Гарри Гаррисон, Джон Холм. Крест и король
страница №4
...его зубами, набивая полный рот.Через какое-то время желудок поумерил свои притязания, вернулась боль в
челюсти, и Шеф вспомнил загадочное происшествие вчера вечером. Ощупывая
рукой шишку, он увидел, что парень — как там его называли? наш Карли? --
ухмыляется.
— Почему ты меня ударил?
Карли, кажется, удивился вопросу:
— Я не знал, кто ты. Самый простой способ разобраться с тобой. И с
любым другим.
Шеф почувствовал некоторое раздражение. Он проглотил последний кусочек
сыра, встал на ноги, приподнял локти и напряг мышцы спины. Он вспомнил
убитого им вчера воина, юного викинга из Эбельтофта. Тот был даже крупнее,
чем Шеф, а ведь Шеф был на голову выше Карли.
— Ты бы не смог этого сделать, если бы не темнота. Карли тоже
поднялся, на лице его мелькнула радость. Он принялся кружить вокруг Шефа,
как-то странно пританцовывая, что было совсем не похоже на стойку серьезных
борцов. Кулаки он сжал, голова его клонилась к плечу. В нетерпении Шеф
шагнул вперед, хватая Карли рукой за запястье. Кулак полетел ему в лицо, Шеф
от него отмахнулся. Что-то ударило его под ребра с правой стороны. Мгновенье
Шеф не обращал на это внимание, стараясь снова сделать захват. Затем боль
пронзила печень. Шеф потерял дыхание и невольно прикрыл руками больное
место. Тут же в голове что-то взорвалось, и Шеф обнаружил, что цепляется за
стенку. Когда он распрямился, рот его наполнился кровью, зубы шатались.
Гнев охватил Шефа с быстротой молнии и заставил его восстановить
контроль над телом, оттолкнуться от стенки и ринуться вперед для
костоломного захвата. Но Карли впереди не оказалось, и, разворачиваясь за
метнувшимся назад противником, Шеф почувствовал удар в спину, боль пронзила
почки. Он снова отбил удар в лицо, на этот раз не забыв тут же прикрыться
снизу от незамедлительного удара в печень. Захват никак не получался, и пока
Шеф соображал, он получил еще один удар, в скулу. Но кружась, Шеф очутился
рядом со своим прислоненным к стене копьем. Какая у Карли станет ухмылка,
если...
Шеф выпрямился и развел руки в знак примирения.
— Ладно, — сказал он, глядя на улыбающегося Карли. — Ладно. Ты бы
сбил меня с ног, даже если бы не было темно. Я вижу, ты знаешь что-то такое,
чего я не знаю. Наверное, знаешь даже много такого.
Карли улыбнулся еще шире и опустил руки.
— Сдается мне, что ты тоже знаешь кое-что — ты моряк, у тебя есть
копье и меч. Я-то дальше нашего Дитмарша и не бывал, да и вообще редко
выбирался из своей деревни. Как насчет обмена? Я покажу тебе, что я умею, а
ты научишь меня тому, что умеешь ты. Ты быстро научишься бить и защищаться
кулаками, как мы это делаем здесь, в Дитмарше. Ты очень быстрый. Слишком
быстрый для большинства из этих пахарей.
— Договорились, — согласился Шеф. Он плюнул на ладонь и взглянул на
Карли — понятен ли тому смысл жеста? Карли ухмыльнулся и тоже плюнул на
ладонь. Они ударили по рукам.
Шеф утер рукавом кровь из носа, и они по-приятельски присели на
корточки.
— Послушай, — сказал Карли. — Сейчас у тебя есть
дела поважнее, чем учиться кулачной драке. Мой старик пошел известить
деревенских, что появился ты. Они там соберутся на суд и решат, что с тобой
делать.
— А что со мной могут сделать?
— Во-первых, кое-кто скажет, что ты раб. Это скажет Никко. Он у нас
самый богатый. Хочет быть господином. Но в Дитмарше мало серебра, и мы
никогда не берем друг друга в рабство. Он только и думает, как бы продать
кого-нибудь на невольничьем рынке в Гедебю.
— Гедебю — датский город, — сказал Шеф.
Карли пожал плечами:
— Датский, немецкий, фризский — какая нам разница? С нами никто не
хочет связываться. Они не смогут пройти через болота. И потом, они же знают,
что серебра у нас нет. Кто придет за данью, может много потерять, а найти
ничего не найдет.
— Рабом я быть не хочу, а какие у меня еще возможности?
— Ты можешь быть гостем, — Карли искоса посмотрел на него. --
Например, моим. Это означает обмен подарками.
Шеф дотронулся до своих бицепсов, сожалея, что вчера в последний момент
снял с них золотые браслеты. Один из них обеспечил бы ему гостеприимство на
целый год. Или нож в спину. "Итак, что же у меня есть? Копье. Меч. И это".
Он вытащил из-под рубахи серебряную лесенку Рига и взглянул на Карли --
знает ли тот, что это за амулет? Никакого интереса. Но Карли неоднократно
поглядывал на оружие в углу.
Шеф прошел туда и сам принялся рассматривать оружие. Копье с рунической
надписью "Гунгнир": отличная сталь, недавняя ковка, само просится в руку.
Меч: годится для боя, но немножко тяжеловат, клинок — просто заточенное
железо без специально наваренного лезвия, уже слегка покрывается ржавчиной.
Мечи ценятся выше, чем копья, это оружие настоящего воина. И все же...
Шеф протянул меч:
— Держи, Карли. — Он заметил, как юноша неловко взял меч, неловко
держал его за рукоять — очень опасно при парировании удара. — И за мной
еще два дела. Во-первых, я научу тебя биться на мечах. Во-вторых, когда
найдем кузницу, я тебе перекую этот меч, чтобы он стал получше.
Веснушчатое лицо вспыхнуло от удовольствия, и в это время дверь
отворилась. Показался отец Карли, указывая пальцем за свое плечо.
— Пойдем, пришелец, — сказал он. — Сход собрался.
x x x
Около сорока мужчин стояли неправильным кругом, а жены и дети толпились
поодаль, образуя внешний круг. Все мужчины были вооружены, хотя и скудно --
топоры да копья, ни шлемов, ни кольчуг. У некоторых были щиты, но не надетые
в боевой готовности на руки, а висящие на спине.
Пред глазами дитмаршцев предстал высокий воин, чье призвание
безошибочно угадывалось по его стати: прямая спина, широкие плечи, ни тени
сутулости, отличающей землепашцев, которые ходят за плугом или гнут спину с
серпом и мотыгой. Однако на нем не было ни золота, ни серебра, только
длинное копье в правой руке. Он был весь покрыт шрамами, одно веко свисало
над пустой глазницей, и одна сторона лица казалась стянутой. На лице
запеклась не замеченная им кровь, а рубашка и штаны были грязнее, чем у
крестьян. Круг пялился на него, пытаясь истолковать увиденное. По толпе
пронесся шумок пересудов — это из хижины вышел Карли и стал позади Шефа,
сжимая в неопытной руке подаренный меч.
Шеф огляделся, стараясь оценить ситуацию. Утреннее ощущение покоя и
уверенности не покидало его, несмотря на стычку с Карли. В задумчивости он
вытащил поверх рубахи свою цепочку с серебряным амулетом Рига. Еще раз
пронесся шумок замечаний, люди подошли поближе, стараясь опознать амулет.
Некоторые из присутствующих, может быть четвертая их часть, тоже достали
свои пекторали: молоты, лодки, фаллосы. Но ни одного такого, как у Шефа.
Глядя Шефу прямо в лицо, вперед вышел человек, грузный мужчина средних
лет с кирпично-красным лицом.
— Ты пришел с моря, — сказал он. — Ты викинг, один из этих северных
бандитов. Даже такой, как ты, должен знать, что ему лучше не соваться в
Дитмарш, где живут свободные люди. Мы берем тебя в рабство и продадим твоим
сородичам в Гедебю. Или людям епископа в Гамбурге. Если только кто-нибудь не
захочет выкупить тебя — но, судя по твоему виду, это сомнительно.
Какой-то инстинкт подсказал Шефу пересечь круг и неторопливо
прибилизиться вплотную к своему обвинителю. Он глядел на него с гордо
поднятой головой, чтобы подчеркнуть свое превосходство в росте.
— Если ты знаешь, что я пришел с моря, — произнес Шеф, — ты должен
знать, что в море сражались два корабля. На одном были викинги. Это был
"Франи Ормр", главный корабль Сигурда Змеиного Глаза. Разве ты не видел
Знамя Ворона? Другой корабль был мой, и Сигурд бежал от меня. Верни меня на
корабль, и я заплачу тебе цену человека серебром.
— Это какие ж корабли преследуют викингов? — спросил толстяк.
— Английские корабли.
В толпе послышались возгласы удивления и недоверия.
— Это правда, что на первом корабле были викинги, — раздался голос.
— Но они не убегали. Они заманивали второй корабль и здорово одурачили его
шкипера. Если на втором корабли были англичане, они, наверное, все дураки. И
мачта с парусом у них тоже дурацкие.
— Доставь меня на корабль, — повторил Шеф.
Позади себя он услышал голос Карли:
— Он не смог бы этого сделать, если б и захотел. У нас нет лодок. Мы,
дитмаршцы, очень смелые в болотах, но в полумиле от берега уже начинаются
разбойничьи воды.
Толстяк покраснел и сердито огляделся вокруг.
— Может, и так. Но если тебе больше нечего добавить, одноглазый, тогда
остается то, что я сказал. Ты мой раб, пока я не найду на тебя покупателя.
Отдай копье.
Шеф подбросил копье, перехватил его поудобнее и сделал ложный выпад.
Когда толстяк отскочил, широко ухмыльнулся и повернулся спиной к дитмаршцу,
игнорируя его топор. Он пошел вдоль круга, всматриваясь в лица и обращаясь к
тем, кто носил амулеты. Они, решил Шеф, в точности подобны норфолкским
крестьянам, чьи споры он столько раз судил в свою бытность ярлом. Вызвать их
интерес и сыграть на противоречиях между деревенскими.
— Странная вещь, — заметил он, — когда человека выбрасывает на
берег, живого или мертвого, что вы с ним делаете? В нашей стране рыбаки,
если у них есть деньги, носят в ухе серебряное кольцо. Вы знаете зачем. Если
они утонут, и тела выбросит на берег, жители берут себе плату за похороны.
Покойников бы все равно похоронили, это долг, но кому понравится делать это
бесплатно? И вот он я, кольца в ухе у меня нет, но я и не мертв. Разве я
заслуживаю худшего обращения? Я причинил кому-то вред? Я сделал подарок
вашему Карли, а он в ответ сбил меня с ног, раскровенил нос, расшатал зубы,
вывихнул челюсть — мы теперь лучшие друзья.
Удовлетворенный гул. Как и предполагал Шеф, Карли здесь был предметом и
восхищения, и постоянных шуток.
— Кто меня удивляет, так это наш приятель, там, сзади меня, — Шеф
ткнул пальцем себе за плечо. — Он говорит, что я раб. Ладно, допустим. Но
он говорит, что я его раб. Разве я пришел в его дом? Разве он с угрозой для
жизни скрутил меня голыми руками? Разве вы все согласны, что все выброшенное
морем принадлежит ему? Так ли это?
На этот раз гул был недвусмысленно неодобрительным, а Карли негодующе и
шумно выдохнул.
— Тогда я предлагаю вот что, — Шеф уже обошел весь круг и снова стоял
лицом к лицу с толстяком. — Если ты хочешь сделать меня своим рабом, Никко,
доставь меня в Гедебю и поставь на невольничьем рынке. Если сможешь меня
продать, очень хорошо. Но тогда ты должен разделить деньги на всех
деревенских. А пока мы не в Гедебю, я остаюсь свободным: никаких цепей,
никакого ошейника. И мое копье останется со мной. Ты, конечно, можешь
сторожить меня, как хочешь. И наконец, до тех пор я буду отрабатывать свое
содержание, — Шеф коснулся амулета. — Я знаю кузнечное ремесло. Дайте мне
кузню и инструменты, я вам сделаю все, что вам понадобится.
— Звучит достаточно справедливо, — раздался голос. — У меня лемех у
плуга сломался, нужна аккуратная работа.
— Он говорит не как викинг, — поддержал другой. — Больше похоже на
фризцев, только они все с насморком, а он без.
— Слышали насчет дележа денег? — добавил третий. Шеф плюнул на ладонь
и ждал. Нехотя, с ненавистью в глазах, дородный Никко плюнул тоже. Они
небрежно ударили по рукам. Шеф повернулся и подошел к Карли.
— Я хочу, чтобы ты тоже пошел в Гедебю, — сказал он. — Мир
посмотришь. Но нам обоим надо многому научиться, прежде чем мы туда
отправимся.
x x x
За сорок миль от берега, вблизи Святого острова, на волнах, как стая
гигантских морских птиц, покачивался с убранными парусами английский флот. В
центре четыре корабля были сцеплены воедино для совета: "Норфолк",
ускользнувший из мутных и вязких протоков Элбер-Гат, "Суффолк" под командой
старшего шкипера англичан Хардреда, "Морж" Бранда и "Чайка" Гудмунда
Жадного, представлявших викингов Пути. Страсти накалились, и к
прислушивающимся морякам доносились по волнам громкие голоса.
— Я не могу поверить, что вы просто бросили его на Тором проклятой
песчаной отмели, — Бранд едва не рычал.
С лица Ордлафа не сходило упрямое выражение.
— Нам ничего не оставалось делать. Он исчез из виду, вода прибывала,
начиналась ночь, никакой уверенности, что Сигурд и его отборные ратоборцы не
выскочат из-за соседней отмели. Нам пришлось убираться оттуда.
— Ты думаешь, он жив? — спросил Торвин, по бокам которого сидели
специально приглашенные два жреца Пути.
— Я видел, что за ним пошли четверо. Вернулись трое. Они не выглядели
довольными. Вот и все, что я могу сказать.
— Значит, есть шанс, что он застрял где-то в Дитмарше, — заключил
Бранд. — У этих ублюдков с утиными ногами.
— Говорят, что он и сам был болотным обитателем, — сказал Ордлаф. --
Если он там, с ним, наверное, все в порядке. Почему бы нам просто не
отправиться за ним? Сейчас светло, и мы можем воспользоваться приливом.
На этот раз упрямиться пришла очередь Бранда:
— Далеко не лучшая идея. Во-первых, в Дитмарше никто не высаживается,
даже за питьевой водой и для вечернего strandhogg. Слишком много команд
после этого пропало. Во-вторых, как я вам говорил еще неделю назад, это
лоцманские воды. А вы мне отвечали, что сможете идти с впередсмотрящими и
лотом! Вы сели на мель и можете сесть снова, на этот раз где-нибудь похуже.
А в третьих, Рагнарссоны все еще где-то неподалеку. В начале у них была
длинная сотня кораблей, сто двадцать, как, вы сами насчитали. Сколько,
по-вашему, мы утопили и захватили?
Ответил Хардред:
— Мы захватили их шесть. Из катапульты утопили, по крайней мере, еще с
дюжину.
— Значит, их осталось сто, против наших пятидесяти. Меньше пятидесяти,
потому что они подошли к "Букингему" и пробили дыру в его днище, а у меня на
полдюжине кораблей осталось слишком мало команды для боя. И мы больше не
сможем захватить противника врасплох.
— Так что же нам делать? — спросил Ордлаф.
Наступило долгое молчание. Его наконец прервал Хардред, чей чистый
англосаксонский выговор забавно контрастировал с военным жаргоном норманнов
и английским остальных присутствующих.
— Раз мы, как вы говорите, не можем спасти нашего короля, — начал он,
— тогда мой долг — вернуть флот в английские воды и получить указания от
короля Альфреда. Он мой государь, и по соглашению между ним и королем Шефом,
— он замялся, подбирая слова, — каждый из них наследует все права другого,
если другой уйдет раньше его. Что сейчас, кажется, и произошло.
_ Он переждал, пока уляжется буря возражений, и твердо продолжал:
— В конце концов, этот флот теперь главная надежда и защита английских
берегов. Мы знаем, что можем потопить пиратов, если они полезут на нас, и
так мы и сделаем. В этом была главная цель короля Шефа, как и короля
Альфреда, — сохранить мир и покой на побережье и в прилегающих к нему
землях. Будь он здесь, он бы сам приказал сделать то, что я предлагаю.
— Ты можешь идти, — вскричал Квикка, освобожденный раб, — можешь
возвращаться к своему государю. А наш государь — тот, кто снял с нас
ошейники, и мы его не бросим, чтобы на него надели ошейник какие-то
утколапые ублюдки.
— Как вы собираетесь туда добраться? — спросил Хардред. — Вплавь?
Бранд не хочет туда идти. А Ордлаф не осмелится идти в одиночку.
--Мы не можем просто взять и уйти, — настаивал Квикка.
Раздался густой бас Торвина:
— Нет. Но, кажется, я знаю, куда мы можем пойти. Или часть из нас.
Что-то мне подсказывает, что это не похоже на Шефа Сигвардссона — тихо
умереть или исчезнуть. Может быть, кто-то захочет получить за него выкуп.
Или продать его. Если мы направимся в крупный порт, куда доходят все
новости, мы что-нибудь о нем услышим. Я предлагаю некоторым из нас пойти в
Каупанг.
— В Каупанг, — сказал Бранд. — В святилище Пути.
— У меня есть свои причины появиться там, это так, — сказал Торвин.
— Но у Пути много последователей и много возможностей, а в святилище
глубоко озабочены судьбой Шефа. Там мы сможем получить помощь.
— Я туда не пойду, — заявил Хардред резко. — Слишком далеко и
слишком опасно, все время через враждебные воды, а мы теперь знаем, что
"Графства" мало пригодны для переходов в открытом море.
Ордлаф кивнул с угрюмым одобрением.
— Одни вернутся, другие пойдут в Каупанг, — сказал Торвин.
— Думаю, большинство вернется, — сказал Бранд. — Сорока кораблей, и
даже пятидесяти, недостаточно, чтобы бороться против всех пиратов Севера и
Дании — Рагнарссонов, короля Хальвдана, ярла Хлатира, короля Гамли, короля
Хрорика и всех прочих. Необходимо вернуться и защищать Путь в Англии.
Слишком многие хотели бы уничтожить его. Я возьму "Моржа". Пойду морем, к
берегу жаться не буду. Я пробьюсь. Доставлю тебя, Торвин, и твоих жрецов в
Каупанг, в святилище. Кто еще? Как насчет тебя, Гудмунд?
— Возьми нас! — Квикка вскочил на ноги, его лицо покраснело от
возбуждения. — Мы не вернемся. Возьми меня и моих помощников, и катапульту
тоже, мы можем снять ее с "Норфолка", раз этот йоркширец боится рисковать
своей шкурой. Тогда мы можем взять Ковпанга, Дитфена, всех, — дружный гул в
передней части судна засвидетельствовал, что освобожденные рабы из прислуги
катапульты внимательно слушают.
— Меня тоже, — произнес почти неслышный голос, принадлежавший
маленькой фигурке, что выглянула из-за мачты. Бранд крутил головой в разные
стороны, пока не понял, что это сказал Удд, мастер по стали, взятый в рейс
только в своей прежней роли запасного наводчика катапульты.
— А ты зачем хочешь попасть в Норвегию?
— За знаниями, — отвечал Удд. — Я слышал, что люди говорят про
Ярнбераланд. Страна с железом, — переведен.
Еще одна щуплая фигура молча предстала перед ними, Ханд, лекарь,
товарищ детства Шефа, ныне с серебряным яблоком Идуны на цепочке вокруг шеи.
— Отлично, — решительно сказал Бранд. — Я беру своих моряков и
"Чайку" для сопровождения. Еще есть место для десяти добровольцев. Ты, Ханд,
ты, Удд, и ты, Квикка. Остальные пусть бросят жребий.
— И нас в качестве пассажиров, — добавил Торвин, кивая на двух своих
собратьев-жрецов. — До святилища Пути.
ГЛАВА 7
Утопая ногами в трясине. Шеф отступил на шаг назад. Он стремительно
вращал очищенной от коры веткой и внимательно следил за Карли. Крепыш больше
не ухмылялся, он был полон решимости. По крайней мере, он научился правильно
держать меч: лезвие и перекладина совершенно параллельны линии предплечья,
так что удар или отбив не пойдут в сторону. Шеф рванулся вперед, удар
справа, слева, выпад и шаг в сторону, как Бранд учил его много месяцев назад
в лагере под Йорком. Карли легко парировал, не только ухитряясь попасть по
легкой ветке своим тяжелым клинком, но и каждый раз верно направляя его, --
у него была просто изумительная быстрота реакции. Однако все та же старая
ошибка.
Шеф слегка ускорил бой, сделал ложный выпад снизу и сильно хлестнул
Карли по руке с мечом. Отступив назад, он опустил свою палку.
— Ты должен помнить, Карли, — сказал он. — Ты ведь не веники режешь.
У тебя обоюдоострый клинок, а не секач. Для чего, по-твоему, нужно лезвие на
второй стороне? Не для твоего прямого удара, потому что ты всегда рубишь
одной стороной, полностью вкладывая свою силу в удар.
— Это нужно для обратного удара, -- сказал Карли, повторяя урок. — Я
знаю, знаю. Я просто не могу свою руку заставить это сделать, пока об этом
не думаю, а когда думаю, получается слишком поздно. А вот скажи мне, что
будет, если я попробую драться с настоящим воином, викингом с корабля?
Шеф протянул руку за мечом, критически осмотрел лезвие. Это было
неплохое оружие — теперь, когда он его перековал. Но, располагая только
тем, что имелось в деревенской кузнице в Дитмарше, на многое он не
осмелился. Клинок все равно был из цельного куска металла, без той
чересполосицы мягкого и твердого железа, которая придает лучшим мечам
гибкость и прочность. Не смог он также наварить по краям клинка закаленные
лезвия, которые были отличительным признаком профессионального оружия, — не
нашлось хорошей стали, да и горн мог дать жар, достаточный лишь для красного
каления. И теперь, каждый раз, когда они уходят за деревню и Шеф фехтует с
Карли своим копьем "Гунгнир" как алебардой, на дешевом железе меча остаются
зазубрины, которые приходится править молотком и напильником. Однако и по
зазубринам можно кое-что узнать. Если они образуются под прямым углом к
клинку, значит, Карли фехтовал правильно. От неумелого отбива на металле
остаются царапины и зазубрины, идущие наискосок. В этот раз их нет. Шеф
отдал меч.
— Если ты столкнешься с настоящим ратоборцем вроде человека, который
обучал меня, ты умрешь, — сказал он. — Как и я бы умер. Но в армии
викингов полно крестьянских детей. Ты можешь встретить одного из них. И не
забывай, — добавил он, — если встретишь настоящего ратоборца, ты не должен
драться честно.
— Ты так делал, — догадался Карли. Шеф кивнул.
— Ты делал много чего, о чем мне не рассказываешь, Шеф.
— Если я расскажу, ты не поверишь. Карли сунул свой меч в деревянные,
подбитые шерстью ножны, которые они специально изготовили, — ведь только в
них можно было предохранить меч от ржавчины в вечно влажном климате
Дитмарша. Оба побрели назад к временному лагерю ярдах в тридцати от них на
полянке, где в тумане как бы нехотя дымился костер.
--И ты не сказал мне, что ты собираешься делать, — продолжал Карли. --
Ты и взаправду думаешь, как говорил, явиться на невольничий рынок и дать
Никко продать тебя?
— Я действительно приду на невольничий рынок в Гедебю, — отвечал Шеф.
— А там, будь что будет. Но я не намерен кончить свои дни рабом. Скажи мне,
Карли, как мои успехи?
Он завел речь о тех долгих часах, которые Карли, в обмен на уроки
фехтования, потратил, чтобы научить Шефа, как сжимать кулаки, как бить
коротким прямым ударом вместо обычных размашистых свингов, как двигаться и
вкладывать в удар весь вес тела, как защищаться руками и уворачиваться.
На лице Карли снова появилась его обычная ухмылка.
— Да, похоже, как и мои. Если ты встретишь настоящего бойца, кулачного
бойца с болот, он тебя одолеет. Но ты вполне можешь сбить человека с ног,
если он будет стоять смирно.
Шеф задумчиво кивнул. Этому, по крайней мере, стоило учиться. Странно,
что они здесь искусны только в одном виде единоборств, в своем забытом
уголке. Может быть, они слишком мало торговали и не имели металла, поэтому
им приходится драться голыми руками.
Один лишь Никко заметил их возвращение в лагерь, наградив обоих
сердитым взглядом.
— Мы будем в Гедебю завтра, — сказал он, — там, наконец, прекратятся
твои гулянки. Я сказал, твои гулянки пора прекратить, — срываясь на визг,
заорал он, так как Шеф его игнорировал. — В Гедебю у тебя появится хозяин,
и он не даст тебе валять дурака, прикидываясь воином. Ты будешь- вкалывать
от зари до зари, иначе попробуешь кожаного кнута. Ты его пробовал, я видел
твою спину. Никакой ты не воин, а просто беглый!
Карли пнул комок грязи едва ли не в самый котелок Никко, и крик перешел
в злобное бормотание.
— Это у нас последняя ночь, — сказал Карли негромко. — Есть у меня
идея. Понимаешь, мы выходим из Дитмарша. Завтра пойдем по хорошей дороге, по
сухой земле, где живут датчане. Ты-то сможешь с ними разговаривать, а я
плохо знаю язык. Но в полумиле отсюда есть деревня, там девки говорят еще
по-нашему, по-болотному, как я и ты, — твой говор больше похож на фризский,
но они тебя поймут. Так почему бы нам не слинять отсюда и не узнать, не
найдется ли там в деревеньке кой-кого, кому надоели их утконогие парни?
Шеф взглянул на Карли со смесью раздражения и симпатии. За неделю, что
он провел в приморской дитмаршской деревне, он понял, что Карли,
жинерадостный, открытый и легкомысленный — из тех людей, которых все
женщины обожают. Их привлекает его юмор, его беззаботность. Похоже, он
попытал счастья с каждой женщиной в своей деревне, и, скорее всего, успешно.
Некоторые мужья и отцы все знали, другие закрывали глаза, деревенские
побаивались дать Карли повод пустить в ход кулаки. Всеобщим одобрением было
встречено решение послать Карли на ярмарку вместе с Никко и другими,
независимо от того, пойдет с ними Шеф или нет. Последняя ночь, которую Карли
провел под родительским кровом, то и дело прерывалась царапаньем в ставни и
молчаливыми исчезновениями в кусты за хижиной.
Это не были женщины Шефа, и он не имел оснований жаловаться. Однако
Карли пробудил тревогу в его душе. В юности, работая в кузнице на фенах
Эмнета и разнося по соседним деревням заказы. Шеф несколько раз имел дело с
девушками — дочерьми керлов и даже рабов, но не с юными леди, чье
девичество было предметом гордости и тщательно охранялось, а с теми, что
охотно готовы были просветить юношу в его невежестве. Надо признать, что
никогда они не гонялись за ним так, как за Карли, может быть, девушек пугали
его серьезность и одержимость, они могли угадывать, что все его помыслы были
о будущем, но он, по крайней мере, не чувствовал себя обделенным или
неполноценным.
Потом был набег викингов на Эмнет, его приемного отца искалечили,
схватили Годиву. То утро в убогой лачуге в перелеске, когда он стал у Годивы
первым мужчиной и думал, что достиг предела мечтаний. И с тех пор у Шефа не
было ни одной женщины, даже самой Годивы, хоть он и вернул ее себе; не было
даже после того, как на него надели золотой королевский венец и половина
шлюх в Англии ждала только его знака. Шеф иногда задумывался, не
подействовала ли на его рассудок угроза Ивара его кастрировать. Он знал, что
остается полноценным мужчиной — но ведь таковым, по словам Ханда, был и сам
Ивар, и все-таки его прозвали Бескостный. Не мог же он заразиться бессилием
от человека, которого убил? И мог ли его сводный брат, муж Годивы, проклясть
его перед тем, как был повешен?
Что-то было не так с его рассудком, а не с телом, Шеф понимал это.
Что-то вызванное его отношением к женщине, которую он любил как свое
искушение и как свою невесту, его внутренним согласием с ее отказом ему и с
ее решением выйти за Альфреда, самого верного мужчину из всех, кого встречал
Шеф. Как бы то ни было, лекарства он не знал. Пойти с Карли означало бы лишь
подвергнуться унижению. Завтра его ждет невольничий рынок, а еще через день
его обработают холостильщики.
— Думаешь, у меня есть шанс? — спросил он, указывая на свой глаз и
лицо.
Физиономия Карли расплылась от радости.
— Конечно! Длинный здоровенный парень вроде тебя, мускулы как у
кузнеца. Говоришь как иностранец, сплошная загадка. Ты не забывай, эти бабы,
они же все скучают. Никогда ничего не происходит. Им не разрешают подходить
к дороге, где хоть кто-нибудь мог бы на них позариться. А на болото никто не
заходит. Они видят одни и те же лица со дня рождения и до дня смерти. Я тебе
говорю... — и Карли пустился в россказни, как девушки Дитмарша бывают рады
любой прихоти симпатичного прохожего — да хоть бы и безобразного, — пока
Шеф помешивал варево и накручивал на прутики полоски теста, чтобы обжарить
на огне. Он не считал, что план Карли удастся, нет, с кем угодно, но только
не с ним. Но в свой морской поход он, прежде всего, отправился с
одной-единственной целью: забыть свадьбу Альфреда и Годивы. Ему следует
использовать каждую возможность снять с себя это заклятье. Но особенно
рассчитывать не на что. Чтобы изгладить его воспоминания, понадобится нечто
большее, чем девка из болотной деревни.
x x x
Через несколько часов, возвращаясь темной ночью по болоту на стоянку.
Шеф в который раз поразился собственному равнодушию. Все произошло примерно
так, как он и предвидел: они пришли в деревню в тот час, когда добрые люди
выходят на улицу поболтать, обменялись со случайно встреченными жителями
новостями, Карли бросал многозначительные взгляды по сторонам и быстро
перекинулся парой слов с одной девушкой, а затем и с другой, пока Шеф
отвлекал внимание их мужчин. В сумерках они для виду ушли из деревни, а
затем прокрались обратно, в ивовый шалаш, смотрящийся в стоячую воду.
Девушки появились запыхавшиеся, испуганные и взволнованные.
Шефу досталась пышечка с надутыми губками. Сначала она была кокетливой.
Потом презрительной. И под конец, когда поняла, что сам Шеф уже ни на что не
надеется и вовсе не тревожится из-за своей несостоятельности — заботливой.
Она погладила его изуродованное лицо, нащупала через рубаху шрамы на спине.
— Ты знавал худые времена, — сказала полувопросительно.
— Еще хуже, чем эти шрамы, — ответил он.
--Знаешь, нам, женщинам, тоже тяжело, — сказала она. Шеф вспомнил о
том, что видел при разграблении Йорка и на руинах Эмнета, вспомнило своей
матери и ее женской доле, о Годиве и Альфгаре, о розгах, об истории Ивара
Бескостного и его зверствах с женщинами; наконец, задумался о
девушках-рабынях, заживо погребенных со сломанными спинами, на кости которых
он наткнулся в могильнике старого короля, и не ответил ничего. Затем они
полежали молча, пока назойливый шум, который Карли производил со своей
подружкой, не утих во второй раз, уже окончательно.
— Я никому не скажу, — прошептала она, когда довольная парочка
вылезла из сырости и грязи. Никогда он ее больше не увидит.
"Меня должно беспокоить, — осознал Шеф, — что я не такой, как все. Но
почему-то не беспокоит". Он остановился, нащупывая твердую почву тупым
концом копья. В темноте что-то булькнуло и глухо шлепнулось в воду, а Карли,
охнув, вытащил меч.
— Это просто выдра, — заметил Шеф.
— Может быть. Но разве ты не знаешь, что на болотах водятся и другие
твари?
— Какие, например?
Карли помялся.
— Мы зовем их кикиморы.
— Мы тоже. Огромные существа, живут в жиже и хватают детей, которые
подошли слишком близко. Страшные женщины с зелеными зубами. Покрытые серыми
волосами руки, которые высовываются из воды и переворачивают лодки
охотников,-- добавил Шеф, приплетая заодно побасенку, слышанную им от
Бранда. — Мерлинги, что сидят и пируют...
Карли цапнул его за руку:
— Хватит! Не называй их. Они могут услышать и тогда явятся.
— Таких тварей не существует, — отвечал Шеф, снова нащупав дорогу и
выходя на надежную тропу между двумя омутами. — Просто народ выдумывает
истории, почему люди не возвращаются назад. На таком болоте, чтобы пропасть,
кикимора не нужна. Смотри, вон за тем ольшаником наш лагерь.
Когда они достигли края расчищенной под лагерь поляны, где все уже
неподвижно лежали под одеялами, Карли взглянул на Шефа.
— Я тебя не понимаю, — сказал он. — Ты всегда уверен, что тебе лучше
знать. Но действуешь ты как лунатик. Или ты послан богами?
Шеф заметил, что Никко не спит и потихоньку подслушивает на своем
наблюдательном посту в тени.
— Если так, — отвечал он, — надеюсь, что завтра они мне помогут.
x x x
Этой ночью во сне он почувствовал, что загривок его сжимают стальные
пальцы, вертя его головой то в одну, то в другую сторону.
Первое видение открылось где-то на безлюдной равнине. Юный воин стоял,
с трудом удерживаясь на ногах. Оружие его покрывала почерневшая кровь, и
кровь текла по его ногам из-под кольчуги. В руке он сжимал сломанный меч, а
у ног его лежал другой воин. Откуда-то издалека Шеф услышал голос, поющий:
Шестнадцать ран я получил, и мой сломался меч,
Глаза мои закрыты, не вижу, куда мне идти.
В сердце меня сразил меч Ангантира,
Кровь проливающий, закаленный ядом.
Мечи не закаливают ядом, подумал Шеф. Закаливание — это когда сильно
нагретую сталь резко охлаждают. Почему в воде охлаждение недостаточно
резкое? Может быть, из-за пара, который от нее идет. Что же такое пар ?
Пальцы на шее неожиданно ущипнули его, словно заставляя не отвлекаться.
На краю равнины Шеф увидел летящих хищных птиц, и голос снова заговорил
нараспев:
Голодные вороны собираются с юга,
Белохвостые стервятники вслед за братьями летят,
В последний раз стол яств я им накрыл,
Моей нынче кровью птенцы войны насытятся.
Позади птиц Шефу на миг пригрезились женщины, их несущиеся по ветру
силуэты, а совсем вдалеке — открывающиеся в неясной дымке огромные двери,
которые он видел раньше, двери Вальгаллы.
Итак, герои умирают, сказал другой голос, не тот, что раньше. Даже в
оцепенении сна Шеф почувствовал пронзительный холод, узнавая в том голосе
зловещие иронические нотки своего покровителя, бога Рига, чей амулет-лесенку
он носил на шее. Это смерть Хьялмара Великодушного, продолжал голос. Сошелся
в схватке с шведским берсерком, вот и два новобранца для отца моего, Одина.
Видение исчезло, и Шеф почувствовал, что его глаза сверхъестественным
образом поворачиваются куда-то в сторону. Миг, и в поле зрения возникло
новое видение. Шеф смотрел вниз на узкую соломенную подстилку, лежащую на
земляном полу. Помещение было где-то в стороне от главных комнат, может
быть, чулан где-нибудь в углу, холодный и неудобный. На подстилке корчилась
старуха, корчилась в муках, но осторожно. Шеф знал, что ей недавно было
сказано, что она умирает, сказано лекарем или коновалом. Не из-за болезни
легких, которая обычно уносит стариков зимой, но из-за опухоли или
внутреннего повреждения. Она страдала невыносимо, хотя боялась признаться в
этом. У нее не осталось родственников, если у нее были муж или сыновья, они
уже умерли или покинули ее, она жила скудной милостью чужих людей. Причини
она хоть какое-то беспокойство, и лишится даже своей подстилки и куска
хлеба. Жива ли она, не имело значения.
Это была девушка, с которой он расстался на болоте, встречающая закат
своей жизни. Или могла быть она. Это мог быть и кто-то еще: Шеф подумал о
матери Годивы, ирландской рабыне, которую его приемный отец Вульфгар взял в
наложницы, а потом, когда жена приревновала, продал, разлучив с ребенком. Но
были и другие, много-много других. Мир был полон отчаявшихся старух, да и
стариков, из последних сил старающихся умереть тихо и не привлекая внимания.
Все они слягут в могилы и исчезнут из памяти. Все они когда-то были
молодыми.
От этого видения на Шефа накатила волна такой безнадежности, которой он
никогда не испытывал раньше. И все же было в этом что-то странное. Эта
медленная смерть может произойти через много лет в будущем, как он сперва
подумал, когда вроде бы узнал женщину. Или она могла произойти в прошлом,
много лет назад. Но на мгновение Шеф, кажется, понял одну вещь: старая
женщина, молящая на соломенной подстилке о незаметной смерти, была им самим.
Или это он был ею?
x x x
Проснувшись как от толчка, Шеф испытал чувство облегчения. Все кругом
тихо спали под своими одеялами. Он медленно выдохнул и постепенно расслабил
напряженные мышцы.
x x x
На следующее утро они почти сразу вышли из болот. Только что они
пробирались в густом холодном тумане среди черных омутов и неглубоких канав,
которые, казалось, никуда не текли; затем земля под скудным травяным
покровом пошла вверх, и взгляду Шефа предстала уходящая к горизонту дорога
Великой Армии, по которой взад-вперед сновали путники. Шеф оглянулся назад и
увидел, что Дитмарш, как одеялом, укрыт туманом. На солнце он рассеется, а в
сумерках опустится опять. Неудивительно, что дитмаршцы живут впроголодь и не
ждут незваных гостей.
Шефа также удивили перемены, произошедшие с его спутниками, когда они
вышли на дорогу. На болотах они казались спокойными и уверенными, готовыми
посмеяться и над всем миром, и над ближайшими соседями. Здесь же они прятали
головы под крыло и боялись обратить на себя внимание. Шеф обнаружил, что он
один держится с высоко поднятой головой, а все остальные сутулятся и
сбиваются в кучу.
Вскоре их догнала ватага всадников, десять или двенадцать человек с
навьюченными лошадьми, соляной обоз, направляющийся на север, к полуострову
Ютландия. Проезжая мимо, они переговаривались на языке норманнов.
— Вон, смотри, утконогие вылезли из болот. Куда они тащатся? Смотри,
один высокий, должно быть, мамашка его согрешила. Эй, болотные, вам чего
надо? Лекарство для прыщавых животов?
Шеф улыбнулся самому громкому насмешнику, а затем откликнулся на
хорошем норманнском языке, которому научился от Торвина, а затем от Бранда с
его командой.
— Что бы ты об этом знаешь, ютландец! — он преувеличивал гортанную
хрипоту диалекта Рибе, на котором они говорили. — Это ты по-норманнски
говоришь, или у тебя простуда? Попробуй размешать в пиве мед, тогда, может,
откашляешься.
Купцы придержали коней и уставились на него.
— Ты не из Дитмарша, — заявил один из них. — И на датчанина не
похож. Откуда ты?
— Enzkr em, — твердо сказал Шеф. — Я англичанин.
— Говоришь ты как норвежец, и притом как норвежец с края света. Я
слыхал такой говор, когда торговал мехами.
— Я англичанин, — повторил Шеф. --И я не торгую мехами. Я иду с этими
людьми на невольничий рынок в Гедебю, где они надеются продать меня. — Он
вытащил на всеобщее обозрение свой амулет-лесенку, полностью повернул свое
лицо к датчанам и торжественно подмигнул единственным глазом. — Нет смысла
делать из этого тайну. В конце концов, я должен подобрать себе покупателя.
Датчане переглянулись и тронулись в путь, оставив Шефа вполне
довольным. Англичанин, одноглазый и с серебряным амулетом-лесенкой на шее.
Теперь достаточно, чтобы об англичанине услышал один из друзей Бранда, или
человек Пути, или один из его прошлогодних шкиперов, вернувшихся домой, и
тогда у Шефа появится шанс вернуться в Англию — хотя ему и не хотелось бы
связываться с судном из Гедебю на Балтийском побережье.
На него хмуро глядел Никко, почувствовавший, что что-то не так.
— Я отниму у тебя копье, когда подойдем к рынку.
Шеф молча показал копьем на деревянный частокол вокруг показавшегося
вдали Гедебю.
x x x
На следующий день, не спеша прогуливаясь вдоль рядов выставленных на
продажу товаров, Шеф почувствовал, что его сердце забилось учащенно. Его не
покидало внутреннее спокойствие — или это было безразличие — с тех пор как
он, больше уже не король, проснулся в лачуге Карли. И хотя он знал, что
намеревается сделать, он не мог заранее угадать, как все обернется. Многое
зависело от того, какие права имеет здесь человек. На чем смогут настаивать
он и его друзья на этом невольничьем рынке в Гедебю.
Сам рынок был просто расчищенной площадкой на берегу, а посередине --
насыпь высотой в несколько футов, чтобы показывать товар покупателям. На
заднем плане не знающая приливов Балтика лениво лизала волнами узкую полоску
песка. В стороне уходил далеко в мелководье деревянный пирс, к нему
приставали груженные товаром широкогрудые кнорры. Вокруг рынка высился
крепкий бревенчатый частокол, кажущийся игрушечным по сравнению с римскими
крепостными укреплениями в далеком Йорке, но содержащийся в должном порядке
и строго охраняемый. Шеф мало что слышал о подвигах короля Хрорика, который
правил в Гедебю и на тридцать миль к югу до самой Датской перемычки. Доходы
его полностью зависели от сборов, которые он брал с купцов в порту, поэтому
он охранял свободу торговли и вершил суд скорый и суровый. Время от времени
Шеф поглядывал на виселицы, ясно различимые на отдаленном мысу, на которых
болталось с полдюжины повешенных. Хрорик всячески старался показать купцам,
что их права соблюдаются. Одна из многих вещей, о которых не знал Шеф, — не
сочтут ли его замысел препятствующим торговле. Во всяком случае, утром,
когда силуэты виселиц обрисовались яснее, настроение его резко ухудшилось.
В этот заход на торг выставили только женщин — шесть рабынь,
вытолкнутых вперед ухмыляющимися викингами. Каждую из них держали за руку, а
хозяин расхаживал кругом насыпи, расхваливая достоинства товара. Все они,
как заметил Шеф, были юные девушки. По команде с них стащили одежду, и они
стояли в коротких рубашках, не доходивших и до колен, в ярком солнечном
свете белая кожа была открыта всем взорам. Толпа заулюлюкала, послышались
похотливые восклицания.
— Откуда они? — спросил Шеф вооруженного стражника, стоявшего возле
невольничьего ряда.
Тот с любопытством посмотрел на стать и осанку Шефа и фыркнул в ответ:
— Венедки. Видишь, белая кожа и рыжие волосы. Их поймали на южном
берегу Балтики.
— А кто покупатели? — Шеф теперь увидел группку темнокожих людей в
странных одеяниях, проталкивающихся вперед, чтобы осмотреть рабынь вблизи.
Они были не в шлемах, а в тюрбанах и носили на поясах изогнутые клинки,
поблескивающие дорогим металлом. Некоторые из них все время озирались по
сторонам, будто опасаясь внезапного нападения.
— Люди из южных земель. Они молятся какому-то богу, который
соперничает с христианским. Любят покупать женщин и платят золотом. В этом
году им придется платить дорого.
— Почему так?
Стражник снова с любопытством взглянул на Шефа:
— Ты говоришь по-норманнски, но ты вообще хоть что-нибудь знаешь? Цена
на женщин подскочила, потому что английский рынок стал хуже. Из Англии
раньше получали много хороших женщин.
Мавры из Кордовы начали задавать разные вопросы через толмача.
Доброхоты повторяли их для толпы зрителей.
— Хочет знать, все ли они девственницы.
Шквал смеха, и кто-то ревет бычьим голосом:
— Альфр, я знаю, что та высокая — уже нет, я видел, как ты ее вчера
попробовал за палаткой.
Предводитель арабов сердито оглянулся, пытаясь принудить зевак
замолчать. Покупатели подозвали своего переводчика, столпились для
совещания. Наконец, назвали цену. Негодование, отказ, но новая цена не была
названа. Сделка состоялась — Шеф увидел, как блестят отсчитываемые монеты,
и затаил дыхание при виде — нет, не серебра, — а золотых динаров. Часть
денег выплачивается распорядителю торгов и ярлу короля Хрорика, внимательно
наблюдающему за происходящим. Женщин закутали и погнали прочь.
Затем была выставлена странная фигура, мужчина средних лет в остатках
черного рубища. Он казался лысым, но на макушке пробивался черный пушок.
Христианский священник, догадался Шеф, с тонзурой, которую давно не
подбривали. Когда он вышел вперед, через толпу к нему протолкался другой
человек, словно хотел обнять его — еще один священник, еще одна черная
ряса, но на этот раз тонзура свежевыбрита. Стражник оттолкнул его назад,
распорядитель стал спрашивать цену.
Мгновенный ответ последовал от ватаги высоких людей, крепких
телосложением и красующихся в мехах, несмотря на весеннее солнышко. Шведы,
подумал Шеф, вспомнив произношение Гудмунда Жадного и некоторых других, кого
он встречал в рядах Великой Армии Рагнарссонов. Шведы давали восемь унций
серебра. Один из них рванул кошель с пояса и бросил наземь, чтобы подкрепить
свои слова.
Священник, которого оттолкнули, воротился и, увильнув от стражников,
распростер руки, страстно что-то выкрикивая.
— Что он говорит? — пробормотал стражник.
— Пытается сорвать торги, — ответил Шеф, прислушиваясь к обрывкам
норманнского и нижненемецкого языков, смешавшихся в воплях священника. --
Говорит, они не имеют права покупать священника истинного Бога.
— Они и его купят, если он не заткнется, — проворчал стражник.
Действительно, шведы бросили на землю еще один мешочек серебра,
обменялись какими-то фразами с распорядителем торгов и с довольными лицами
направились к обоим священникам.
Но из толпы вышел еще один человек, и довольство исчезло, сменившись
выражением озабоченности. Шеф, привыкший оценивать бойцов, сразу же понял
почему.
Новоприбывший не был высок, ростом ниже самого маленького из шведов. Но
он был невообразимо широк в плечах. И еще, он двигался со спокойной
уверенностью, которая расчищала ему дорогу. На нем была утепленная кожаная
куртка, поношенная и с разнообразными клиньями, вшитыми тут и там. Левая
рука его покоилась на набалдашнике длинного рыцарского меча. Волосы торчали
белобрысым ежиком над лицом гладким, чисто выбритым и чеканным, как из
металла. Но он улыбался.
Светловолосый поддел ногой один из кошельков шведов и отбросил его к
хозяевам, потом отбросил и другой.
— Он вам не достанется, — раздалась во внезапно наступившем молчании
его спокойная норманнская речь. — Ни один из них. Это священники Христовы,
и они находятся под моей защитой. Под защитой Ордена Копья, — неожиданно
тихо добавил он и обвел рукой вокруг. Шеф увидел, что поблизости стоит с
дюжину людей, одинаково одетых и вооруженных. Их было больше, чем шведов. Но
за событиями наблюдали добрых две сотни норманнов, тоже хорошо вооруженных.
Если они бросят общий клич против христиан... Или же люди короля Хрорика
решат защитить свободу торговли...
— Мы заплатим за одного из них, — сказал светловолосый примирительно.
— Восемь унций. Христианские деньги так же хороши, как и языческие.
— Десять унций, — перебил цену предводитель шведов.
Распорядитель торгов вопросительно посмотрел на светловолосого.
— Двенадцать унций, — проговорил тот раздельно и выразительно. --
Двенадцать унций, и я не стану спрашивать, как к вам в руки попал
христианский священник — и для чего христианский священник нужен этим.
Двенадцать унций, и считайте, что вам повезло.
Швед потянулся рукой к своему топору и сплюнул на землю.
— Двенадцать унций, — сказал он, — и ведь деньги людей Одина лучше,
чем деньги бритых христианских кастратов.
Шеф почувствовал, что стражник позади него дернулся, увидел, как ярл
короля Хрорика шагнул вперед. Швед, договорив, взмахнул топором, чтобы
ударить. Но прежде чем кто-либо из них завершил свое движение, в воздухе
сверкнула сталь, послышался хруст и судорожный вздох. Швед скрючился над
торчащей из его туловища медной рукояткой. Шеф понял, что светловолосый даже
не пытался достать меч, а вместо этого вытащил из-за пояса тяжелый нож и
метнул его снизу. Прежде чем эта мысль оформилась, незнакомец сделал три
шага вперед и застыл, направив острие своего длинного меча точно под кадык
работорговца.
— Мы договорились? — спросил он, бросив на мгновенье взгляд в сторону
растерянного ярла.
Продавец медленно и осторожно кивнул.
Светловолосый воткнул меч в ножны.
— Просто небольшая ссора между друзьями, — пояснил он ярлу. --
Торговле не мешает. Мы с товарищами будем счастливы уладить это дело
где-нибудь за пределами города.
Ярл колебался, затем тоже кивнул, не обращая внимания на крики шведов,
склонившихся над телом своего предводителя.
— Плати деньги и забирай своего священника. И хватит шуметь, эй, вы
там. Когда хочешь кого-то обозвать, сначала научись поживей поворачиваться.
Если недовольны, пожалуйста, можете драться. Но не здесь. Плохо для
торговли. Давайте, подходите, кто там следующий?
Когда христианские священники обнялись, а светловолосый вернулся в
кучку ощетинившихся оружием бойцов. Шеф почувствовал, что его толкают на
насыпь. На мгновенье паника охватила его, как актера, забывшего свой ответ
на неожиданную реплику. Затем, увидев суетящегося впереди Никко и
встревоженное лицо Карли позади, он вспомнил, что должен делать.
Он медленно начал стаскивать свою грязную шерстяную рубаху.
— Что тут у нас? — сказал распорядитель торгов. — Сильный молодой
мужчина, может выполнять простую кузнечную работу, продают его — ну, какая
разница, какие-то утконогие.
Шеф швырнул рубаху на землю, поправил на груди серебряный амулет Рига и
напряг мускулы, подражая поведению крестьянских батраков при найме. Солнце
высветило на его спине старые шрамы от порок, порок, которым много лет назад
подвергал его приемный отец.
— А он послушный? — выкрикнул кто-то. — Он совсем не выглядит
послушным.
— Раба можно сделать послушным, — закричал Никко, стоявший рядом с
распорядителем торгов.
Шеф задумчиво кивнул, подходя к ним ближе. При этом он аккуратно
расправил пальцы левой руки и сжал их в кулак, большим пальцем прикрывая
второй сустав, как показывал Карли. Это должно смотреться драматично. Не
толкотня и не возня.
Выдвинув вперед левую ногу согласно наставлениям Карли, он нанес левой
рукой короткий боковой удар, подкрепляя его всем весом тела и как бы
стараясь ударить кулаком за свое правое плечо. Левый хук пришелся не в
челюсть Никко — Карли не советовал это начинающим, — а в его правый висок.
Грузный мужчина, не ожидавший удара, сразу же рухнул на колени.
Шеф тут же схватил его за ворот, поднял на ноги и развернул лицом к
толпе.
— А вот утконогий, — крикнул он по-норманнски. — Болтает много. Ни к
чему не пригоден. Сколько за него дадите?
— А я думал, это он тебя продает, — раздался голос. Шеф пожал
плечами.
— Я передумал, — он обвел взглядом толпу, стараясь заворожить ее
своим единственным глазом. Что делает раба рабом? В конце концов, только его
согласие. А раба, который вовсе не согласен, вовсе не подчиняется, можно
убить, но он не стоит ни гроша. На краю рынка он заметил небольшую стычку,
это сын и племянники Никко пытались подоспеть на помощь, но Карли со сжатыми
кулаками загородил им дорогу.
— Ладно, ладно, — зарычал ярл в самое ухо Шефу. — Я вижу, что из вас
двоих ни одного не продашь. Но я тебе вот что скажу — ты все равно должен
заплатить сбор, а если не сможешь заплатить, ваши жизни и будут платой.
Шеф огляделся. Опасный момент. Он рассчитывал, что увидит дружеское
лицо несколько раньше, если только встреченные на дороге датчане разнесли
весть. Теперь ему придется самому договариваться с ярлом. У него в
собственности остались только две вещи. Одной рукой он сгреб...
