Роберт Хайнлайн. Чужак в чужой стране
страница №13
...ваться за руку), и мог понять, что этого не любят другие.Прикосновения он терпел только от братьев. Джилл боялась, что это может
привести к гомосексуальным связям. Она объяснила Майку, что такое
гомосексуализм, (Майк читал, но не понял) и как от него уберечься. Майк
был "красавчик", и к нему вполне могли пристать. По совету Джилл он придал
своим чертам больше мужественности, но она не была уверена, что Майк
отверг бы домогательства, скажем, Дюка, если бы тот имел слабость к
мужчинам. К счастью, все мужчины-братья Майка были вполне мужчинами, а
женщины - вполне женщинами. Джилл подозревала, что Майк усмотрел бы "зло"
в человеке с гомосексуальными наклонностями, и не предложил бы ему (или
ей) воду.
Майк не мог понять, почему Джилл нравится, когда на нее смотрят. Их
мнения на этот счет совпадали в тот недолгий период, когда они работали в
цирке, и Джилл стала равнодушной к взглядам. Джилл поняла, что в цирке
зародилось ее теперешнее самосознание: уже тогда она была не совсем
равнодушна к мужским взглядам. Под влиянием Человека с Марса она утратила
остаток ханжества, который из нее не вытравила профессия медицинской
сестры. И только до конца утратив ханжество, Джилл поняла, что оно у нее
было. Она, наконец, смогла признать, что так же бесстыдна, как кошка на
солнцепеке, и попыталась объяснить это Майку, используя понятия
нарциссизма и визионизма.
- Понимаешь, Майк, я балдею, когда на меня смотрят мужчины... хоть
один, хоть много. Я вникла, зачем Дюку сексуальные картинки. Это не
значит, что я хочу лечь в постель с моими зрителями, или что Дюк ляжет в
постель со своими фотографиями. Но когда на меня смотрят и говорят (или
думают), что я желанна, мне становится как-то тепло. - Она нахмурилась. -
Надо сфотографироваться понеприличнее и отослать фотографию Дюку, чтобы он
понял - я уже не считаю его увлечение постыдной слабостью.
- Хорошо, поищем фотографа.
- Нет, - покачала головой Джилл, - лучше не надо. Я просто извинюсь
перед Дюком. Он никогда не имел на меня видов, и я не хочу, чтобы меня
неправильно поняли.
- Как? Ты не хочешь Дюка?
Джилл забыла, что Дюк ей брат по воде.
- Гм... Я об этом как-то не думала. По старой привычке боялась тебе
изменить. Нет, я не отвергну Дюка, если что... и мне будет хорошо с ним.
Что ты на это скажешь?
- Это правильно, - серьезно сказал марсианин.
- Мой галантный марсианин, земные женщины любят, чтобы их хоть
чуточку ревновали, но я боюсь, что ты никогда не вникнешь в ревность.
Милый, а что будет, если кто-то из зрителей начнет ко мне приставать?
- Боюсь, что его не досчитаются.
- С одной стороны это правильно. Но с другой, ты обещал мне не делать
подобных штучек без крайней нужды. Если ты услышишь, что я кричу или
почувствуешь, что я боюсь, тогда действуй. Но я строила мужчинам глазки
еще тогда, когда ты был на Марсе, и могу тебя уверить, что в девяти
случаях из десяти, если женщину изнасиловали, в этом большая часть ее
вины. Поэтому не торопись.
- Я запомню это. А фотографию Дюку все-таки стоит отослать.
- Зачем, милый? Если я захочу пристать к Дюку - тем более, что ты
разрешаешь, - я просто обниму его за плечи и скажу: "Дюк, ты не против?".
Мне бы не хотелось поступать, как те глупые женщины, которые тебе писали.
Но если ты хочешь, я сфотографируюсь и отошлю карточку Дюку.
Майк нахмурился.
- Если ты хочешь отослать Дюку неприличную фотографию, отсылай. Не
хочешь - не отсылай, я не могу тебя принуждать. Я просто хотел посмотреть,
как делают неприличные фотографии. И что такое неприличная фотография?
Майка смущала как сама коллекция Дюка, так и перемена отношения к ней
Джилл. Бледное марсианское подобие бурной человеческой сексуальности не
давало ему возможности вникнуть в нарциссизм и визионизм, в скромность и
бесстыдство.
- Неприличная или приличная - зависит от того, кто на эту фотографию
смотрит. Если я преодолела предрассудок, мне это уже не кажется
неприличным. Трудно объяснить словами, что это такое. Я лучше покажу.
Закрой, пожалуйста, окна.
Шторы опустились.
- Отлично. Вот такая поза немножко неприлична, и не всякая девушка
так станет. Эта - чуть более неприличная, и на нее решатся единицы. Эта -
уже наверняка неприличная... эта - еще хуже... а эта - уж такая
неприличная, что я не согласилась бы так позировать с открытым лицом,
разве только по твоей просьбе.
- Зачем смотреть, если закрыто лицо?
- Спроси у Дюка, он объяснит.
- Я не вижу здесь ни хорошего, ни плохого, - он добавил марсианское
слово, обозначающее нулевое состояние.
Поскольку Майку не все было понятно, разговор пришлось продолжить
по-марсиански. Где это было возможно, Джилл и Майк пользовались
марсианским языком, в котором очень тонко определены и разграничены
эмоции. Вечером Майк пошел смотреть выступление Джилл. Она вышла на сцену,
улыбаясь всему залу, и особо - Майку. Джилл обнаружила, что присутствие
Майка в зале усиливает радостное чувство: ей казалось, что она светится в
темноте.
Когда девушки образовали на сцене живую картину, Джилл оказывалась в
нескольких шагах от Майка. (Уже на четвертый день директор сделал ее
примадонной, сказав: "Я не знаю в чем тут дело, малышка. У нас есть
девушки и пофигуристей, но в тебе есть нечто, на что клюют посетители").
Джилл медленно обратилась к Майку:
- ("Что-нибудь чувствуешь?")
- ("Вникаю, но не во всей полноте").
- ("Посмотри туда, куда смотрю я. На того коротышку. Он дрожит, он
жаждет меня").
- ("Я вникаю в его жажду").
- ("Ты его видишь?")
Джилл уставилась посетителю в глаза, чтобы одновременно усилить его
интерес и позволить Майку видеть ее глазами Джилл уже неплохо думала
по-марсиански, и они с Майком стали настолько близки, что могли одалживать
друг другу глаза, как это заведено на Марсе. Майк свободно пользовался
глазами Джилл, она же могла смотреть его глазами только с его помощью.
- ("Мы вместе вникаем в него. Великая жажда по маленькому братцу").
- ("!!!")
- ("Да. Прекрасная агония").
Музыка переменилась. Джилл пошла по сцене, двигаясь плавно и томно.
Она чувствовала, как в ней в ответ на жажду Майка и посетителя разгорается
желание. Обходя сцену, Джилл приближалась к маленькому посетителю и не
отрывала от него взгляда.
Происходило что-то необъяснимое (Майк не говорил, что такое
возможно): она воспринимала чувства другого человека, дразня его глазами и
телом, и передавала эти чувства Майку. Вдруг она увидела себя глазами
посетителя и ощутила всю силу примитивного звериного желания, которое тот
испытывал к ней.
Джилл споткнулась и чуть не упала: но Майк поддерживал и вел ее, пока
она не до конца овладела собой.
За сценой девушка, шедшая сзади, спросила:
- Что случилось, Джилл?
- Зацепилась каблуком.
- Как ты удержалась, ума не приложу! Как будто кто-то тебя на
веревочках вел.
- ("Так оно и было!")
- Попрошу ответственного за сцену проверить это место. Там, наверно,
доска отстала.
Весь вечер Майк показывал Джилл, как она выглядит в глазах того или
иного посетителя, стараясь не пугать ее. Джилл удивилась: все воспринимали
ее по-разному. Один смотрел на ноги, другой был очарован покачиванием
торса, третий замечал лишь величественный бюст. Майк показал ей и других
девушек. Джилл с облегчением отметила, что он воспринимает их также, как и
она, только острее; и с удивлением - ее возбуждение росло, когда она
видела других девушек глазами Майкла.
Майк ушел, не дождавшись конца шоу. Джилл не рассчитывала застать его
дома, потому что знала: он отпросился с работы, чтобы посмотреть шоу. Но,
еще не входя в свой номер, она почувствовала его. Дверь открылась перед
ней и закрылась, впустив ее.
- Здравствуй, дорогой! Как хорошо, что ты дома!
Он улыбнулся.
- Я понял, что такое неприличные позы. - Одежда Джилл исчезла. -
Ну-ка встань в неприличную позу!
- Пожалуйста, - Джилл проделала все сценические ухищрения.
Майк показывал ей, как она выглядит в его глазах. Она смотрела,
вникала в его чувства, и в ней поднималась ответная волна. Наконец, она
приняла самую неприличную позу, на которую была способна.
- Неприличные позы - это хорошо, - сказал Майк очень серьезно.
- Правда? Чего же мы ждем?
Они бросили работу и стали посещать сеансы стриптиза. Джилл поняла,
что вникнуть в неприличные позы она может, если посмотрит на женщин
мужскими глазами. Когда Майк смотрел на сцену, ей передавались его
ощущения; если же его внимание отвлекалось, то модель превращалась в
обычную женщину. Слава Богу, решила она, не хватало еще стать лесбиянкой.
Тем не менее ей было забавно смотреть на девушек его глазами и знать,
что так же он смотрит на нее.
Джилл с Майком переехали в Пало-Альто, где Майк попытался проглотить
библиотеку Гувера, но не справился. Он понял, что поглощает информацию
быстрее, чем может ее переработать, даже если думает без перерыва все те
часы, в которые библиотека закрыта.
Облегченно вздохнув, Джилл предложила поехать в Сан-Франциско.
Там Майк начал читать организованно.
Однажды Джилл вернулась домой и увидела, что Майк сидит, обложившись
книгами, и ничего не делает. Книг было много: Талмуд, Кама-Сутра, разные
версии Библии, Книга Мертвых, Книга Мормонов, Новое Откровение (подаренное
Патрицией), Коран и священные писания еще десятка религий.
- Какие проблемы, милый?
- Джилл, я не вникаю...
- ("Подожди, Майк; понимание приходит после ожидания").
- Боюсь, что ожидание ничего не даст. Я знаю, в чем дело: я
марсианин, вставленный в тело неправильной формы.
- Дорогой, для меня ты человек, и мне очень нравится форма твоего
тела.
- Джилл, ты знаешь, о чем я говорю. Я не вникаю в людей. Я не
понимаю, зачем им так много религий. У моего народа...
- У твоего народа?
- Прости, Джилл. Я хотел сказать, у марсиан только одна религия. Ты
ее знаешь. "Ты есть Бог".
- Да... Но по-английски эта фраза звучит странно. Я не знаю, почему.
- На Марсе, когда мы хотели что-нибудь узнать, мы спрашивали у
Старших Братьев, и они всегда давали правильный ответ. Джилл, неужели у
нас, у людей, нет Старших Братьев, нет души? Когда мы умираем, неужели
ничего не остается? Может быть, мы потому и живем в таком невежестве, что
наша жизнь занимает лишь краткий миг? Скажи, Джилл! Ты ведь человек.
- Майк, - улыбнулась Джилл, - ты сам научил меня видеть вечность. И
уже не отнимешь ее у меня. Ты не можешь умереть, ты можешь только
дематериализоваться. - Она обеими руками указала на себя. - Это тело,
которое ты любишь, которое я вижу твоими глазами, умрет. А я не умру. Я
есть то, что я есть. Ты есть Бог, я есть Бог, мы все - Бог, и так будет
вечно. Я не знаю, где я буду и буду ли помнить, что когда-то я была миссис
Джиллиан Бордмэн, которая радостно меняла простыни под больными и так же
радостно выступала полуголая перед толпой мужчин. Мне нравится это тело...
С непривычным нетерпением на лице Майк сбросил с нее одежду.
- Спасибо, милый. Так вот, это тело нравится нам обоим, но когда я с
ним расстанусь, то не буду о нем скучать. Надеюсь, что ты съешь его, когда
я дематериализуюсь.
- Конечно же, съем, если не дематериализуюсь раньше.
- Вряд ли. Ты так хорошо контролируешь свое тело, что должен прожить
лет двести-триста, если сам не захочешь дематериализоваться раньше.
- Может быть, но не сейчас. Джилл, в каких церквях мы побывали?
- В Сан-Франциско обошли все. Даже у фостеритов были.
- Это исключительно для Пэт. Я бы туда не пошел, если бы не знал, что
она обидится.
- Нужно было сходить. Я не могу врать тетушке Пэтти, а ты не знаешь,
что нужно врать.
- Фостериты наворовали идей у всех остальных и перевернули все с ног
на голову. Они такие же дилетанты, каким был я в цирке. Они никогда не
исправят свои ошибки, и это - книга Пэтти поднялась в воздух - в основном
мусор.
- Это правда, но Пэтти этого не понимает. Она - чистая душа. Она есть
Бог и ведет себя соответственно. Правда, Пэт сама не понимает, что она
такое.
- Да уж, - согласился Майк, - она понимает немногое, да и то, когда я
ей это говорю с соответствующей интонацией. Джилл, в мире есть три
источника знаний. Первый - наука. Но я еще птенцом знал об устройстве
Вселенной больше, чем знают ваши ученые сейчас. С ними нельзя поговорить
даже о такой элементарной вещи, как левитация. Я не принижаю их
достоинства, а просто констатирую факты. Они ищут не то, что я: пустыню не
познаешь, пересчитывая песчинки... Второй путь - философия.
Предполагается, что она объясняет все. Так ли это? Все философы приходят к
тому, с чего начинают. Кроме шарлатанов, которые занимаются самообманом и
доказывают свои собственные предположения своими же собственными
доказательствами. Как Кант и другие любители гоняться за собственным
хвостом... Значит, ответ должен быть здесь, - он указал на груду книг. -
Но его и здесь нет. Попадаются правильные кусочки, но нет системы. А если
и есть, то от тебя требуют большую ее часть принять на веру. "Вера!" Какое
грязное слово! Почему ты не научила меня ему, когда учила другим словам,
которые нельзя говорить в приличном обществе?
- Майк, а ты научился шутить, - улыбнулась Джилл.
- Я не собирался шутить. То, что я сказал, не смешно... Я не умею, и
не учусь смеяться. Вместо этого ты разучиваешься смеяться. Не я становлюсь
человеком - ты становишься марсианкой.
- Что ты, милый! Ты просто не замечаешь, когда я смеюсь.
- Я все время старался это заметить и хотел вникнуть. Я думал:
научусь смеяться - и пойму людей. Смогу помочь кому-нибудь вроде Пэт...
- А почему бы нам с ней не встретиться? Цирковой сезон кончился, она
должна быть дома. Захватим ее и поедем на юг. Там тепло, а я всю жизнь
мечтала посмотреть на Байя Калифорниа.
- О'кей!
- Позволь мне одеться. - Джилл поднялась. - Тебе нужны эти книги? Их
можно отправить Джаблу.
Майк щелкнул пальцами, и все книги, кроме подарка Пэт, исчезли.
- Эту мы возьмем с собой, чтобы Пэт не обижалась. Джилл, я хочу
сходить в зоопарк.
- Сходим.
- Я плюну в верблюда и спрошу его, почему он такой сердитый. Может
быть, верблюды - Старшие Братья на этой планете, и отсюда все ее беды?
- Вторая шутка за сегодняшний день.
- Почему-то никто не смеется. Даже верблюд. Возможно, он знает,
почему. Тебя устроит это платье? Чулки наденешь?
- Да, пожалуйста. Уже холодно.
- Поехали. - Он приподнял ее над полом. - Чулки... пояс... трусики...
туфли... Теперь - вниз и подними руки. Лифчик?.. Нет, он тебе не нужен.
Платье... Вполне прилично. И очень недурно. Если из меня больше ничего не
выйдет, стану камеристкой. Ванна, массаж, прическа, макияж, одевание. Я
умею даже маникюр делать. Что вам угодно, мадам?
- Ты великолепная камеристка, дорогой.
- Без лишней скромности скажу, что да. Мне так нравится моя работа,
что я, пожалуй, все с тебя сниму и сделаю тебе массаж. Сближающий.
- Давай!
- А я-то думал, что ты уже научилась ждать, как марсианка. Сначала ты
сводишь меня в зоопарк и купишь мне арахиса.
- Хорошо, Майк.
На улице было холодно, но Майк умел, а Джилл почти научилась не
мерзнуть. Тем не менее ей было приятно отдохнуть в теплом обезьяньем доме.
Сами обезьяны ей не понравились - уж очень они были похожи на людей. У
Джилл не осталось ханжества, она научилась находить прекрасное в самых
прозаических вещах. Ее не смущало, что обезьяны спариваются и испражняются
у всех на глазах. Они не виноваты: их выставили на всеобщее обозрение.
Дело в другом: каждое движение, каждая ужимка, каждый испуганный и
озабоченный взгляд напоминали ей о том, чего она не любила в своем
племени.
В львятнике было гораздо лучше. Воинственные львы, вальяжные львицы,
царственные бенгальские тигры, молниеносные леопарды, мускусный запах, с
которым не справлялся кондиционер. Майк разделял симпатии и антипатии
Джилл; они, бывало, часами простаивали в львятнике или серпентарии, а
иногда наблюдали за тюленями. Однажды Майк сказал, что на этой планете
лучше всего быть морским львом.
Впервые увидев зоопарк, Майк расстроился. Джилл велела ему ждать,
пока придет понимание, и запретила уничтожать клетки. Вскоре он
согласился, что на том месте, где он собирался освободить зверей, животные
не смогут жить. Зоопарк был своего рода гнездом. Майк пришел к этому после
долгих раздумий и больше не грозился снять стены и решетки. Он объяснил
Джилл, что решетки служат скорее для того, чтобы защищать животных от
людей, а не наоборот. С тех пор Майк не пропускал ни одного зоопарка.
В тот день даже мизантропы-верблюды не развлекли Майка. Не помогла и
обезьяны. Майк и Джилл стояли у клетки с капуцинами. Те ели, спали,
нянчили детей, флиртовали, бесцельно метались туда-сюда. Джилл бросила им
орехов. Ближе всех был молодой самец, но ему не досталось ни одного
орешка: все забрал себе большой самец, да еще и побил маленького. Тот не
стал преследовать обидчика, а в бессильной ярости застучал кулаками по
полу. Майк молча наблюдал.
Тут обиженная обезьяна метнулась в другой угол клетки, схватила
меньшую обезьяну и задала ей трепку похлеще, чем получила сама. Скуля,
третий капуцин отполз в сторону. Остальные не обращали внимания.
Майк запрокинул голову и засмеялся. Он смеялся и никак не мог
остановиться. Ему не хватало воздуха, он стал оседать на пол и все
смеялся.
- Майк, перестань!
Майк хохотал. Подбежал служитель.
- Нужна помощь?
- Вызовите, пожалуйста, такси. Наземное, воздушное - любое. Нужно его
скорее увезти. Ему плохо.
- Может, скорую? У него, кажется, припадок.
- Что угодно.
Через несколько минут они сели в пилотируемое воздушное такси.
Джилл дала водителю адрес и занялась Майком.
- Майк, успокойся! Ты слышишь меня?
Майк перестал хохотать, но продолжал хихикать: из глаз у него текли
слезы, и Джилл всю дорогу их вытирала. Дома она заставила его лечь в
постель.
- Если хочешь, можешь отключиться, милый.
- Не хочу, мне хорошо.
- Как ты меня напугал!
- Прости, маленький братец. Я тоже испугался, когда в первый раз
услышал смех.
- Что произошло, Майк?
- Джилл, я вник в людей..
- ("???")
- ("Я говорю правильно, маленький братец. Я вник"). Я понял, что
такое люди, Джилл, маленький братец, моя дорогая... мой ласковый распутный
чертенок с шустрыми ножками и резвой попкой, с нежным голоском и мягкими
ладошками, моя малышка.
- Что ты такое говоришь, Майк?
- Я знал слова, но не знал, когда их говорить. Я люблю тебя, дорогая,
и знаю теперь, что это такое.
- Ты и раньше это знал. Я тоже тебя люблю, обезьяна этакая.
- Точно: обезьяна. Иди ко мне, положи мне голову на плечо и расскажи
мне анекдот.
- Анекдот?
- Ну да! Такой, которого я не знаю. И посмотришь, рассмеюсь ли я в
нужном месте. Вот увидишь - засмеюсь. И объясню почему: Джилл, я вник, что
такое люди.
- Как это у тебя получилось, милый? Расскажи. Здесь нужен марсианский
язык или обмен мыслями?
- Ничего не нужно. Я вник в людей. Я сам человек и все могу объяснить
по-человечески. Я понял, почему люди смеются. Они смеются, когда больно, и
чтобы было не так больно.
- Если так, то я не человек, - Джилл удивилась. - Я тебя не понимаю.
- Правильно, для тебя это само собой разумеется; ты никогда об этом
не задумывалась. Ты выросла среди людей. А я рос, как комнатная собачка,
которая не может стать такой, как ее хозяйка, но уже перестала быть
собакой. Мне нужно было учиться быть человеком. Меня учил брат Махмуд,
брат Джабл, многие другие... ты - больше всех. Сегодня я сдал экзамен -
засмеялся. Эти капуцины...
- Что ты нашел в них смешного? Злые твари.
- Джилл, дорогая, не будь такой марсианкой. Да, конечно, происшествие
в клетке было не смешным, а трагичным. Именно поэтому нужно было смеяться.
Я посмотрел на толпу обезьян, на их подлые, жестокие и нелогичные
поступки, и вспомнил, что мои марсианские учителя говорили: так живут
люди. И тут мне стало так больно, что я засмеялся.
- Майк, дорогой, смеяться нужно тогда, когда хорошо, а не больно!
- Разве? Вспомни Лас-Вегас: смеялся кто-нибудь, когда ты выходила на
сцену?
- Н-нет...
- А ведь людям приятно было смотреть на тебя и других девушек. Если
бы они смеялись, вам было бы больно. Но они смеялись, когда клоун
спотыкался и падал, или когда случалось еще что-то нехорошее.
- Не все над этим смеются.
- Не все? Наверно, я еще не полностью вник... Ладно, расскажи мне
что-нибудь смешное: анекдот, случай из жизни, над которым ты хохотала, а
не просто улыбалась. Мы поищем в нем грустное и посмотрим, над чем ты
больше смеешься: над веселым или над грустным. Мне кажется, когда обезьяны
научатся смеяться, они станут людьми.
- Возможно. - Джилл стала добросовестно копаться в памяти, отыскивая
анекдоты, над которыми когда-то смеялась.
Нет, анекдоты - это враки. Джилл принялась вспоминать смешные случаи
из жизни и обнаружила, что Майк прав: они не смешные, а грустные. А уж как
шутят врачи... - их надо в клетки посадить за такие шутки... У Эльзы Мэй
когда-то пропали трусики... Эльзе тогда было совсем не смешно.
Джилл угрюмо проговорила:
- Ты прав. Человек смеется, когда его ближний спотыкается и
расквашивает нос. Чувство юмора не украшает человеческое племя.
- Напротив!
- ?!
- Я думаю, то есть, мне говорили, что смешное - это хорошее. Это не
так. Человеку, с которым случается "смешное", не смешно. Голый шериф не
смеялся. Хорошее - это сам смех. Я вникаю, что смех - это мужество, это
помощь в борьбе с болью, стыдом и неудачами.
- Но, Майк, смеяться над теми, кому больно, нехорошо!
- Конечно. Я тоже смеялся не над маленькой побитой обезьянкой, а над
нами - людьми. И когда я понял, что смеюсь, что я сам человек, то уже не
мог остановиться. - Он помолчал. - Это трудно объяснить: ты не жила на
Марсе. Там не над чем смеяться. На Марсе запрещено или вообще невозможно
то, над чем смеются люди. На Марсе нет того, что ты называешь свободой,
там все распланировано Старшими Братьями. На Марсе есть вещи, над которыми
люди смеялись бы, но марсиане над ними не смеются. Это, например, смерть.
- Смерть - это не смешно.
- Почему же о ней так много анекдотов? Для нас, людей, смерть так
страшна, что мы должны над ней смеяться. Религии противоречат друг другу
по всем вопросам, кроме одного: они пытаются помочь человеку не бояться
смерти и не смеяться над нею.
Майк замолчал, и Джилл почувствовала, что он на грани транса.
- Джилл, может быть, я неправильно к ним подходил? Может быть, все
религии правы?
- Это невозможно. Если права какая-то одна, все остальные неправы.
- А покажи мне кратчайший путь вокруг Вселенной! Куда бы ты не
показала - всегда покажешь кратчайший путь, и всегда покажешь на себя.
- Майк, ты мне ничего не докажешь. Ты уже дал мне ответ на все
вопросы. Ты есть Бог.
- И ты есть Бог, моя дорогая. Все религии с этим согласны, значит,
все они правы.
- Если они все правы, то почему бы не воздать почести, например,
Шиве? Прямо сейчас?
- Язычница! Тебя выгонят из Сан-Франциско.
- А мы и так едем в Лос-Анджелес, там на это не обращают внимание. Ты
есть Шива!
- Танцуй, Кали [Кали - в брахманизме и индуизме - одна из ипостасей
Деви - жены бога Шивы, - разрушительницы супруга], танцуй!
Ночью Джилл проснулась и увидела, что Майк стоит у окна и смотрит на
город.
- ("Что случилось, Брат?")
Он обернулся.
- Им нет нужды быть такими несчастными!
- Поедем домой, милый. Тебе вредно жить в большом городе.
- Я и дома буду их чувствовать. Боль, голод и вражда - зачем им такая
жизнь? Это ведь глупо, как драка обезьян в клетке.
- Милый, но ты в этом не виноват.
- Виноват!
- Майк! Так живут пять миллиардов людей. Ты не сможешь всем помочь!
- Не знаю. Надо подумать.
Он отошел от окна и сел рядом с ней.
- Я понял их и могу с ними говорить на их языке. Мы сделаем номер,
над которым болваны будут смеяться, не переставая. Я уверен.
- И правда, давай сделаем; Пэтти будет рада. И я. Мне очень нравилось
в цирке, а теперь, когда Пэтти наш брат, мы будем там, как дома.
Майк не отвечал. Джилл настроилась на него и почувствовала, что он
что-то обдумывает. Она ждала.
- Джилл, что нужно сделать для обращения в веру?
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ГОЛОВОКРУЖИТЕЛЬНАЯ КАРЬЕРА
30
На Марс прибыла первая смешанная группа колонистов. Оставшиеся в
живых шестеро из двадцати трех первопроходцев отправились домой. Вновь
прибывшие проходили специальную подготовку на высокогорной базе в Перу.
Президент Аргентины, захватив два чемодана, бежал в Монтевидео. Новый
президент обратился в Верховный Суд с просьбой вернуть если не
предшественника, то хотя бы унесенные им чемоданы. Состоялись похороны
Агнесс Дуглас. Средства массовой информации отмечали твердость, с которой
Генеральный Секретарь перенес постигшую его утрату. Лошадь по кличке
Инфляция выиграла дерби в Кентукки при ставке пятьдесят четыре к одному.
Двое постояльцев "Колони Эротель" дематериализовались: один добровольно,
другой - вследствие сердечного приступа.
В Соединенных Штатах вышло подпольное издание книги "Дьявол и
Преподобный Фостер". Все обнаруженные властями экземпляры были сожжены, а
набор уничтожен. Ходили слухи (ложные), что один экземпляр первого издания
имеется в Британском музее, а второй (что соответствовало
действительности) - в Ватикане, но выдается лишь ученым-богословам.
В Теннеси выдвинули законопроект, в котором предлагалось число "пи"
считать равным трем. Автором законопроекта являлся Комитет народного
образования. Нижняя палата Сената приняла его без возражений, Верхняя -
замяла. В Арканзасе межцерковная фундаменталистская группа открыла офис и
стала собирать пожертвования для отправки миссионеров на Марс. Доктор
Джабл Харшоу сделал пожертвование, но отправил его на имя и адрес
редактора журнала "Новый Гуманист", который был его хорошим знакомым и
закоренелым атеистом.
Больше Джаблу развлечься было нечем: разговоров о Майке было много, а
сам он дома не появлялся. Джабл радовался, когда Джилл и Майк приезжали,
живо интересовался делами Майка, но такая возможность выпадала ему редко.
Джабл не огорчился, когда разъяренные богословы изгнали Майка из
Теологической Семинарии: одни - потому что верили в Бога, другие - потому
что не верили. В следующий раз будет знать, что с теологами лучше не
связываться, особенно если ты - марсианин.
Не волновался Харшоу и тогда, когда Майк под вымышленным именем
нанялся на службу в Вооруженные Силы Федерации. Он знал, что ни один
сержант не успеет Майку сильно надоесть, а о судьбе Вооруженных Сил
Федерации и вовсе не беспокоился. Джабл был консерватором, и когда
Вооруженные силы Соединенных Штатов прекратили свое существование, сжег
свой мундир.
Майк прослужил целых три недели и - удивительно - не наделал большого
шума. Он всего лишь стал проповедовать отказ от силы. В самом деле, зачем
оружие, если избыток населения можно ликвидировать с помощью каннибализма?
Он предложил себя в качестве мишени для любого оружия и пообещал доказать,
что оружие бессильно против личности, организованной должным образом.
Силу личности Майка никто испытывать на стал. Его просто выгнали.
Дуглас позволил Харшоу познакомиться со сверхсекретными документами,
фиксирующими обстоятельства прохождения рядовым Джонсом (Человек с Марса)
воинской службы. Документы содержали весьма противоречивые отчеты о
поведении рядового Джонса на стрельбище. Джабл удивился - некоторые
свидетели имели мужество заявить, что оружие на их глазах исчезало.
Заключение гласило: "Рядовой Джонс является прирожденным гипнотизером
и может быть полезным разведке. Использование в ином роде войск не
рекомендуется. Однако низкий коэффициент умственного развития и склонность
к паранойе делают невозможным привлечение Джонса к дальнейшей воинской
службе".
А Майк сумел получить удовольствие и здесь. Во время парада,
состоявшегося в день окончания службы, командующий со свитой оказались по
колено в продукте человеческой жизнедеятельности, пресловутом у солдат, но
не частом на парадах. Через несколько секунд остался лишь запах и
неприятные воспоминания о массовой галлюцинации. Джабл подумал, что у
Майка, пожалуй, грубоватый юмор, но потом вспомнил молодость, медицинский
факультет и признал, что сам он не лучше.
Бесславная карьера Майка даже доставила Джаблу радость: Джилл три
недели сидела дома. Майк и вовсе не смутился: вернувшись из армии, он
хвастал, что добросовестно выполнял наказ Джилл, и не отправил в
перпендикулярное пространство ни одного человека, а только пару мертвых
вещей. А у него ведь была возможность сделать Землю более уютной для
жизни; и он бы сделал это, если бы не странное желание Джилл. Харшоу не
спорил: у него самого был длинный список людей, без которых ему на Земле
стало бы уютнее.
Джаблу казались странными религиозные увлечения Майка. "Преподобный
доктор В.М.Смит, бакалавр искусств, доктор философии, основатель и пастор
Вселенской Церкви!" Чушь собачья! Настоящий джентльмен должен уважать
чужую личность и не имеет права лезть человеку в душу.
Хуже всего было, когда Майк заявил, что идею Вселенской Церкви
подсказал ему Джабл. Харшоу допускал, что мог сказать нечто подобное, но
не помнил, когда и что именно он говорил.
От печальных размышлений его оторвала Мириам.
- Босс! Гости пришли.
Джабл увидел заходящую на посадку машину.
- Ларри, неси ружье! Я поклялся застрелить всякого, кто посмеет
приземлиться на мои розы.
- Он садится на вашу траву.
- Ладно, в следующий раз сядет на розы, тогда и застрелим.
- Это, кажется, Бен Кэкстон.
- Не кажется, а точно. Что будешь пить, Бен?
- Ничего, я приехал поговорить.
- Мы уже говорим. Доркас, принеси Бену стакан молока, он сегодня
нездоров.
- Нальешь молоко из бутылки с тремя звездочками, - уточнил Бен. -
Джабл, у меня к тебе деликатный разговор.
- Ну что ж, если ты считаешь, что нам поможет уединение в моем
кабинете, милости прошу.
Бен поприветствовал всех домочадцев и вместе с Харшоу отправился
наверх.
- Каков расклад? Я проиграл?
- Ты еще не видел новых комнат. Мы построили две спальни, одну ванную
и галерею.
- О, да тут статуй хватит на целое кладбище!
- Бен, я уже объяснял, что "статуи" - это памятники усопшим вождям, а
у меня - "скульптуры". Будь добр, говори о них уважительно, не то я
рассержусь. Здесь собраны копии лучших скульптур, созданных в этом подлом
мире.
- Эту гадость я уже видел, а когда ты успел собрать остальной хлам?
Джабл обратился к прекрасной Ольмиер.
- Не слушай его, моя дорогая! Он варвар, ничего не смыслящий в
красоте. - Харшоу погладил ее по морщинистой щеке и нежно коснулся ее
усохшей груди. - Нам с тобой недолго осталось, потерпи. А ты, Бен, будешь
наказан. Ты оскорбил женщину, я этого не потерплю.
- Да брось ты! Сам оскорбляешь женщин по десять раз на дню.
- Энн! Надевай плащ - и ко мне! - закричал Джабл.
- Я бы не стал оскорблять живую женщину, которая позировала
скульптору. Я только не могу понять, зачем он заставил чью-то бабушку
нагишом позировать, и зачем тебе на нее смотреть.
Явилась Энн, в белом плаще.
- Энн, - обратился к ней Харшоу, - скажи, я тебя когда-нибудь
оскорбил? Оскорблял ли я других женщин?
- Я не имею права высказывать свое мнение.
- Энн, не в суде же мы в конце-концов.
- Нет, Джабл, вы никого из нас не оскорбляли.
- И еще одно мнение, пожалуйста. Что ты думаешь об этой скульптуре?
Энн посмотрела на шедевр Родена и медленно произнесла:
- Когда я увидела ее впервые, она показалась мне отвратительной.
Позже я пришла к выводу, что это чуть ли не самая красивая вещь, которую
мне приходилось видеть.
- Спасибо, ты свободна. - Энн ушла. - Ну что, будешь еще спорить?
- Спорить не буду - кто же спорит с Беспристрастным Свидетелем! - но
согласиться с тобой не могу.
- Слушай меня внимательно. Красивую девушку заметит каждый. Художник
посмотрит на красивую девушку и увидит, какой она станет в старости.
Хороший художник посмотрит на старуху и увидит, какой она была красивой в
молодости. Великий художник сделает портрет старухи и заставит зрителя
увидеть, какой красивой она была в молодости. Более того, она заставит
зрителя поверить, что эта прекрасная девушка еще жива, но только заточена,
как в темнице, в теле старухи. Он заставит зрителя понять, что женщина -
какой бы старой и безобразной они ни была - в глубине души считает себя
восемнадцатилетней красавицей и хочет, чтобы все так думали. Это для нас с
тобой старость - не трагедия. Посмотри на нее, Бен!
Бен посмотрел. Через минуту Харшоу сказал:
- Ладно, можешь высморкаться. Приступаем к делу.
- Погоди. Расскажи мне о другой. Это девушка, я вижу. Но зачем ее
свернули, как крендель?
Харшоу обернулся к "Упавшей кариатиде".
- Если бы на тебя упала такая глыба, из тебя бы вышла котлета.
Неужели ты не понимаешь, что дело не в кренделе, а в том, что он
символизирует? Ты когда-нибудь видел распятие?
- Я не хожу в церковь.
- Все равно ты должен знать, что в большинстве церквей распятия
весьма ремесленные. Кровь похожа на кетчуп, а сам Христос - на голубого. А
он был нормальным мужчиной, с сильными мускулами и добрым сердцем. Но люди
смотрят на эту пошлость, как на высокохудожественное произведение. Они не
замечают недостатков, они видят символ, который будит в них сильнейшие
чувства; они вспоминают, какую жертву Он принес ради них.
- Джабл, я и не подозревал, что ты такой ревностный христианин.
- Для того, чтобы разбираться в человеческой психологии, не
обязательно быть христианином! Я просто знаю, что даже самое топорное
гипсовое распятие вызывает в душе человека бурю чувств. И этому человеку
не дела до художественных достоинств скульптуры, потому что перед ним -
символ. А перед нами - тоже символ, да еще и высокохудожественный. В
течение трех тысячелетий архитекторы строили дома, делая колонны в виде
женских фигур. Роден первый понял, что поддерживать дом - не женское дело.
Но он не вышел на площадь и не закричал: "Эй! Дурачье! Балконы должны
держать мужики!" Он показал это. Бедняжка кариатида упала под тяжестью
своей ноши. Посмотри ей в лицо - какая славная девочка! Она огорчена
неудачей, и, ни на кого не сетуя, старается встать, чтобы дальше выполнять
свою работу.
Это не просто произведение искусства, развенчивающее плохие
произведения искусства. Это символ женщины, взвалившей на свои плечи
непосильный груз. Да и не только женщины, а любого человека, который без
слез и жалоб борется с судьбой. Это символ всепобеждающего мужества...
- Побеждающего?
- Нет ничего выше, чем победа в поражении. Посмотри, Бен, она не
сдается, она пытается поднять камень, который ее раздавил. Она - отец
семейства, которого пожирает рак, а он все работает, чтобы принести в дом
хотя бы еще одну зарплату. Она - двенадцатилетняя девочка, заменившая мать
своим братишкам и сестренкам. Она - пожарный, гибнущий в огне. Она - любой
безымянный герой, погибший, но не сдавшийся. Ты должен обнажить перед ней
голову. - Бен так и сделал. - Пойдем, посмотришь еще "Русалочку". Вот она,
я ее сам купил и Майку не показывал.
- Здесь все понятно. Это вещь красивая.
- Не только. Бабочки и котята тоже красивы. В ней есть кое-что еще.
Она не совсем русалка, но и не человек. Она сидит на берегу, где решила
остаться, и смотрит на море, с которым рассталась, но по которому всегда
будет тосковать. Ты знаешь эту сказку?
- Ганс Христиан Андерсен.
- Точно. Так вот, "Русалочка" - это символ человека, сделавшего
выбор. Она не раскаивается, она лишь сознает, что ей придется платить: за
каждый выбор приходится платить. Она заплатит не только бесконечной тоской
по дому. Она никогда не станет человеком. Каждый шаг по земле так дорого
купленными ногами будет для нее, как шаг по осколкам стекла. Не говори
Майку, но мне кажется, что он тоже ходит по битому стеклу.
- Не скажу. Я лучше посмотрю на "Русалочку" и подумаю о чем-нибудь
более приятном, чем битое стекло.
- Хорошенькая девочка, правда? Неплохо бы затащить такую в постель.
Небось, верткая, как угорь.
- Старый развратник!
- Увы, и с каждым годом становлюсь все старше... Ну ладно, на сегодня
хватит. Я не позволяю себе больше одной красавицы в день.
- Согласен. Но почему таких вещей нет там, где их могли бы видеть
люди?
- Потому что мир сошел с ума, а искусство должно отражать дух
времени. Роден умер в самом начале всеобщего помешательства. Последователи
маэстро заметили его оригинальную манеру обращения со светом, тенью,
объемом и композицией и кое-что взяли на вооружение. Но при этом они
упустили главное: каждая работа мастера - это притча. Сейчас не признают
произведений искусства, в которых содержатся притчи. Все ударились в
абстракции, а старых мастеров обзывают буквалистами.
Джабл пожал плечами.
- Абстрактный рисунок хорош на обоях или линолеуме. А искусство
должно пробуждать в душе ужас и сострадание. Современное искусство - это
псевдоинтеллектуальная мастурбация. Настоящее искусство - это общение, в
результате которого художник передает зрителю свое настроение. Тот, кто
считает это ниже своего достоинства или не может этого сделать, теряет
зрителей. Человек не купит произведение искусства, которое не затрагивает
душу. Такое искусство оплачивается принудительно - из налогов.
- А я-то удивлялся, почему ни черта не смыслю в современном
искусстве? Думал, может, у меня чего-то не хватает.
- Человек должен учиться понимать искусство. А художник должен делать
свое искусство понятным людям. Современные художники от слова "худо" не
хотят говорить с нами на понятном языке. Они с большим удовольствие
посмеются над нами, простофилями, которые не понимают, что они имеют в
виду. Двусмысленность - отличная маска для некомпетентности. Бен, ты мог
бы назвать меня художником?
- Н-не знаю. Ты неплохо пишешь, захватывающе.
- Спасибо. Я избегаю называться художником по той же причине, по
которой стараюсь не называться доктором. Но я действительно художник. То,
что я пишу, можно раз прочесть и забыть. Человек, который знает, что я
могу сказать, должен мою писанину и вовсе не читать. Но я честный
художник. Я стараюсь пробиться к сердцу читателя и поселить в нем ужас и
сострадание... по крайней мере, развлечь, когда ему скучно. Но я никогда
не прячусь от людей за вычурными словесами, не стремлюсь похвастаться
перед другими писателями "техникой письма". Мне нужна другая оценка -
деньги, которые люди отдают за мои книги; платят, потому что им приятно
меня читать. Фонд помощи деятелям искусства?! Маразм! Деятели искусства,
живущие на подачки таких фондов - неумелые проститутки!.. Ты наступил на
мою любимую мозоль. Налей себе еще и выкладывай зачем пришел.
- Джабл, у меня неприятности.
- Это не новость.
- У меня полно новых неприятностей. Даже не знаю, стоит ли об этом
говорить.
- Ну, тогда поговори о моих.
- Как! У тебя тоже неприятности? Я считал тебя человеком, у которого
всегда все в порядке.
- Как-нибудь я тебе расскажу о своей супружеской жизни... Да и сейчас
не все хорошо. Дюк ушел, ты слышал?
- Да, знаю.
- Ларри хороший садовник, но техника у него в руках ломается. Хороший
механик сейчас редкость. А таких, как мне нужно, и вообще нет. Вызываю
разных, когда что-нибудь не в порядке, так они отвертку в руках удержать
не могут и по глазам видно, что воры.
- Я тебе сочувствую, Джабл.
- Садовники и механики - это роскошь, а секретарши - необходимость.
Из моих секретарей две беременны, а одна выходит замуж.
У Бена отвисла челюсть.
- Сейчас они дуются, что я утащил тебя в дом и не дал им возможность
похвастаться. Поэтому, если они начнут хвастаться, сделай вид, что
удивился.
- Кто выходит замуж?
- Ты не понял? Тогда я скажу, кто женится: сладкоголосый сын пустыни,
наш брат, Вонючка Махмуд. Я сказал ему, что если он не собирается уезжать
из Штатов, пусть живет у меня. Он заржал и заметил, что уже давно имеет на
это право. Жили бы они здесь, невеста продолжала бы работать.
- Да, она не умеет сидеть без дела. А две другие беременны?
- Уж дальше некуда! Говорят, что будут рожать дома. Любопытно, в
каком режиме придется работать, когда они родят? Кстати, почему ты решил,
что невеста не беременна?
- Мне казалось, что Вонючка придерживается на этот счет традиционного
мнения...
- От Вонючки ничего не зависит. За свою долгую жизнь я не раз
убеждался, что все решает женщина, а мужчине остается лишь мириться с
неизбежным.
- Ну, хорошо, кто остается без мужа и без живота? Мириам? Энн?
- Погоди, я же не сказал, что невеста беременна и ее зовут Доркас.
Арабский язык у нас изучает Мириам.
- Как?! Ну и осел же я!
- Очевидно.
- Но Мириам всегда нападала на Вонючку.
- И после этого тебе доверили целую колонку? Ты видел, как ведут себя
школьники?
- Да, а Доркас к нему ластилась, как кошка, разве что о ноги не
терлась.
- Это ее обычная манера поведения. Так вот, когда Мириам покажет тебе
кольцо - кстати, камень редчайшей красоты и величины, - сделай круглые
глаза. Я не собираюсь вычислять, кто из них ждет ребенка. Главное не это,
а то, что они не считают себя обманутыми и несчастными. Не вздумай им
сочувствовать, наоборот, поздравляй изо всех сил. - Харшоу вздохнул. - Я
уже слишком стар, чтобы наслаждаться топотом детских ножек, но и не хочу
лишаться квалифицированных секретарей. М-м-да, с тех пор, как Джилл
сделала Майка мужчиной, все пошло кувырком. Но я ее не осуждаю и надеюсь,
что ты тоже.
- Безусловно, но почему ты думаешь, что это она?
- А кто? - удивился Джабл.
- Не знаю, но Джилл сказала, что это не она. Майка соблазнила та,
которая первая попалась ему на глаза, когда он решил соблазниться.
- Возможно.
- Так сказала Джилл. Зная ее логику, из этого можно сделать какие-то
выводы.
- Я и своей-то толком не знаю. А что до логики Джилл, то она не
должна проповедовать даже в самом влюбленном состоянии, поэтому я о ней не
имею ни малейшего представления.
- Оставим логику и обратимся к фактам. Что можно выяснить по
календарю?
- Что?
- Не кажется ли тебе, что это сделал Майк в один из наездов?
- Я тебе не давал повода так думать.
- Еще как давал! Ты сказал, девчонки довольны. А я знаю, как женщины
относятся к этому чертову супермену!
- Как можно, Бен! Он наш брат.
- Знаю, знаю, - Бен заговорил спокойнее, - и тоже люблю его. Тем
лучше понимаю, почему они довольны.
Джабл разглядывал стакан.
- Бен, мне кажется, ты виноват тут не меньше, чем Майк, а может и
больше.
- Ты с ума сошел!
- Тем не менее мне трудно поверить, что человек с нормальным зрением
и слухом может не совать нос в чужие дела. Я, конечно, старый и глухой, но
если по моей гостиной пройдется военный оркестр, я услышу. Ты ночевал в
этом доме десятки раз. Ты хоть раз спал один?
- Негодяй! В ночь своего приезда я спал один.
- За ту ночь ты не можешь ручаться, я накормил тебя снотворным. Что
еще скажешь в свое оправдание?
- Не собираюсь ничего говорить.
- То-то и оно. Кстати, новые спальни я велел сделать как можно дальше
от моей. Звукоизоляция всегда что-нибудь да пропускает.
- Джабл, а твоей вины тут нет?
- Что-о?!
- О Дюке и Ларри я уже не говорю. Ходят сплетни, что ты держишь
гарем, лучший со времен турецких султанов. Люди думают, что ты старый
развратник, и завидуют тебе.
Джабл побарабанил пальцами по ручке кресла.
- Бен, не в моих правилах кичиться возрастом, но в данном случае я
требую почтения к детям.
- Прошу прощения, - сухо сказал Бен, - я думал, мы равноправны и твоя
личная жизнь может обсуждаться так же свободно, как моя.
- Бен, ты не понял! Я требую почтения к женщинам.
- А-а-а...
- Ты верно подметил, что я немолод. Более того, я стар. Но я до сих
пор развратник, и мне это приятно. Однако я не позволю похоти возобладать
надо мной и предпочитаю свое достоинство удовольствиям, которыми уже успел
пресытиться. Кроме того, человек моего возраста, лысый и жирный, может
уложить женщину в постель только за деньги или завещание. Ты можешь себе
представить, чтобы мои девочки легли с кем-нибудь в постель за деньги?
- Нет.
- Спасибо, сэр. Я общаюсь исключительно с порядочными женщинами и
рад, что вы это понимаете. Правда, иногда случается так, что молодая
хорошенькая женщина ложится со стариком потому, что она его уважает,
жалеет и хочет сделать ему приятное. Как ты думаешь, мои девочки на такое
способны?
- Думаю, да.
- Я тоже так думаю. Но сам на это не способен. У меня есть гордость.
Поэтому, сэр, вычеркните меня из списка подозреваемых.
Кэкстон усмехнулся.
- А ты мужчина с характером. Я в твоем возрасте вряд ли буду таким
стойким.
- Лучше сопротивляться соблазну, - улыбнулся Харшоу, - чем поддаться
ему, а потом разочаровываться. Теперь о Дюке и Ларри: я не знаю, кто из
них виноват, если виноват вообще, а доискиваться не хочу. Когда в мой дом
приходит новый человек, я ему объясняю, что у меня не тюрьма и не дом
терпимости, а семья. И, как во всякой нормальной семье, в моей сочетаются
тирания и анархия при полном отсутствии демократии. То есть если я ничего
не поручаю, каждый делает, что хочет; если же я отдаю приказ, он не
обсуждается. На личную жизнь моя власть не распространяется. Ребята всегда
держали свою личную жизнь про себя... по крайней мере, до тех пор, пока не
расширилось марсианское влияние. Я не видел, чтобы Ларри и Дюк таскали
девушек в кусты. И визга не слышал.
- И ты решил, что это Майк.
Джабл нахмурился.
- Да... Девчонки счастливы, и я за них не волнуюсь. Майк меня
беспокоит больше.
- Мне тоже за него неспокойно.
- И с Джилл что-то еще будет?
- С Джилл ничего страшного не случится. А вот Майк...
- Черт, дались ему эти проповеди! Чем дома плохо?
- Джабл, он не только проповедует. Я как раз оттуда.
- Что же ты сразу не сказал?!
- Сначала мы говорили об искусстве, - вздохнул Бен, - потом занялись
сплетнями.
- Предоставляю тебе слово.
- Я заехал к ним в гости по дороге из Кейптауна. Мне очень не
понравилось, то, что я увидел. Джабл, ты не можешь переговорить с
Дугласом, чтобы он прекратил это дело?
- Майк вправе решать сам, как ему жить, - покачал головой Харшоу.
- Если бы ты видел это своими глазами, ты бы так не говорил.
- Я ничего не могу сделать, и Дуглас тоже.
- Джабл, Майк согласится с любым твоим распоряжением насчет его
денег. Он ничего в этом не понимает!
- Очень даже понимает. Он недавно написал завещание и прислал его мне
для замечаний. Это хитрейший документ. Майк знает, что у него больше
денег, чем могут потратить его наследники. Поэтому одну часть наследства
он использовал на то, чтобы оградить от посягательств другую. Он сделал
так, что до денег не доберутся ни родственники его матери, ни родственники
законного и фактического отцов - он, оказывается, узнал, что он
незаконнорожденный, - ни родственники астронавтов с "Посланца". Чтобы
отсудить себе наследство, им придется чуть ли не свергать правительство. Я
не нашел, к чему придраться. Поэтому, поверь, его деньгами не так просто
завладеть.
- Жаль.
- Это не помогло бы. Вот уже год, как Майк не снимает со своего счета
ни цента. Дуглас звонил мне и сказал, что Майк не отвечает на его письма.
- Вот как! Но он много тратит.
- Значит, хорошо получает от своих теологов.
- От них много не получишь!..
- Тогда откуда?
- В основном от курсов марсианского языка.
- Что ты сказал?
- Он открыл курсы марсианского языка.
- Зачем же называть это церковью?
- Почему нет? По определению это подходит.
- Ну, знаешь! И каток можно назвать церковью, если какая-нибудь секта
объявит катание на коньках священным ритуалом. Если в честь Бога можно
петь, почему нельзя в его же честь кататься на коньках? В Малайе есть
храмы, в которых живут змеи. Наш Верховный Суд решил считать их церквями.
- Кстати, Майк дрессирует змей. Так что все в порядке.
- Он не делает ничего такого, за что его можно посадить?
- Кажется, нет.
- У фостеритов он научился выходить сухим из воды.
- Майк уже во многом опередил фостеритов. Это меня и тревожит.
- Ну-ка, ну-ка...
- Я говорил тебе, что Майк разводит змей. Это можно понимать и
буквально, и фигурально. У Майка в храме очень нездоровая атмосфера. Храм
- это огромное здание, в котором есть большой зал для публичных собраний,
комнаты поменьше для собраний частного характера и жилые помещения. Джилл
объяснила мне, куда ехать, поэтому я с черного хода прошел прямо в жилые
помещения. Они приспособлены для жизни так же, как перекресток в большом
городе.
- Согласен: шумные соседи - это нехорошо, даже если ты живешь вполне
законно.
- Мне показалось, что в дверях был установлен аппарат для обыска, как
на таможне. Я прошел три двери и вошел в лифт. Лифт управляется не
служащим, и даже не пассажиром, а кем-то невидимым.
- Я современными лифтами вообще не езжу.
- Этот был очень удобный. Тебе бы понравилось.
- Терпеть не могу техники... А у Майка мать была гениальным
инженером, а отец (настоящий) - просто хорошим инженером. Вполне возможно,
что Майк усовершенствовал конструкцию современного лифта, так что этой
машиной можно пользоваться без ущерба здоровью.
- Может быть. Так вот, я доех...
