, майор? - Человек был крупный,
широкоплечий, лет сорока, в потрепанном коричневом пиджаке поверх серой
фланелевой рубашки. Теперь он подвинул вдоль стойки свою чашку и пересел
на табурет рядом с Рюбом. - Ну присмотритесь, присмотритесь
внимательнее...
Лицо какое-то старомодное, подумал Рюб, худое, словно высохшее, и очень
обветренное. Так и должны были выглядеть коренные американцы, и прическа
под стать - никаких вам завивок, никаких бакенбардов, острижен коротко,
особенно с боков, чтобы не вспоминать о волосах чаще чем раз в месяц.
- Вы похожи на ветерана Первой мировой...
- Сам себе кажусь таким иногда. Ну и что? Узнаете меня?
- Не знаю. Может быть. Только вы смотритесь как провинциал, а я из
Нью-Йорка. Вы местный?
- Это как взглянуть. При случае - в определенных пределах, конечно, - я
не прочь притвориться деревенским недотепой. Но, в сущности, по натуре я
действительно провинциал. Прическа - не притворство, я такой и есть.
- Но при всем при том вы еще и умны.
- Пожалуй, да. Только ничего не изменилось бы, будь я глуп как пробка.
Это не играло бы никакой роли - я все равно жил бы так же или почти так
же, как живу. Я простой человек, мне нравится жить просто, и в общем-то
мне нет нужды быть умным. Если хотите, это растрата сил. Конечно, какая-то
смекалка нужна и для того, чтобы оставаться простым и не испытывать
разочарования. Но я остался бы таким, как есть, даже родись я полным
тупицей. Вы меня понимаете?
- Не вполне. Может, я сам туповат.
- Какие у вас увлечения, майор? Какие виды спорта вы любите?
- Ну, видите ли, Джон, я люблю, чтобы все выходило по-моему. И трачу на
это времени и сил больше, чем другие. И не люблю, когда меня водят за нос.
Так что выкладывайте все напрямую. Может, я вас и знаю, но память
подводит. Поворошите ее.
- Помните Кей Вич? Такую тоненькую, темноволосую? - Рюб отрицательно
покачал головой. - Сотрудница Проекта. Я звонил ей. Живет в Вайоминге, но
не помнит ни меня, ни сам Проект. Ну а как насчет Нейта Демпстера?
Выглядит лет на тридцать, лысый, носит очки... - Рюб опять покачал
головой. - Тоже был участником Проекта и тоже ничего не помнит. А Оскар
Россоф - это имя вам знакомо?
- Оскар - да. Я говорил с ним по телефону, он и рассказал мне о вас. И
назвал ваше имя.
- Вот как? - Макнотон улыбнулся. - Оскар был не очень доволен моим
звонком. Не мог меня толком вспомнить. И Проект вспомнить не мог. Почти
вспомнил - и все-таки нет. Даже рассердился, когда я стал наседать на него
насчет Проекта...
- Проект, проект, да еще вроде как с прописной буквы... Что это, к
чертовой матери, за проект?
- Ну так и быть. - Макнотон пригубил кофе, поморщился, опустил чашку. -
Никак невозможно привыкнуть к этой бурде!.. Представьте себе, майор
Прайен, большое здание, размером с целый квартал. Здание кирпичное, без
окон. Надпись по фасаду: "Братья Бийки, перевозки и хранение грузов", и
номер телефона - что-то в этом духе. Но это одна видимость - внутри здание
выпотрошено. Этажей, кроме самого верхнего, вообще не осталось. На верхнем
этаже - кабинеты, а ниже - одни стены, пустое пространство. А внизу...
- "Большая арена"!..
- Именно! Вы делаете успехи. Внизу, на "Большой арене", нечто похожее
на декорации в киностудии. Участки разделены стенами. Индейский вигвам и
кусочек прерий, и стены разрисованы так, чтобы прерии выглядели
бескрайними. На другом участке - траншеи, как во времена Первой мировой
войны, а перед ними - нейтральная полоса, обнесенная колючей проволокой.
На третьем участке - настоящий дом. Точная копия дома здесь, в Уинфилде, в
том виде, каким он был в двадцатые годы. И в доме живет человек - это я...
Он замолчал и смотрел на Рюба, посмеиваясь. Тот поторопил:
- Ну же, ну! Я весь внимание...
- В вигваме - настоящие индейцы племени кроу. Правда, сперва их
пришлось учить родному языку. Ребята в траншеях одеты в форму 1917 года.
Понимаете, все мы должны были почувствовать, как оно было на самом деле.
Почувствовать прежде, чем нас перебросят на реальное место действия.
Индейцев - в нетронутую прерию. А солдат - во Францию, в восстановленные
траншеи Первой мировой. Потому что, майор, Проект заключался в том, чтобы
найти способ отправиться в прошлое.
Он опять умолк в ожидании хоть какой-то реакции. Майор пристально
смотрел на собеседника, однако без всякого выражения. Макнотон улыбнулся,
наклонился поближе.
- Ведь это вы, майор, были первым, кто рассказал мне обо всем этом в
день, когда я согласился присоединиться к Проекту. Мы стояли на мостках
над "Большой ареной" - по этим мосткам можно было пройти в любой конец и
увидеть, что делается внизу, на любом из участков. А на потолке над нами -
множество прожекторов и всяких машин, способных имитировать день и ночь,
солнечную и облачную погоду, дождь - да все, что угодно. Машины
контролируют температуру - на одном участке зима, на другом жарища. Мы с
вами стоим и смотрим вниз, я еще совсе...