Гарри Гаррисон, Джон Холм. Крест и король
страница №9
...иногда — развлекаться. Таксчитали все, кого он знал. Что можно просто отдыхать, никому из них и в
голову не могло прийти.
Они заблуждались. Уже день и ночь, как он не поднимался с огромной
кровати, разве что для еды. И даже еду днем ему приносили рабыни. Никогда он
не чувствовал себя лучше.
Но, может быть, все дело в королеве. Днем она тоже приходила к нему
через краткие промежутки времени, настолько краткие, что раньше он счел бы
это невозможным. В суровом и унылом доме Шефа, где заправлял сердитый
Вульфгар, его набожный отчим, любовь была запрещена для всех по
воскресеньям, в канун воскресенья, в Рождественский и Великий пост, да и во
все другие церковные праздники тоже. Слуги, конечно же, нарушали это
правило, а тем более керлы, но делали это виновато, с оглядкой, в промежутке
между полевыми работами или между сном и пробуждением. Кого-нибудь вроде
королевы Рагнхильды деревенский парень не мог и в мечтах вообразить.
То, что происходило с ним, тоже было выше его понимания. С удивлением,
учитывая, сколько он уже совершил, Шеф замечал, как его плоть начинает снова
крепчать при одном воспоминании о том, что он видел и ощущал. Однако
королева вернется не скоро — пойдет прогуляться вдоль берега, сказала она.
Лучше поберечь силы. Лучше снова уснуть в тепле и сытости. Закрыв глаза и
откинувшись на подушку из утиного пуха, Шеф мельком подумал о Карли. Надо бы
справиться, чем тот занимается. Одна из рабынь должна это знать. Он не знает
их имен. Странно. Похоже, что он, в конце концов, начинает вести себя как
настоящий король.
x x x
В своем сне Шеф, как бывало и прежде, очутился в кузнице. Это была не
явившаяся ему в одном из видений огромная кузница богов в Асгарде, но схожая
с ней, здесь тоже все свободное место было занято ящиками, колодами,
верстаками. На стене там и тут были прибиты дверные ручки.
Они потому здесь, вспомнил Шеф, что кузнец-то хром. В теле, в котором
он сейчас обитал, сохранилось воспоминание об острой боли, когда ножом
перерезали сухожилия, о смеющемся лице его врага Нитхада, об угрозах,
которые он расточал.
— Ты теперь далеко не убежишь, Велунд, с подрезанными-то жилами, ни
пешком, ни на лыжах, ты, лесной охотник. А перерезанные сухожилия никогда не
срастаются. Но руки твои целы, и у тебя остались твои глаза. Так что
работай, Велунд, великий кузнец! Работай на меня, Нитхада, делай мне
чудесные вещицы день и ночь. Потому что тебе не убежать от меня ни по земле,
ни по воде. И я обещаю тебе, хоть ты и муж Валькирии: если ты не будешь
каждый день отрабатывать свой хлеб, ты испробуешь плетки, как последняя
финская собака среди моих трэлей!
И Нитхад тут же связал его и в доказательство дал ему отведать вкус
кожаной плети. Велунд все еще помнил боль в спине, позор безответных побоев,
блеск в пристальном взоре королевы Нитхада. При этом на ее пальце сверкало
кольцо жены Велунда, потому что они его не только искалечили, но и ограбили.
Шеф — ныне Велунд — помнил, как он яростно колотил по раскаленному
железу, не решаясь в таком настроении обрабатывать медь или серебро или
червонное золото, до которого Нитхад был особенно жаден.
Переваливаясь по кузнице, он увидел, что за ним наблюдают глаза. Четыре
глаза. Это два сынишки Нитхада пришли посмотреть на пламя горна, на звонкий
металл и сверкающие самоцветы. Велунд остановился, глядя на них. Нитхад
разрешил им разгуливать свободно, зная, что сбежать его раб никогда не
сбежит, и не заботясь, насколько тот жаждет мести. В уверенности, что Велунд
никогда не станет мстить, если не сможет избежать ответной мести. По
понятиям Севера это был бы дурацкий проигрышный обмен, невыгодный и
унизительный. Отмщение не может быть отмщением, пока оно не полное и
окончательное.
Высоко наверху, куда только могли его подтянуть могучие руки кузнеца,
лежали сделанные Велундом крылья — волшебные крылья для побега. Но сначала
месть. Полная и окончательная месть.
— Зайдите-ка посмотреть, — обратился Велунд к любопытным мордашкам.
— Взгляните, что тут у меня в ларце.
Он пошарил внутри, извлек золотую цепь, на каждом звене сверкали
самоцветы, складываясь в сложный красно-зелено-синий узор. — А вот на это
посмотрите, — на мгновенье он показал им шкатулку из моржового бивня, с
резьбой и серебряными инкрустациями. — Смотрите, там в ларце еще много чего
есть. Зайдите, посмотрите, что в ларце, просто загляните, если смелости
хватит.
Мальчики, взявшись за руки, осторожно вступили в отблески пламени.
Одному было шесть, другому — четыре, дети Нитхада и его второй жены,
чародейки, оба гораздо младше их единокровной сестры Ботвильды, которая тоже
иногда приходила поглазеть на него украдкой. Это были отличные ребята,
скромные, но дружелюбные, не испорченные еще жадностью своего отца и
коварством матери. Один из них вчера дал Велунду яблоко, оставшееся от
обеда.
Велунд поманил их, открыл сундук, удерживая одной рукой его тяжелую
крышку. Он был достаточно осторожен, чтобы держать ее не за край, а за
ручку. Много оторванных от сна часов он провел, приваривая на край крышки
лезвие, острейшее лезвие из сделанных им за всю жизнь. Это были хорошие
дети, и он не хотел, чтобы им было больно.
— Зайдите, взгляните, — снова позвал он. Они завороженно уставились,
от возбуждения попискивая как мыши. Их шеи склонились под край крышки.
Велунд, при всей своей жестокости, отвел глаза, прежде чем захлопнуть
крышку...
"Я не хочу быть в его теле, — подумал Шеф, — сопротивляясь пальцам
бога, который держал его за загривок, заставляя смотреть. — Чему бы это
меня ни учило, я не хочу этого знать".
Неведомым способом ему удалось вывернуться, и появилось новое видение,
далеко-далеко от кузницы, где-то в глубоких скалистых недрах, не в
Средиземье, а около стен, окружающих все Девять Миров людей, богов и
гигантов. Великан со свирепым лицом, чудовищными цепями прикованный к
основанию вселенной. Огромный змей шипит и плюет ядом ему в лицо, лицо,
искаженное мукой, с мыслящими и превозмогающими боль глазами.
Это прикованный бог Локи, понла Шеф, Локи, которого, как верили жрецы
Пути, наказал и заковал в цепи его отец Один за то, что он убил своего брата
Бальдра. Тот, кто вырвется на свободу, и в Последний День вернется со своим
чудовищным потомством, чтобы отомстить богам и людям. Огромный крюк,
удерживающий одну из оков на запястье, увидел Шеф, почти вырван из стены.
Когда он выскочит, у Локи будет свободна одна рука и он сможет схватить
змея, посланного его отцом Одином. Кажется, он уже достаточно высвободился,
чтобы подавать знаки своим союзникам, чудовищному отродью в лесах и морских
глубинах. На мгновенье его свирепый глаз уставился из темницы вверх, на
Шефа.
Оторвавшись от этого видения, Шеф снова почувствовал отзвуки мыслей
Велунда.
Сделай это, внушали они. Сделай сейчас. А потом, потом вычисти их
черепа и покрой их резьбой, кок моржовые бивни, отполируй зубы, чтобы
засверкали, как жемчужины, потом извлеки из глазниц блестящие глазные
яблоки...
Вернувшись в свое тело, Шеф ощутил чудовищной силы удар, на мгновенье
увидел, как падает остро заточенная крышка.
* * *
Удар был реальностью. Он чувствовал, как сотрясение от него все еще
отдается в кровати. Шеф выбросил ноги из-под льняных простыней и шерстяного
одеяла, вскочил, схватил рубаху, штаны и сапоги. Не пришел ли за ним муж
королевы?
Дверь распахнулась, и в нее ворвался юный Харальд:
— Мама! Мама!
Он замер, увидев, что на материнской постели сидит только Шеф. Без
промедления он вытащил из-за пояса свой ножик и рванулся к горлу Шефа.
Тот увернулся от удара, перехватил тонкое запястье, отобрал ножик,
игнорируя пинки ногами и удары свободной руки.
— Легче, легче, — приговаривал он. — Я просто сижу здесь и жду. Что
там случилось снаружи?
— Не знаю. Люди с... с чем-то, что бросает камни. Вся стена
обвалилась.
Шеф отпустил мальчика, кинувшегося прочь из спальни. Не успел он этого
сделать, как дружный напор вышиб дверь главного зала, и внутрь ворвалась
толпа воинов с тесаками и нацеленными арбалетами. Шеф узнал Квикку в тот же
момент, когда тот увидел его, и шагнул вперед, бешено размахивая руками,
чтобы предотвратить побоище. Откуда-то выскочил Карли и закричал, слова было
не разобрать из-за поднявшегося шума.
— Не нужно! — вопил Шеф. — Со мной все в порядке. Прикажи им всем
остановиться!
Карли схватил его рукой за плечо, пытаясь утащить к дверям. Шеф яростно
отбросил руку, тут же сообразив, что Карли опять хочет ударом кулака лишить
его сознания. Он увернулся от захвата слева, вовремя поднял руку, чтобы
блокировать удар справа, ударил макушкой в уже сломанный однажды нос Карли,
обхватил его руки, удерживая от свободного удара. Пока они боролись. Шеф
почувствовал на себе еще захваты, за руки и за ноги, его пытались поднять и
унести, как мешок. Он услышал у самого своего уха крик:
— Ударь его песочной колбаской, Квикка, а то он так и будет
сопротивляться.
Шеф сбросил Карли, стукнул друг о друга удерживающих его людей,
стряхнул человека, вцепившегося в ногу и набрал в легкие воздуха для новой,
более грозной, команды.
Позади него в зал вошла старая королева Аза. На ее пути стоял один из
англичан и только таращил глаза, не в силах вмешаться в борьбу и поднять
руку на своего господина. Схватив железную палку, которой созывала своих
рабынь, королева ловко ударила его по голове, а когда он повалился на пол,
выудила у него из-за пояса тесак. Прихрамывая, прошла три шага, отделявшие
ее от Шефа, наставившего рога ее сыну и угрожавшего благополучию ее внука.
Тот, стоя спиной, не видел ее приближения.
В тот же миг в маленьком Харальде, неподвижно наблюдавшем за борьбой,
проснулся дух многих поколений воинственных предков. С пронзительным криком
он тоже занес свой нож и кинулся на ворвавшихся в его дом врагов. Шеф
схватил пробегавшего мимо Харальда и прижал к себе, обхватив его обеими
руками, чтобы избежать борьбы. Он попытался снова скомандовать:
— Всем успокоиться и остановиться!
Обращенные к нему лица исказились тревогой, люди рвались в бой. Шеф
развернулся со скоростью, обретенной на борцовском ринге, по-прежнему
прижимая к себе Харальда.
Королева Аза яростно ударила тесаком снизу вверх.
Шеф ощутил удар, болезненный укол в ребра. Посмотрел на мальчика в
своих руках. Увидел, как тот задрал голову, недоверчиво пытаясь что-то
спросить. Увидел нож, насквозь пронзивший тело и сердце мальчугана. Нож в
руках его бабушки.
И Шеф снова услышал, как где-то захлопнулась крышка. Еще раз и еще.
В зале мгновенно настала тишина. Шеф разжал объятья, распрямил
маленькое тельце, уложил его на пол.
Поглядел вниз, и глаза на мгновенье чем-то застило. Ему показалось, что
он видит не тщедушное тельце десятилетнего мальчика, а взрослого мужчину,
высокого и крепкого, с могучей гривой спутанных волос и бороды.
— Это Харальд Светловолосый, — сказал знакомый холодный голос, --
Харальд Светловолосый, каким он мог бы стать. Теперь ты его наследник. Ты
унаследовал сокровища короля Эдмунда и расплатился своей юностью. Ты
унаследовал удачу короля Альфреда и заплатил своей любовью. Теперь ты
унаследовал предназначение от короля Харальда. Чем ты заплатишь на этот раз?
И не пытайся отворачиваться от моих видений.
Мгновенье кончилось. Шеф снова был в зале, глядя на окровавленное
тельце. Шеф чувствовал, как уходила из него жизнь. Харальд был мертв. Снова
его взяли за плечи и повели прочь, и на этот раз он не сопротивлялся. Позади
королева Аза тянула слабые трясущиеся руки к телу своего внука. Шеф потерял
ее из виду, когда его вывели в главный зал и через дверь, разбитую камнем из
катапульты, на улицу.
Там снова начался шум, кто-то упирался: "Но у нее остался мой нож", --
на него заворчали. Озмод считал: "Семь, восемь, девять, все на месте,
уходим". — Квикка откуда-то принес головню и корзину сухих щепок, которые
рабы использовали для растопки, побросал и то и другое в телегу, потом,
освобождая лошадь от упряжи, проследил, как занялось пламя.
— Наш "мул" им не достанется, — прокричал он.
— А женщины тебе зачем? — рявкнул Озмод, когда Карли вынырнул
откуда-то — по женщине в каждой руке, и еще две взволнованно семенят сзади.
— Они должны уйти с нами.
— Это же шестивесельная лодка, на ней нет места.
— Они должны уйти. Тем более что мальчик мертв.
На его похоронах им перережут глотки.
Озмод, сам бывший раб, больше не спорил:
— Ладно, пошли.
Беспорядочно толкаясь, девять мужчин и четыре женщины устремились на
тропу, ведущую к небольшому пляжу, где Марта не далее как прошлым вечером
убила Стейна. Квикка и Озмод с арбалетами наготове прикрывали тыл. На
полпути Шеф услышал пронзительный крик, раздавшийся позади них. Рагнхильда
вернулась с прогулки вдоль берега. Послышались мужские голоса. Стражники,
которых они разоружали по пути, опомнившись, собрались мстить нападавшим.
Бег превратился в отчаянный рывок, каждый изо всех сил кинулся к берегу
и виднеющейся на нем лодке. Удд и Ханд приготовились оттолкнуться от берега.
Мужчины и женщины, пихаясь, похватали весла и распределились по скамьям.
Перегруженная лодка застряла на гальке. Шеф и Карли выпрыгнули обратно и
толкали ее шесть футов, десять, пока не кончилось прибрежное мелководье,
затем их втащили через борта, возвышавшиеся над водой на какие-то несколько
дюймов. Шестеро гребцов расселись по местам, уперлись ногами и по команде
Озмода дружно ударили веслами.
Шеф увидел фигуру Рагнхильды, обрамленную отблеском пламени от яростно
пылавшей телеги, она спускалась к берегу, простирая руки. Стрелы окружавших
ее лучников шлепали по воде, но Шеф не обращал на них внимания, отведя
арбалеты, поднятые для ответа.
— Вор удачи! — кричала Рагнхильда. — Убийца моего сына. Пусть ты
станешь проклятьем для всех, кто тебя окружает. Пусть ты никогда больше не
узнаешь женщину. Пусть у тебя не будет наследника.
— Это была не его вина, — пробормотал Фрита, потирая голову в месте,
где получил удар железной палкой. — Эта старуха взяла мой нож.
— Помалкивай насчет своего ножа, — проворчал Озмод. — Ты должен был
следить за ним.
Проклятья неслись им вслед, а лодка постепенно продвигалась во тьме,
уклоняясь от сторожевиков Хальвдана, крейсировавших вдоль берега, до
которого им оставалось меньше мили.
Шеф, пока можно было что-то различить, все глядел с кормы на женщину,
что по-прежнему неистовствовала и рыдала на берегу.
ГЛАВА 15
Альфред, король западных саксов, соправитель временно отсутствующего
Шефа во всех английских графствах южнее Трента, наблюдал с легкой тревогой,
как его молодая жена взбирается на вершину господствующего над Уинчестером
холма. Была некоторая вероятность — лекари не ручались окончательно, — что
она уже носит в себе его ребенка, и он опасался, не переоценивает ли она
свои силы. Однако, зная, как она ненавидит всякое покровительство, придержал
язык.
Годива поднялась на вершину и обратила взор к долине. Белым кипением
были отмечены места, где хэмпширские керлы насадили ради своего любимого
сидра яблоневые сады. На обширных полях по другую сторону городской стены
видны были группки пахарей, ходивших за медлительными волами вдоль черных
борозд — борозд неимоверно длинных, поскольку разворот упряжки из восьми
животных занимал так много времени. Альфред проследил за взглядом Годивы,
указал на пятнышко в середине ландшафта.
— Смотри, — сказал он, — вот упряжка, где пашут четыре лошади, а не
восемь волов. Это в твоем собственном поместье. Рив Вонред увидел хомуты,
которые люди Пути использовали в упряжках для катапульт, и сказал, что
попробует их для пахоты. Он говорит, что лошади едят больше, чем волы, но
если их правильно запрягать, то они много сильнее и быстрее и обрабатывают
больше земли. Еще он сказал, что попробует вывести породу сильных и крупных
лошадей. И есть тут еще одно преимущество, о котором никто пока не
задумывался. Немалая часть рабочего дня у керла, если он ведет упряжку
волов, уходит на то, чтобы добраться до отдаленного поля и обратно. А если
они ездят туда и обратно на лошадях, у них остается больше времени на работу
в поле.
— Или больше времени на отдых, надеюсь, — сказала Годива. — Одна из
причин, почему бедные керлы живут так недолго — у них нет времени на отдых,
не считая воскресений, да и те церковь отнимает у них.
— Отнимала, — уточнил Альфред. — Теперь воскресенья принадлежат
керлам.
Он на мгновенье замялся, нежно погладил ее по плечу.
— Это правда, ты ведь знаешь, — сказал он. — Кажется, никто из нас
никогда не задумывался, насколько богата может стать страна, если она живет
в мире и без господ. Или с одним господином, который заботится о стране. Но
к нам теперь каждый день приходят хорошие новости. Король Шеф, твой брат,
сказал мне истинную правду. Всегда есть кто-нибудь, кто знает правильный
ответ, но почти всегда это кто-то, кого раньше не спрашивали. Вот вчера
пришли ко мне рудокопы, люди со свинцовых шахт на холмах. Раньше ими владели
монахи из Винчкомба. Теперь монахов изгнали, шахтеры сами работают на шахте
для моего рива и ольдермена Глочестера. Они сказали мне, что римляне
добывали на этих же самых холмах серебро, и они считают, что и сами могли бы
добывать его.
— Серебро, — промурлыкал он. — Если бы черные монахи об этом
прознали, они бы до смерти засекли своих рабов в поисках серебра. Поэтому
рабы им ничего не говорили. А мне они сказали, потому что знали — я
поделюсь с ними долей доходов. Теперь, с новым серебром... ведь не так давно
наши монеты от чеканки к чеканке становились все хуже, скоро бы
кентерберийский пенни стал таким же дрянным, как йоркский. Теперь же, с
серебром, которое я вернул из церковных закромов, уэссекская монета так же
хороша, как монета германцев и франков. Купцы стекаются к нам отовсюду, из
Дорестада и Компостеллы, да и из Франкланда — тоже, если им только удается
обойти запрет своего короля. Все они платят портовую пошлину, и из этих
денег я плачу моим рудокопам. Купцы довольны и рудокопы довольны, и я тоже
доволен. Так что, Годива, ты видишь, что дела не так плохи, как раньше, даже
для керлов. Может быть, это не бог весть что, но своя лошадь и желудок,
набитый едой даже во время Великого поста, для многих из них — просто
счастье.
Внизу в городе, в старом соборе, зазвонил колокол, его удары неслись
над узкой долиной. Видимо, свадебный перезвон — оставшиеся в Уэссексе
священники обнаружили, что, если хотят сохранить свою христианскую паству,
им следует использовать все преимущества привычных торжественных ритуалов,
сопровождаемых музыкой, что по-прежнему больше привлекало людей, чем
странные проповеди норманнских жрецов Пути.
— Колокол все равно остался на случай войны, — сказала Годива.
Альфред кивнул:
— Так было всегда. Когда я был ребенком, я видел, как эта долина
превратилась в выжженную пустыню. Викинги взяли город и сожгли в нем все
дома, кроме каменного собора. Они бы и собор разрушили, будь у них побольше
времени. Мы и тогда воевали с ними и до сих пор воюем. Но разница в том, что
теперь мы сражаемся с ними на море, и наши земли в безопасности. А чем
меньше разоряется наша страна, тем сильнее становимся мы и тем слабее --
они.
Он снова замялся.
— Не пропал ли твой... твой брат? Я прекрасно знаю, что все началось с
него. Если бы не он, я бы уже был мертв или был бы нищим изгнанником, а в
лучшем случае — марионеткой в руках епископа Даниила. А может быть, ярлом у
викингов. Ему я обязан всем, — он потрепал ее по руке. — Даже тобой.
Годива опустила глаза. Теперь ее муж всегда называл Шефа ее братом,
хотя она была уверена, что он знает — между ними кровного родства нет, они
сводные брат и сестра от разных матерей. Иногда ей казалось, что Альфред
догадался об их истинных взаимоотношениях, а может быть, даже о том, что
первый ее муж на самом-то деле был ее единокровным братом. Но, если он и
подозревал что-то, у него хватало ума не выспрашивать. Он не знал о двух ее
выкидышах во время первого замужества, когда она пила настои опасных трав.
Если бы она верила в какого-нибудь бога, в Бога христиан или в
загадочных богов Пути, она бы молилась Ему или им о сохранении нынешнего
плода ее чрева.
— Я надеюсь, что он жив.
— По крайней мере, никто не видел его мертвым. Все наши купцы знают,
что за любые новости положено вознаграждение, и еще большее — тому, кто
доставит его назад.
— Немногие короли заплатили бы за возвращение соперника, — сказала
Годива.
— Он для меня не соперник. Мои соперники сидят по ту сторону Пролива
или сеют зло на Севере. Пока мы сидим здесь на холме и смотрим на поля, все
выглядит мирно. Но уверяю тебя, мир был бы в двадцать раз прочнее, будь Шеф
здесь, в Англии. Он наша главная надежда. Ты знаешь, керлы зовут его
sigesaehg. Победоносный.
Годива сжала руку мужа.
— Тебя они зовут Альфред esteadig. Милосердный. Это прозвище лучше.
x x x
Многими днями пути северней, в большом полосатом шатре шел разговор, в
котором надежд было куда меньше Шатер поставили задней стенкой к ветру, а
передний полог был задран, так что сидящие в шатре могли видеть, что
делалось снаружи. Взгляду их открывались унылые вересковые пустоши и
торфяники, над которыми тут и там вздымались столбы дыма — следы
разбойничьих дружин викингов, идущих от одной кучки убогих хижин к другой
Три оставшихся в живых сына Рагнара сидели на походных табуретах, держа в
руках роги с элем. При себе у каждого из них был меч на поясе и воткнутое
позади в землю копье или боевой топор Уже дважды этой весной — со времен
сражения в устье Эльбы — дерзкие ярлы посягали на их авторитет По-кошачьи
чувствующие все приливы и отливы славы, на которой и держится власть, все
трое осознавали, что должны предложить своим дружинам что-то новое Подкупить
их Вдохновить. Иначе начнется — поутру не досчитаются палаток, корабли не
придут в условленное место встречи, люди разбегутся искать счастья на службе
у каких-нибудь других морских королей, более удачливых.
— Сейчас люди хоть чем-то заняты, — сказал седобородый Убби, кивая на
дым пожарищ. — Добрая говядина, баранина, можно погоняться за бабами. И
никаких серьезных потерь.
— И денег не будет, — добавил Хальвдан. — Как и славы.
Сигурд Змеиный Глаз знал, что братья говорят о том, что требовало
скорейшего решения, а не просто ворчат. До раздоров у них никогда не
доходило, не соглашались друг с другом они и то редко. Их ровные отношения
сохранялись даже при безумном Иваре. Сейчас два брата ждали его ответа
— Если мы опять пойдем на юг, — начал он, — мы снова наткнемся на
эти камнекидалки. Мы, понятно, можем обойти их морем. Но теперь у англичан
преимущество. Они знают, что мы ушли северней, в Шотландию, потому что в
Пролив они нас не пускают. И все, что от них потребуется, — встать
где-нибудь у берегов близ северной границы. Если мы пойдем вдоль берега, они
нас перехватят. Если нам удастся их обойти — а мы ведь не знаем, где они,
— они все равно о нас услышат, найдут нас, где бы мы ни были, и разобьют
нас на стоянке. Их опасно и в море встретить, и дождаться их прихода на
берегу. В конце концов нам, возможно, придется пробивать себе дорогу морем.
А я не думаю, что кто-нибудь из наших парней, как бы они ни куражились,
мечтает снова повстречаться на море с этими камнекидалками. Стоя на
корабельных обломках, много не навоюешь.
— Значит, мы разбиты, — подтолкнул брата Убби.
Все трое рассмеялись.
— Так, может быть, нам нужно обзавестись собственными камнекидалками,
— предложил Хальвдан. — Об этом думал еще Ивар. Он заставлял этого
коротконогого чернорясого ублюдка... как его там? Эркенберт? Он заставлял
Эркенберта сделать несколько штук. Жалко, что ублюдок сбежал.
— Это в следующем году, — сказал Сигурд. — Коней на переправе не
меняют, и в этом году нам нужно продолжить начатое. В этом году мы пустим
слух по невольничьим рынкам, что заплатим хорошую цену за людей, которые
умеют обращаться с метательными машинами. Кто-нибудь найдет нам таких людей.
А если они могут стрелять, то смогут и построить камнекидалку. Объединим
мастера по метательным машинам с настоящим строителем кораблей, и у нас
будет такой корабль, что мы сможем и обогнать эти английские корыта, и
закидать их камнями.
Но прямо сейчас нам нужно что-нибудь такое, от чего бы в душах наших
людей появилось мужество и серебро-- в их карманах. Или хотя бы надежды на
серебро — в их головах.
— Ирландия, — предложил Хальвдан.
— Тогда нам пришлось бы с севера обходить оконечность Шотландии, и
прежде чем мы туда доберемся, там уже все будет кишмя кишеть норвежцами.
— Фризия? — с сомнением спросил Убби.
— Такая же нищая, как Шотландия, только гор нет.
— Это острова. А как насчет материка? Можно еще раз попытать счастья в
Гамбурге. Или в Бремене.
— В нынешнем году эти воды не были для нас счастливыми, — сказал
Сигурд. Его братья кивнули, невольно ощерившись. Они вспомнили унижение,
которому подверглись на песчаной отмели, возвращаясь с неудачной охоты без
добычи и потеряв своего человека. Унижение от того, что их перехитрили, что
втроем им пришлось отступить в борьбе с одним противником.
— Но думаю, что мысль эта правильная, — продолжал Сигурд. — Или
почти правильная. Мы еще дадим парням порезвиться здесь несколько недель,
порастрясем всю округу. Намекнем, что это просто разминка, а готовится
что-то большее. Затем вернемся напрямик через Северное море, пойдем к
гранитным островам.
Братья опять кивнули, зная, что он подразумевает Северо-Фризские
острова около Дитмарша — Фер, Амрум и Зильт, три одиноких скалы среди
песчаных наносов.
— Потом пойдем к Эйдеру и ударим по Гедебю. Хальвдан и Убби, не веря
своим ушам, уставились друг на друга.
— Это же люди нашего народа, — сказал Хальвдан. — Или очень
похожего. Во всяком случае, они датчане.
— Ну и что? Что нам до них? Толстозадый король-купец Хрорик даже не
продал шкиперу Скули того человека, который был нам нужен. Он позволил
жрецам Дуги утащить его в эту дыру от стрелы, в Каупанг.
— Может быть, лучше напасть на них?
— Правильно. Я считаю так, — сказал Сигурд, — если бы Англия уже
сейчас была под нашей властью, нам было бы больше смысла пойти войной на
свои же норманнские страны, чем шастать по здешним нищим землям. Это
опасней, я знаю. Но если мы возьмем Гедебю и золото Хрорика, у нас больше
будет сил, чтобы пойти на Хальвдана и его придурковатого брата Олафа.
Конечно, всегда найдется кто-нибудь, кто отколется, у кого брат в Каупанге
или отец в Гедебю. Но многие останутся. Да и те, кого мы побьем в одном
месте, присоединятся к нам, когда мы пойдем на следующее.
— Сначала надо идти на Север, — сказал Хальвдан. — Сделать тебя
единым королем всего Севера. А потом вернуться на юг.
— С тысячей кораблей и камнекидалками впереди, — добавил Убби.
— Покончить с христианами раз и навсегда...
— Выполить наш давнишний обет...
— Отомстить за Ивара.
Хальвдан поднялся, осушил свой рог и вытащил из земли боевой топор.
— Пройдусь вдоль палаток, — сказал он. — Пущу слух. Намекну, что у
нас есть замысел, и если бы они его знали, их бы просто оторопь взяла. Это
успокоит их еще на пару недель.
x x x
Дьякон Эркенберт стоял внутри огромного кольца древних стен. То был
судебный круг народа Смааланда, Малых Стран между датским Скаане и
гигантской шведской конфедерацией, простирающейся на сотни миль к северу,
страной, где множество мелких королей всегда старались создать одну
Sveariki, единую империю шведов. Начался весенний сход смааландеров, когда
люди вылезали из занесенных снегом хижин и начинали готовиться к желанному,
но короткому лету.
Эркенберт старательно красил свою поношенную черную рясу, отчего она
выглядела безупречно черной, резко выделяясь на фоне мехов и домотканых
одежд окружающих. Слуга еще раз тщательно выбрил каждый дюйм его тонзуры, и
теперь лысина на его голове стала видна отчетливей.
— Мы не собираемся прятаться, — сказал Бруно. — Это в прошлом.
Хватит выжидать. Теперь мы хотим, чтобы они нас видели. Встретились с
христианством лицом к лицу.
Эркенберт хотел было вставить саркастическое замечание о пользе
скромности, но не стал. Во-первых, немногие решались возражать Магистру
Ордена Копья, как уже прозвали Бруно. А во-вторых, Эркенберт считал его
новую тактику разумной.
Смааландеры, как обычно, продавали рабов. По большей части — просто
мешки с костями, отощавшие голодной зимой, весьма сомнительное приобретение
на время летней страды. Посланники из Упсалы от короля Орма, как обычно,
покупали самых дешевых. Большинство из них нас не интересуют, сказал Бруно.
Денег выделено мало. Но вот этого нужно выкупить.
Дородный крестьянин, когда пришла его очередь, протолкнулся внутрь
кольца, на веревке он тащил изможденного человека. Раб был одет в какие-то
обноски и весь дрожал от холода. Сквозь лохмотья виднелись тощие ребра.
Каждые несколько секунд его сотрясал кашель, и от него воняло навозной
кучей, где он спал, чтобы хоть как-то согреться.
Появление его встретил шквал насмешек со стороны соседей крестьянина.
— Сколько ты за него хочешь, Арни? Будь он цыпленком, пошел бы на суп.
Его не возьмут даже шведы. Он не доживет до следующего жертвоприношения.
Арни оскорбленно оглянулся. Взгляд его упал на Эркенберта,
целеустремленно пробирающегося на площадку торга. Эркенберт торжественно
приблизился к тощему рабу, возложил на него руки, тесно прижал к себе.
— Не волнуйся, мы слышали о тебе, и мы здесь, чтобы спасти тебя.
Вонь ударила Эркенберту в нос, но он стерпел ее. Несчастный принялся
всхлипывать, вызвав у толпы новый прилив насмешек и улюлюканье.
— Как можешь ты спасти меня, они и тебя заберут, это же звери, им дела
нет до заветов Божьих...
Эркенберт мягко высвободился, указал на группу людей позади, с которыми
пришел сюда. Десять риттеров из Ордена Копья стояли в две шеренги, все в
кольчугах и при шлемах, сияли их металлические рукавицы. В правой руке у
каждого было короткое копье, древком в землю, наконечники под углом.
— Воины здесь хорошие, — сказал Бруно. — Но они не знают дисциплины.
Мы им покажем, что это такое. Это их охладит.
— Сколько ты хочешь за этого человека? — спросил Эркенберт громко,
так, чтобы услышали зеваки.
Арни, преданный поклонник Фрейра, сплюнул на землю.
— Для тебя, христианин, двадцать унций серебра. Шум в толпе. Восемь
унций были хорошей ценой за мужчину в расцвете сил, за красивую девушку
давали три.
— Я дам тебе четыре, — крикнул Эркенберт, опять играя на публику. --
Остальные шестнадцать ты заработал за зиму на еде и одежде.
Арни шутки не понял. Побагровев, он надвинулся на коротышку.
— Зараза! Четыре унции! У тебя тут нет прав. По закону Смааланда
любой, кто схватит христианского священника, может продать его в рабство.
Что меня удержит, чтобы не взять тебя и твое серебро?
— У тебя есть право взять в рабство христианского священника, — не
дрогнув, отвечал Эркенберт. — А сила у тебя есть?
В точно рассчитанный момент до жути мощная фигура Бруно появилась из
толпы, со стороны, противоположной выстроившейся шеренге риттеров. Он легко
проталкивался через ряды зевак, раздвигая их своими гориллоподобными
плечами. Бруно был без копья, но в таких же доспехах, как его рыцари. Левая
его рука покоилась на рукояти волочащегося непомерно длинного меча.
Арни, заметив неожиданно наступившее молчание, оглянулся и понял, что
сейчас подвергнется испытанию. Он попытался взбудоражить окружающую толпу.
— Неужто мы это потерпим? Неужто мы позволим им приходить сюда и
отнимать наших рабов?
— Они платят серебром, — заметил кто-то из зрителей.
— А что они сделают с людьми, которых заберут?
Такие, как этот, — вне себя от ярости Арни повернулся и яростно ударил
раба в висок, отчего тот, рыдая, распростерся на земле. — Такие, как этот,
должны попасть в рощу Упсалы для жертвоприношения истинным богам, а не
вернуться, чтобы опять проповедовать свои враки о сыновьях нетраханных девок
и мертвых, воскре...
Голос Арни прервался на полуслове. Бесшумно, как лесная рысь, Бруно
прошел последние четыре шага. Рука его взметнулась так быстро, что никто не
успел заметить. Но все теперь видели, что его стальная перчатка сжимает
адамово яблоко — кадык — смааландера, давит его железным зажимом. Бруно
слегка приподнял крестьянина, и тот затанцевал на цыпочках.
— Дерьмо, — сказал Бруно, — ты поднял руку на служителя Бога живого.
Ты хулил нашу веру. Я не убью тебя на судебном круге, где не должна литься
кровь, но осмелишься ли ты встретиться со мной на земле для поединков, с
мечом и щитом, или с копьем и топором, Или с каким хочешь оружием?
Не в силах ни двинуться, ни заговорить, крестьянин беспомощно таращил
глаза.
— Похоже, что нет. — Бруно отпустил его, повернулся на пятках,
пролаял команду. Заученным движением передний ряд его риттеров качнулся
вперед, прошагал "раз-два-три", снова замер по стойке "смирно". --
Продолжайте торг.
— Четыре унции, — повторил Эркенберт. Мы не должны их грабить,
говорил Бруно, или они станут драться. Но и переплачивать ни к чему. В
общем, мы должны выкупить сэра Эйлифа, священника. Только он один знает хоть
что-то о королях в дальних странах за Биркой. Он нам нужен, чтобы помочь в
наших поисках. Я жажду услышать побольше о славном короле Кьяллаке, живущем
к северу от границ со Страной железа, Ярнбераландом.
Потирая глотку, крестьянин раздумывал, торговаться ли дальше, встретил
взгляд черных враждебных глаз Эркенберта и не стал рисковать. Он кивнул.
Эркенберт бросил к его ногам мешочек, ласково взял за руку священника
Эйлифа, потянул его в ряды риттеров, к которым снова присоединился Бруно.
Священник и дьякон оказались в безопасном окружении, Бруно рявкнул, воины
взяли копья наперевес и двинулись, чеканя шаг, как один человек.
Шведы и смааландеры поглядели им вслед и вернулись к своим делам.
— Что ты об этом думаешь? — спросил один высокий швед другого.
— Что думаю? Это тот самый ублюдок, что убил в Гедебю человека короля
Орма. У него это, должно быть, уже вошло в привычку. Не знаю, чего они
добиваются, но я тебе вот что скажу. Это другие христиане.
Второй задумчиво кивнул, оглянулся, не подслушает ли кто:
— Если появились другие христиане, может быть, нам всем нужен другой
король, чтобы с ними справиться.
ГЛАВА 16
Когда с лодки сошли четыре женщины, Бранд коротко и сердито сказал:
— Нет. Лошадей не хватает. Женщин придется оставить. — Но как только
ему рассказали, что произошло на Дроттнингсхолме, протесты прекратились. --
Надо как можно быстрее убраться отсюда, — вот и все, что он сказал. --
Теперь, когда его сын мертв, Хальвдан не успокоится, пока не умрут все, кто
в это замешан. Или он сам. Не думаю, что он тронет моих моряков, по крайней
мере, пока не обнаружит, что я исчез вместе с вами. Но мы должны бежать из
Западного Фолда быстрее, чем кто-либо делал это раньше. Кто упал — тот
пропал.
Шеф на это ничего не ответил. Он шел, запинаясь, его мрачные мысли все
еще блуждали на острове. Вокруг мертвого мальчика. Какая-то часть Шефа
по-прежнему оставалась с Рагнхильдой, стиснутая между теплыми бедрами,
приникшая к большим грудям.
Они вступили на тропу, которая вела прямо в горы, извиваясь в вечной
полутьме сосновых и еловых лесов. Десять англичан, четыре женщины, Карли и
Бранд, на всех них — двенадцать лошадей. И неотвратимая смертельная угроза
погони поутру.
И все-таки почти с самого начала оказалось, что не все опасения Бранда
сбылись. Один из бывших рабов, Вилфи, немедленно объявил, что в Англии он во
время поездок бежал впереди хозяина, чтобы построить на каждой стоянке кров
и еду. Пробежать в день сорок миль, утверждал Вилфи, для него так же легко,
как для другого человека — пройти двадцать. Лошадь ему не нужна. Женщины
могут ехать по две, или одна может ехать, а мужчины по очереди будут бежать
рядом с ее лошадью, держась за луку седла.
Ночной переход вышел длинным, утро никак не наступало. На рассвете
Бранд сделал привал, чтобы позавтракать, напоить из ручья лошадей и дать
горным пони возможность пощипать мягкую свежую травку. Рабы быстро развели
костер, растолкли зерно и сварили свою неизменную еду — кашу. Вскоре они
были готовы ехать дальше, в то время как Бранд все еще охал и потирал
затекшие мускулы ног. Когда он с удивлением осмотрел уже выстроившуюся
колонну, Озмод сказал ему с некоторым злорадством:
— Да ты запамятовал, начальник. Раб должен двигаться, хочется ему того
или нет. Это свободных приходится понукать, иначе они будут считать голод и
жажду или мозоли достаточной причиной, чтобы остановиться передохнуть.
Викинги, несмотря на то, что их перемещения казались ленивым армиям
христианского Запада обескураживающе стремительными, были скорее моряками и
лыжниками, чем наездниками. При всем своем рвении именно Бранд задерживал
отряд. Ни одна из лошадей не могла долго нести его громоздкое тело. Во время
длинного дня, который последовал за длинной ночью, Озмод в конце концов взял
начальство на себя, предложил, чтобы каждый мужчина и каждая женщина по
очереди бежали и ехали верхом, и выделил Бранду двух лошадей, одну для езды,
одну наготове, а на ровных пологих местах посоветовал ему бежать между
лошадьми, огромными руками ухватившись за седла.
— Успеем убежать? — спросил Квикка, когда они наконец остановились
второй раз, чтобы выпасти лошадей на густой траве. Остальные с волнением
ждали ответа. Бранд оглянулся, пытаясь оценить, откуда они тронулись в путь
и как далеко уже забрались.
— Думаю, да, — сказал он. — Мы двигаемся быстрее, чем я рассчитывал.
И в любом случае у нас есть преимущество, потому что Хальвдан не знает, куда
мы направились.
— Но ведь он найдет нас? — осведомился Квикка.
— Найдутся всадники, которые расскажут ему, кто и куда едет по его
землям. Но им придется сначала доскакать до него, получить приказ, потом
вернуться и попробовать его выполнить. Все это время мы будем ехать в другую
сторону. Еще два таких перехода, какие мы сделали, и мы выйдем за границы
Западного Фолда Это не помешает Хальвдану послать вслед за нами убийц, но он
уже не сможет обязать всех и каждого преграждать нам дорогу.
— Ну так не будем рисковать, — сказал Озмод. — Едва кони насытятся,
двинемся дальше.
— Нам же надо когда-то спать, — запротестовал Бранд.
--Но не в ближайшие дни. Когда начнем валиться с лошадей, тогда можем и
поспать. Или будем привязываться к седлам.
Отряд снова тронулся в путь, с натертыми седлами ногами и с урчащими от
голода желудками. Но никто не жаловался. Тон задавали женщины, резко
одергивая тех, кто выказывал малейшие признаки слабости.
Постепенно, однако, они стали понимать, что подлинная опасность
подстерегает их не сзади, а впереди. В горной малонаселенной Норвегии все
дороги естественно заворачивали на каждый близлежащий крестьянский двор.
Возможность для хуторян обменяться новостями, возможность для странствующих
торговцев продать ткани, вино или соль. Сначала Бранд на каждом дворе
торговал дополнительных лошадей, покупая одну здесь, другую там, пока отряд
не был полностью обеспечен лошадьми. И хотя он немедленно платил полновесной
серебряной монетой, крестьяне как будто оставались недовольны.
— Я слишком тороплюсь, — объяснял Бранд. — Они хотят, чтобы я
рядился и торговался по полдня. Здесь никогда ничего не происходит. Они
любят все подолгу обмозговывать. Заплатить запрошенную цену и уйти — это
кажется им нечестным. И в любом случае они начинают задумываться, кто мы
такие. Девять коротышек с неправильным выговором, четыре женщины в рабских
одеждах, один человек и вовсе спит, — он показал на молчаливого Шефа, — и
я. Ясно, что они не доверяют нам. Я говорил тебе, я веду выводок мышей через
страну котов.
Первая неприятность случилась на следующий день после того, как Бранд
объявил им, что они вышли за пределы Западного Фолда. Они пересекли
небольшой водораздел и спускались по ущелью, с обеих сторон которого
струилась вода, их соскучившиеся в зимних стойлах лошади щипали зеленую
траву при каждом удобном случае. Отряд вошел, как делал это уже десятки раз,
на крестьянский двор, огороженный квадратом строений. Как только хуторяне
завидели вновь прибывших, они немедленно прекратили работу и высыпали
навстречу, скликая своих женщин и детишек, — посмотреть на проезжих,
перекинуться словечком с Брандом. Постепенно Шеф, чей ум еще не освободился
от воспоминания об умершем у него на руках ребенке, заметил, что атмосфера
встречи на этом хуторе чем-то отличается от прочих. Люди здесь не были
озадачены и недоверчивы, они выглядели довольными. Видимо, пришли к
какому-то выводу. Шеф огляделся повнимательней. Сколько их тут? Столько же,
сколько было вначале? А все ли его люди на месте?
Внезапно из-за коровьего хлева послышался крик.
Кричали по-английски. Голос Эдит, самой молодой и привлекательной из
женщин. Ни слова не говоря, Квикка, Озмод и остальные похватали арбалеты и
побежали за хлев. За ними последовали Шеф, Бранд и местные.
За углом сарая они обнаружили двух норманнов, напавших на Эдит. Один
обхватил ее сзади, стараясь рукой зажать ей рот. Второй вцепился в ногу,
пытаясь ухватить свободной рукой и другую. Услышав за спиной шаги, второй
норманн отпустил Эдит и обернулся.
— Она к этому привыкла, — сказал он. — Посмотрите на нее. Просто
сука, рабыня. Все время только этим и занимается. Почему нам нельзя тоже
попользоваться?
— Она не рабыня, — рявкнул Озмод. — И она никогда не была твоей
рабыней.
— А ты-то кто такой? — с полдюжины крестьян обступили их кругом,
вклинились между Озмодом и вторым норманном, продолжавшим держать Эдит. — У
нее нет здесь прав. И у тебя нет. Раз я сказал, что ты раб, значит, скоро им
будешь.
Шеф протолкнулся вперед, заставил норманна встретиться с ним взглядом.
Он знал, что их отряд не был в опасности, по крайней мере пока не был. Он
слышал щелчки арбалетов, и хотя у крестьян имелись при себе топоры и ножи,
они бы не успели ими воспользоваться. Но если англичане пойдут на это, даже
если они убьют каждого, даже если убьют всех женщин и детей, как это сделали
бы викинги в Англии, все равно весть о служившемся разойдется и поднимется
крик и стон. Этих людей требуется как-то осадить. Но они-то ведь по своей
бестолковости решили, что наткнулись на слабаков.
— Оставьте нам только эту одну, — предложил норманн. — А вы,
остальные, можете ехать.
Эдит завизжала сквозь зажимающую рот руку, отчаянно забилась. Она
боится, что мы так и поступим, подумал Шеф.
Вперед вышел Бранд, снятый с седельной перевязи топор скользнул в его
могучую длань. Это было грозное Оружие, с ясеневой рукояткой в три фута
длиной, с изогнутым лезвием длиной в один фут. Железный обух был
инкрустирован извивающимися серебряными змеями, наваренное стальное лезвие
ярко отсвечивало на темном железе. Сзади обуха выходил длинный шип, для
балансировки и для обратных ударов. Это было оружие настоящего ратоборца.
— Отпустите ее, — сказал Бранд. — Если не хотите Драться со мной.
Все сразу или по одному. Мне все равно с кем.
Норманн, который говорил первым, поглядел на него. Он не был так велик,
как Бранд — таких Шеф вообще не встречал, но лишний раз убедился, как
огромны все норвежцы. Этот был на добрых четыре дюйма выше самого Шефа,
намного шире в плечах и тяжелее.
Он обдумывает брошенный вызов, осознал Шеф. Стоит ли дело того? Велика
ли опасность?
Бранд подбросил топор в воздух, не глядя, принялся им жонглировать.
Норманн медленно кивнул:
— Ладно же. Торгейр, отпусти ее. Она того не стоит. На этот раз. Но
кое-кто подловит тебя, здоровяк, раньше, чем ты спустишься с гор. Тогда
посмотрим, почему ты бежишь с трэлями через Бускеруд. В тебе самом, наверно,
кровь трэлей.
Шеф увидел, что сжимающие топорище пальцы Бранда побелели, но тот не
двинулся с места. Освободившаяся Эдит втиснулась в середину ожидавшего со
взведенными арбалетами отряда. Не спеша и не поворачиваясь к противнику
спиной, женщины, Бранд и англичане отошли к своим лошадям, молча собрали
пожитки. Две лошади исчезли, их успели украсть за время короткой ссоры.
— Не стоит из-за этого шуметь, — сказал Бранд. — Просто уходим и не
останавливаемся.
Колонна потянулась мимо строений и навозных куч. Когда они вышли,
мальчишка швырнул в них комок грязи, к нему присоединилсь остальные, бросая
грязь и камни с издевательскими криками, которые сопровождали их еще с
полмили.
На ночлег в этот день устроились роскошней, чем когда бы то ни было,
расстелив свои немногочисленные одеяла и улучив время, чтобы сварить
купленную вчера солонину и сушеный лук. Но ели молча и беспокойно. Часовые
все время оставались на ногах, следя за дорогой в обоих направлениях.
Когда все потянулись спать, Озмод и Квикка уселись рядом с Шефом и
безмолвным Брандом.
— Так нам далеко не уйти, — сказал Озмод. — Весть разнесется впереди
нас, по тропам, которых мы не знаем. У нас будут стычки на каждом дворе. А
если попадется деревня или город, будет еще хуже.
--Я говорил вам, — повторил Бранд, — как будто ведешь выводок мышей
через страну котов.
— Мы надеялись на нашего пса, — сказал Квикка.
Шеф, мгновенно встревожившись, взглянул на Бранда. Он неоднократно
видел, как Бранду бросали вызов или провоцировали его во время зимней
кампании в лагерях около Йорка и в Восточной Англии. Гораздо меньше
оскорбляя и задевая, чем в этот раз, и притом намного более грозные
противники, чем Квикка. Каждый раз следовал незамедлительный ответ с
печальным результатом: сломанная рука, оглушенный оскорбитель. Но сейчас
Бранд сидел недвижно, по-видимому, погрузившись в себя.
— Да, — наконец произнес он, — вы полагались на меня. И вы
по-прежнему можете на меня рассчитывать. Я дал слово, что проведу вас до
Гула-фьорда, и я сделаю все, что смогу, чтобы сдержать обещание. Но есть
одна вещь, которую вам необходимо узнать. Если я сам и не знал этого раньше,
то понял сейчас. В течение двадцати пяти зим я был воином. Начни я
перечислять людей, которых убил, или битвы, в которых участвовал, — ну, это
звучало бы как сага об одном из ратоборцев короля Хрольфа или о самом
старике Рагнаре Волосатой Штанине. За все это время никто не посмел сказать,
что я повернулся спиной и отступил, когда скрещиваются копья.
Он грозно огляделся:
— И вы это видели! Мне нет нужды здесь хвастаться. Но битва с Иваром
что-то отняла у меня. Меня много раз ранили, и не раз я был на краю
погибели. В душе, впрочем, я никогда не чувствовал, что погибаю. Но когда
Ивар отразил мой удар, и проткнул меня мечом, и я ощутил его клинок в своем
брюхе, я понял, что даже если выдержу и переживу этот день, то дня через два
все равно умру. Я просто знал это. Все длилось не больше одного удара
сердца, но я никогда этого не забуду. Даже после того как Ханд заштопал мои
разорванные кишки, вылечил меня от лихорадки и выпустил гной. Сейчас я так
же крепок, как был когда-то. Но я не могу забыть то, что однажды пережил. --
Он снова поглядел на слушателей. — И понимаете, беда в том, что здесь, в
горах, где в каждом местечке есть свой ратоборец, да еще они все время
занимаются этим mannjafnathr, сравнением воинов, чтобы выяснить, кто из них
самый грозный, они могут об этом догадаться. Тот человек на хуторе знал, что
он мне неровня, он знал, что я убил дюжину таких сиволапых прежде, чем у
меня отросла борода. Но он ведь заметил, что сердце у меня к драке не
лежало. Если бы он еще чуть-чуть поразмыслил, он мог бы решиться и рискнуть.
— Ты так же силен, как всегда, — сказал Озмод. — Ты бы убил его. И
это было бы лучше для всех нас.
— Думаю, что убил бы его, — согласился Бранд. — Это был всего лишь
петух на своей навозной куче. Но когда у человека душа уходит в пятки,
происходят самые странные вещи. Я знавал великих воинов, у которых моча
струилась по штанам, и они смирно ждали, пока их зарежут. Они застыли --
Валькирии, дочери Одина, Вестницы смерти, набросили на них свои путы страха.
Англичане погрузились в молчание. Наконец снова заговорил Озмод:
— Значит, так. С этих пор нам лучше во всех селениях держаться кучно и
быть наготове. Алебарды на виду, арбалеты взведены. Хотел бы я, чтобы те
недоумки увидели, как бьют наши арбалеты. Тогда бы они испугались побольше.
Жалко, что нельзя застрелить кого-нибудь просто для примера. — И еще одно,
— добавил он. — Эдит пошла за тот сарай не просто потому, что такая
глупая, вы же понимаете. Ее туда позвали. Женщина. И женщина, говорящая
по-английски, а не по-норманнски. Она, наверное, услышала, как мы говорим
меж собой. Рабыня. Она здесь уже двадцать лет. Бранд тяжко кивнул.
— Они берут рабов в Англии уже лет пятьдесят. Думаю, не ошибусь, что
каждый крестьянский двор на Севере имеет по одной рабыне для помола зерна, а
то и с полдюжины их; и еще мужчин-трэлей для тяжелых полевых работ. И чего
же она хотела?
— Конечно, хотела, чтобы мы взяли ее с собой. Заговорила с Эдит,
потому что надеялась, что ...
