Гарри Гаррисон, Джон Холм. Крест и король
страница №6
...л ученика Торвина, которого нынезовут королем Шефом, — в отличие от большинства норманнов Виглик способен
был произнести начальное "ш" в имени Шефа, — но ничего не знал о нем,
считая его просто беглым английским трэлем. Однако на следующий день после
великой битвы с королем Ятмундом его тоже посетило видение, при дневном
свете. Видение кузницы богов. Там он увидел ученика Торвина в обличье и роли
Велунда, хромого кузнеца. И видел, что Один говорил с ним. Впрочем, Фарман
сказал мне, что Один не взял того под свою защиту. Поэтому Вальгрим как жрец
Одина может быть прав, что боится этого человека. Могут существовать другие
замыслы, не только замыслы Одина.
Грудь Вальгрима распирало бешенство, из-за дерзости в адрес Одина и от
одного только предположения, что он может кого-то бояться. Он не осмеливался
возражать Виглику. Среди жрецов, которые собрались в святилище со всей
Норвегии и из других скандинавских стран, было больше таких, кто слышал о
Виглике Провидце, а не о Вальгриме Мудром — мудром в смысле искушенности в
делах королей и в премудростях правления. Одной из этих премудростей было --
хранить молчание, пока не настанет время.
— Возможно, мы получим указания, — примирительно произнес он.
— От кого? — спросил жрец из Ранрике, что далеко на севере.
— От нашего священного круга, когда придет время собрать его.
— А еще, — сказал Виглик, — если повезет, то и от короля Олафа. Он
самый мудрый из земных королей, хотя и не самый удачливый. Я предлагаю
пригласить его, пусть сидит рядом с кругом. Он — не Тот, хотя когда-то мы
думали, что он может быть Им. И все-таки, если кто и сумеет распознать
подлинного короля, так это Олаф.
— Я-то думал, что Олаф, Эльф Гейрстата, уже умер, — шепнул жрец из
Ранрике своему земляку.
x x x
Вымытый с головы до ног в огромном ушате горячей воды, с волосами,
коротко остриженными и многократно промытыми щелоком, Шеф осторожно прошел
по насту за ограду. Его одежда была выкинута, ее сменили сорочка из конопли,
плотные подштанники из шерсти, толстая шерстяная рубаха и штаны. Плащ из
шкуры белого медведя отобрал Бранд, угрожая, что найдя в нем вошь, тут же
отправит Шефа за другим медведем, но взамен дал плащ из парусины. На
бицепсах Шефа снова сияли его золотые браслеты, хотя он отказался водрузить
на стриженую голову королевский венец. По снегу он шлепал позаимствованными
у Гуд-мунда толстыми зимними сапогами с тряпичными обмотками внутри.
Несмотря на мороз и снег. Шеф впервые за много дней согрелся.
Крошка Удд, железных дел мастер, семенил рядом с
Шефом. Когда после короткого совещания с Брандом Шеф приветствовал
Квикку и остальных своих верных ребят, передал им с рук на руки недоверчиво
нахмурившегося Карли, наказав относиться к нему как к новому, но полезному
члену команды, он заметил, что в сторонке стоит Удд и, как всегда, держит
язык за зубами. Удда замечали только тогда, когда он имел что-нибудь
сообщить или показать. Обычно это было как-то связано с металлом. Вспомнив
услышанный на пристани шум кузни. Шеф похлопал Удда по плечу, напоследок
наказал Карли хорошо себя вести и вышел на улицу вслед за Уддом. Квикка и
другие бывшие английские рабы, занесенные судьбой в эту неизведанную
северную страну, тут же захлопнули дверь, заткнули все щели и, сгрудившись
вокруг очага, вернулись к своему обычному занятию — впитывать как можно
больше живительного тепла.
Удд направился не к тому месту, откуда неслись привычные звуки кузницы,
а к маленькой лачуге в стороне от других строений. Пока они шли, позади них
на дороге вдруг возникла фигура, несущаяся со скоростью, человеку
недоступной. Шеф отскочил в сторону и, схватившись за меч, увидел только,
как фигура стремительно пронеслась вниз по склону.
— Что это было? — выдохнул он. — На коньках? Вниз с холма по снегу?
— Они называют это лыжи, — ответил Удд. — Или снегоступы. Деревянные
дощечки, привязываются к ногам. Они все тут на них катаются. Странный народ.
Но посмотри сюда, — он распахнул дверь и провел Шефа в пустой сарай.
Шеф первое время ничего не мог разобрать в темноте. Потом Удд распахнул
ставни, и проступило лежащее посередине огромное каменное колесо. Когда
взгляд привык к полумраку, Шеф понял, что это два колеса, одно на другом.
Какая-то машина.
— Для чего это? — спросил он.
Удд приподнял люк, показал на канаву под сараем.
— Когда снег тает, здесь течет ручей. Видишь там колесо с лопатками?
Вода течет, вращает то колесо. От него крутятся эти жернова наверху. В них
вырезаны канальцы. Сыпешь зерно, оно мелется.
Шеф кивнул, вспомнив, как старуха монотонно толкла зерно в дитмаршской
хижине, нескончаемая работа, которую воины ненавидят.
— Работает гораздо быстрее, чем женщины со своими ступками и
пестиками, — добавил Удд. — Про них теперь и забыли. Говорят, эта штука
мелет столько же зерна, сколько сорок женщин. Народ из города приходит и
платит жрецам за помол.
Шеф снова кивнул, соображая, как бы монахи святого Иоанна или святого
Петра обрадовались такой прибавке к своим доходам. Он оценил возможности
этой машины. Но не мог понять, в чем интерес Удда — ведь известно было, что
тот не интересуется ничем, кроме металлов. Ладно, лучше его не торопить.
Удд в молчании повел своего короля вниз по склону к следующему сараю.
— Это вроде как вторая ступенька, — сказал он, глянув на
амулет-лесенку Шефа. — И мы на нее поднялись. Понимаешь, местным жрецам еще
с прошлого года хотелось узнать побольше о наших катапультах. Квикка с
ребятами сделали им парочку, просто чтобы показать, как они устроены. Но
местные уже знали об этих колесиках, шестеренках. И жрецу, который работал
на мельнице, пришла в голову идея сделать большое зубчатое колесо не для
катапульты, а для другой мельницы.
Они подошли ко второму строению. У стены его располагалось еще одно
деревянное колесо с лопатками, в точности такое же, как и первое, — но
установленное в забитом снегом овражке вертикально, а не горизонтально.
Очевидно, вода будет вращать его даже лучше, с большей силой. Но какой смысл
в том, чтобы вал вращал два вертикальных жернова? Зерно сразу же просыплется
и не перемелется. Ведь оно мелется благодаря весу жернова.
Молчаливый Удд провел Шефа внутрь и показал на шестерни. На конце вала
водяного колеса была вертикально прикреплена огромная железная шестерня. Ее
зубцы сцеплялись с соответствующими зубцами горизонтальной шестерни,
насаженной на крепкий дубовый вал. Под ней, на том же самом валу, виднелись
два знакомых каменных жернова. Расположенная над ними воронка подсказывала,
куда нужно засыпать зерно из мешков.
— Да, государь, это неплохая работа. Но должен сказать, что с этим
можно сделать еще кое-что, до чего они не додумались. Смотри, государь, --
Удд понизил голос, хотя их никто не мог услышать, за фарлонг от них никого
не было. — В чем у нас загвоздка с железом? Как его получить, правильно?
— Выковать, — сказал Шеф.
— Сколько дней уйдет у кузнеца, чтобы получить пятьдесят фунтов железа
из руды, которой у него, скажем, в пять раз больше?
Шеф присвистнул, вспоминая долгие часы, проведенные в кузнице, когда он
выбивал шлак из железа для своего первого меча.
— Десять, — предположил он. — Смотря по силе кузнеца.
— Поэтому кузнецы и должны быть сильными, — согласился Удд, оглядывая
свое тщедущное тельце. — Мне бы нипочем не сделаться кузнецом. Но вот я и
подумал, если мельница работает за сорок рабынь, женщин, так не сможет ли
она работать за, скажем, двадцать кузнецов?
Шеф уже ощущал в мозгах знакомый зуд. Здесь потрудилось много умов, как
это было при создании катапульты и взводимого воротом арбалета. Несколько
жрецов Пути подумали о водяных мельницах. Несколько лобастых римлян оставили
после себя шестерни. Шеф и его помощники заново построили катапульту.
Услышав об этих вещах по отдельности, какой-то жрец Пути додумался, как все
соединить и использовать силу потока для других дел. Теперь Удд
приспосабливал эту выдумку для своих собственных нужд. Словно люди тоже были
шестеренками, соприкасающимися друг с другом, один разум приводил в движение
другой.
— Как можно каменным колесом молоть железо? — недоверчиво спросил он.
— Верно, господин, но мне пришло в голову вот что, — Удд заговорил
еще тише. — Все всегда думают, что колесо вращает другое колесо. Но я
подумал, а что, если нет? Если оно будет вращать штуку другой формы? И
много, много большую. Смотри, вот здесь ось. Она поворачивает такую штуку.
Штука поворачивается и в то же время поднимает вес, такой же тяжелый, как
жернов. Только не жернов, а молот. Но когда дойдет до этого места — он
перестает подниматься. Вместо этого молот падает. Действительно тяжелый
молот, какой не поднять и шестерым кузнецам, будь они даже так сильны, как
Бранд! Сколько тогда времени займет выковать пятьдесят фунтов железа? А как
насчет пятисот фунтов?
Бледное лицо маленького человечка светилось от возбуждения, от
изобретательского вдохновения. Шеф разделял его чувства, у него у самого
руки чесались от желания попробовать.
— Послушай, Удд, — сказал он, стараясь не увлекаться, — я не понял,
что это за штука должна подниматься и падать?
Удд энергично закивал:
— Именно об этом я и думаю каждую ночь на своей койке. Я прикинул, что
нам нужно что-нибудь в этом роде...
На дощатом полу хижины, покрытом тонким слоем снега, наметенного от
перекошенной двери, Удд начал рисовать поперечный разрез нового механизма.
Через несколько секунд Шеф схватил еще одну соломинку и тоже принялся
чертить.
— Если он поворачивается так, — приговаривал он, — тогда тебе нужно
сделать желобок на рукояти молота, чтобы он не соскочил. Но почему это
обязательно должно иметь форму молота?
Часом позже кузнец-жрец Торвин, возвращаясь со своего тайного
совещания, увидел высокого короля и коротышку-вольноотпущенника, идущих
заснеженной тропой и бешено размахивающих руками, рисуя в воздухе
воображаемые машины. Одно мгновенье он разделял сомнения Вальгрима. Фарман и
Виглик могли видеть в своих видениях Единого Короля. Но ни в одном видении и
ни в одном пророчестве, он был в этом убежден, никогда не упоминался
тщедушный, родившийся трэлем в чужой стране помощник.
ГЛАВА 10
В год от Рождества Господа нашего 867-й люди в скандинавских странах
жили примерно одинаковые, но вот земля в этих странах была очень разная.
Несмотря на столетия распрей, соперничества и войн, датчане, шведы и
норвежцы гораздо больше были похожи друг на друга, чем на кого-либо еще.
Однако плодородные пастбища датских островов и полуострова Ютландия
разительно отличались от длинной береговой линии шведов на закрытой, не
знающей приливов Балтике, и от иссеченной фьордами Норвегии с ее огромным,
почти непроходимым горным хребтом Киль.
Уже тогда норвежцы шутили, что только у датчан высшей точкой страны
может быть холм, не достигающий и двух тысяч футов, который называется при
этом Himinbjurg, Небесная Гора. А датчане говорили — если собрать вместе
десять норвежцев, из них одиннадцать объявят себя королями и поведут друг на
друга пятнадцать армий. Шутки были основаны на правде, географической и
исторической. В Норвегии расстояния не были непреодолимы, вдоль побережья с
его тысячью островов были проложены дороги, а в долгие зимы лыжники могли
бегать по снегу быстрее лошади, скачущей галопом. И все же бывало легче два
дня идти в обход по морю, чем лезть через отвесные скалы высотой до десяти
тысяч футов. В Норвегии все-таки было проще размежеваться, чем объединиться.
Тем более что на каждом из тысяч фьордов имелась корабельная верфь, и
нетрудно было набрать в свой флот младших сыновей, которые ссорились из-за
каждого акра отцовских наделов.
В этой стране маленьких королевств и недолгих союзов сорок лет назад
жил-был король по имени Гутрот. Он царствовал в Западном Фолде, в земле,
расположенной к. западу от огромного фьорда, который ведет к городу Осло и
отделяет основную часть норвежских земель от Швеции. Правил он не лучше, а
то и хуже, чем его соседи и соперники — короли в Восточном Фолде, в
Ранрике, Раумрике, Хедемарке, Хеделанде, Тотене, Акершусе и так далее. Его
подданные, числом в несколько десятков тысяч, что составило бы население
доброго английского графства, прозвали его Охотник, из-за его любимого
занятия — умыкать женщин, увлечения трудного и опасного даже для короля в
стране, где любой захудалый мужичонка мог похвастаться собственным копьем,
топором и участием в полудюжине морских походов викингов.
Но Гутрот не унимался. И вот наконец, его первая жена Турит, дочь
короля Рогаландского, умерла, измучившись из-за измен мужа и связанных с
ними неприятностей и убытков. Гутрот сразу же вознамерился жениться второй
раз. Он положил глаз на дочь короля в маленьком соседнем королевстве Агдир,
состоявшем из единственного городка и кучки деревень. Это была Аза, дочь
Хунтьофа Сильного, девушка красоты несравненной. Гутрот надеялся, что ее
красота сможет вернуть его в дни давно утраченной юности. Но Хунтьоф Сильный
отказал Гутроту, добавив, что его дочь обойдется без того, чтобы обнюхивать
постели других женщин в поисках своего мужа. Уязвленный отказом и
оскорблением, Гутрот совершил единственный за свою жизнь подвиг, достойный
упоминания среди повседневных развлечений короля воинственного народа: он
собрал своих людей и на лыжах совершил набег на соседний Агдир темной зимней
ночью после праздника Юле, когда противник все еще спал под воздействием
праздничного эля. Он убил Хунтьофа Сильного в честной схватке в дверях
спальни, хотя нельзя отрицать, что Гутрот был полностью подготовлен, а
Хунтьоф наполовину пьян и совершенно не одет. Затем схватил Азу, привязал к
саням и так и увез к себе в Западный Фолд. Там жрецы справили свадебный
обряд, и Аза волей-неволей попала в спальню.
Ее красота оправдала надежды Гутрота, и спустя девять месяцев родился
их сын Хальвдан, позже прозванный Черным за цвет волос и за приступы гнева.
Гутрот постепенно собрался с духом и перестал на ночь привязывать руки Азы к
постели, зная, что женщина с ребенком, которого нужно пестовать, более
чувствительна и меньше мечтает о мести. Но все-таки следил, чтобы нож,
которым она чистит яблоко, не имел острия и способен был разрезать только
мягкий сыр.
Однако он забыл, что женщина может распоряжаться мужчинами так же
легко, как сама собою. Как-то темным вечером в праздник Юле, ровно через год
после смерти отца Азы, Гутрот осушил огромный рог зубра, который держал на
своем столе без подставки, чтобы пить пиво в один присест, и вскоре
вывалился, шатаясь за дверь, чтобы помочиться на снег. И пока его рука
шарила в штанах, пока он не успел еще облегчиться, из-за угла королевского
дома выскочил молодой парень и, проткнув живот короля копьем с широким
лезвием, тут же скрылся на лыжах. Гутрот успел еще рассказать о прощальном
напутствии убийцы: "Кто убивает пьяных, должен всегда оставаться трезвым", и
умер, все еще пытаясь опорожнить мочевой пузырь.
У Гутрота от его первой жены Турит остался законный наследник, крепкий
восемнадцатилетний парень по имени Олаф. Люди думали, что он захочет
умилостивить дух своего отца, похоронив вместе с ним королеву Азу, и
расчистит себе место, бросив своего единокровного брата Хальвдана в лесу на
съедение волкам. Но он этого не сделал. А на все недоуменные вопросы --
которые, между прочим, свидетельствовали, что его не боятся так, как должны
бояться короля, раз осмеливаются спрашивать, — он отвечал, что ему
приснился вещий сон. В нем он видел огромное дерево, растущее из чрева его
мачехи, дерево с кроваво-красными корнями, белым стволом и зелеными
листьями, осенявшими всю Норвегию и даже весь мир. Поэтому он понял, что
сына Азы ждет великое предназначение, и не следует гневить богов и навлекать
на себя несчастье, пытаясь воспрепятствовать судьбе.
И Олаф пощадил свою мачеху и взял под защиту своего сводного брата, но
с этого времени сам почти ни в чем удачи не знал, а люди говорили, что он
отвернулся от собственной удачи. В последующие годы его затмил своими
победами Хальвдан, сын Азы, который отхватил себе королевство около фьорда в
Восточном Фолде. А единственный сын Олафа, Рогнвальд, которого прозвали
Великодушным за его отвагу и покровительство поэтам, умер, когда полученная
в случайной стычке пустяковая царапина воспалилась и оказалась не по силам
даже врачевателям Пути.
Хальвдан же, наоборот, не только отвоевал новое королевство в Восточном
Фолде, которым честно поделился со своим прежним опекуном, а также
королевство своего деда — Агдир, но еще и нашел себе жену, которую даже
высокомерная королева Аза не могла презирать, как презирала всех остальных
женщин. Это была Рагнхильда, дочь короля Сигурда Рингерикского Оленя. Как и
Аза, она тоже лишилась отца, но не из-за Хальвдана. В горах они наткнулись
на засаду одного горного вождя, дикаря и берсерка по имени Хаки. Несмотря на
все свое берсеркство. Хаки убил Сигурда не раньше, чем получил три раны и
потерял левую руку, из-за чего и вынужден был проваляться всю зиму, не в
достоянии попользоваться захваченной девственницей. Как раз в то время,
когда Хаки пора было бы уже достаточно оправиться для этого дела, Хальвдан
нанес первый удар в духе своего отца. Он взял с собой в горы пятьдесят
отборных молодцов и ночью поджег дом Хаки. Рагнхильда выскочила навстречу
своим спасителям, они ее подхватили и помчались по заснеженному озеру. Когда
погоня добралась до озера и обнаружила, что саней с упряжкой северных оленей
и след простыл, Хаки понял, что никогда их не догонит и никогда не сможет
пережить позора, потеряв и руку и невесту. Он сам бросился на меч, чтобы в
Вальгалле воскреснуть целым и невредимым. Так Хальвдан получил самую
обворожительную невесту Севера и единственную, что могла бы нравом
сравняться с будущей свекровью, и сделал это в самый последний момент, когда
она еще была, несмотря на свое двусмысленное положение, девственницей — по
крайней мере, в это он всегда свято верил. Вскоре она тоже родила сына,
Харальда, которого в противоположность отцу прозвали Светловолосым.
Таков был ряд правителей Западного Фолда в те времена, когда жрецы Пути
осели здесь и сделали торговый город Каупанг своей штаб-квартирой: сначала
король Гутрот, потом король Олаф, потом король Олаф и король Хальвдан
вместе, причем Харальд Светловолосый был единственным наследником их обоих.
И столь же значительными, как любой из этих мужчин, были королева Аза, мать
Хальвдана, и королева Рагнхильда, мать Харальда.
x x x
Сидя на скамье перед открытом окном дома в Гедебю, дьякон Эркенберт
старательно записал имена обоих — короля Хальвдана (Черного) и короля Олафа
(Эльфа Гейрстата, что бы это ни означало) и добавил названия их королевств:
Восточный Фолд и Западный Фолд, оба — части того целого, которое называют
Northr Vegr, Норвегия. Он не думал, что один из них и есть тот человек,
которого ему нужно найти. Олаф-Эльф, наверняка нет. В заметках Эркенберта
значилось, что это человек в возрасте за пятьдесят, известен неудачливостью,
хотя ему и посчастливилось сохранить свое королевство. Но он также не
встречался ни в одном из составленных Эркенбертом списков — основанных,
впрочем, лишь на ненадежной и неполной человеческой памяти — списков тех,
кто принимал и кто не принимал участие в великом набеге на Гамбург, когда
пропало Святое Копье Лонгинуса.
Другая кандидатура выглядит чуть получше. Его многие боятся и уважают,
что-то вроде великого завоевателя в масштабе мелких северных стран, как
говорят, он — главное в Норвегии препятствие для пытающихся расширить свои
владения Рагнарссонов. Его корабли охотно вступают в бой и удерживают всех
нарушителей границ на почтительном расстоянии. И все же Эркенберт не считал,
что Хальвдан подходит по всем статьям. Когда Бруно поручил дьякону собрать
всю доступную информацию о вождях, ярлах и королях Скандинавии, чтобы
попытаться определить, к кому могло попасть Священное Копье, он распорядился
учитывать три вещи. Во-первых, успех. Во-вторых, связь с разграблением
Гамбурга. В-третьих, неожиданное изменение: успех, внезапно сменивший
прежние неудачи, может свидетельствовать о могучем влиянии святой реликвии
лучше, чем что бы то ни было. К Хальвдану это не относилось. Казалось, на
свой путь к власти он стал твердой ногой с самого рождения или, по крайней
мере, с ранней юности.
Против своей воли — потому что он не хотел ехать с заданием на Север,
а предпочел бы остаться в Кельне или Трире, или даже в Гамбурге, или
Бремене, раскрывая новые загадки довлеющего над королями рока, — Эркенберт
начал увлекаться интеллектуальными трудностями проблемы, которую поставил
перед ним графский сын Бруно.
— Кто-то должен знать ответ, — сказал Бруно. — Они просто не
подозревают, что знают. Спрашивай всех встреченных обо всем на свете.
Записывай все ответы. И посмотри, что будет вырисовываться.
Так Эркенберт и поступил. Он начал расспросы с нескольких людей,
обращенных Орденом в Гедебю — не очень ценные информаторы, по большей части
женщины и рабы, которые ничего не знали о делах сильных мира сего; затем
перешел к христианским священникам, которых Орден спас, а потом к стражникам
короля Хрорика, которые разговаривали с ним из вежливости, и наконец щедрой
рукой наливая южное вино, беседовал со шкиперами и рулевыми приходящих
кораблей, многие из которых сами были знаменитыми воинами, не хуже шлюх
разбирающимися в прихотях судьбы.
От дверей упала тень, и старший рыцарь Ордена Копья, сам Бруно,
протиснул в проем свои немыслимо широкие плечи. Он, как всегда, был щедр на
улыбку.
— На кого сегодня ставим? — спросил он. — Появились новые темные
лошадки на наших скачках?
Эркенберт покачал головой.
— Если, как ты говоришь, мы уже слышали ответ, значит, я не смог его
понять, — сказал он. — Под твою схему лучше всех по-прежнему подходит тот
человек, что убил Ивара и победил Карла. Он появился ниоткуда. Все только и
говорят о его подвигах и его удачливости. Он тесно связан-с Вигой-Брандом,
Брандом-Убийцей, который точно был тогда в Гамбурге.
Бруно с сожалением покачал головой.
— Я тоже так думал, — признался он. — Вплоть до того момента, когда
поговорил с ним. Он очень таинственный, и думаю, он может иметь со всем этим
что-то общее. Однако у него было только одно оружие, правда, копье, но не то
Копье. Слишком новое, другой формы, с вырезанными языческими рунами, хотя я
и не смог их прочитать. Думаю, ты вбил его имя себе в голову и никак не
хочешь с ним расстаться. Может быть, это и мешает тебе узнать настоящего
владельца. Расскажи мне побольше об этих языческих королях.
Эркенберт пожал плечами и в который раз взялся за кипу своих
пергаментов.
— Я рассказал тебе о королях Дании и Норвегии, — начал он. — Между
ними лежат Швеция и Готланд, там может найтись еще добрых два десятка
человек. Начнем с севера: король Викар из Розлагена, возраст пятьдесят,
избран на Роз-Тинге двадцать лет назад, считается богатым, но миролюбивым,
собирает дань с финнов и никогда не был на Юге.
Бруно покачав головой.
— А как насчет короля Орма из Уппланда? Под его властью находятся
великий Дуб Королевства и храм для жертвоприношений в Упсале. Он считается
могущественным, но не склонным к личной храбрости, королевство захватил
силой двадцать лет назад?
— Этот звучит чуть получше, но ненамного. Надо будет взять его на
заметку. Знаешь, — задумался Бруно, — я задаюсь вопросом — а не может ли
Сигурд Рагнарссон или один из его братьев, несмотря на все их недавние
поражения, оказаться искомым человеком? В конце концов, даже у Карла
Великого бывали затруднения, например, с саксами.
Эркенберт не смог подавить непроизвольную дрожь.
— Думаю, мы могли бы подобраться поближе к месту действия, чтобы
искать наверняка... — продолжал Бруно.
x x x
В хижине, которую им отвели люди Пути в Каупанге, английские
вольноотпущенники и Карли Дитмаршец сидели и рассказывали байки о Потаенном
Народе. В теплой тесной комнатке установилась вполне приятельская атмосфера.
У катапультера Хамы была рассечена губа. У Квикки один глаз совсем заплыл.
Карли мог похвастать разбитым ухом и синяком, потому что Озмод, глядя, как
Карли одного за другим сбивает всех с ног, огрел дитмаршца поленом по
голове. Дружки уже перестали передразнивать акцент друг друга и пытались
найти общий язык, толкуя о загадочном окружающем мире.
— Мы верим, что на болотах живут кикиморы, — говорил Карли.
— Мы тоже, — откликнулся Квикка, сам выросший на английских фенах. --
Они живут в болотных ямах. Когда плывешь за дикими утками на плоскодонке, не
вздумай попасть шестом в старое гнездо кикиморы. Такие охотники не
возвращаются.
— Откуда только эти твари взялись? — спросил кто-то.
— Они ниоткуда не взялись, они здесь всегда были.
— А я слышал так, — сказал Квикка. — Вы знаете, что мы все как будто
бы произошли от Адама и Евы. И вот однажды Господь Бог сошел на землю и
велел Еве показать ему ее детей. Ну, она некоторых показала, а некоторые
были неумытые, потому что она была ленивая, и она приказала им спрятаться. И
под конец Господь Бог и говорит: "А те дети, которых ты спрятала от меня,
пусть они так и остаются спрятанными". И с той поры те из детей Евы, кого
она показала, это мы, люди, а те, кого не показала, это Потаенный Народ, они
живут на болотах и топях.
Байка была выслушана, но не слишком понравилась. Каждый из
присутствующих, кроме Карли, был раньше рабом Церкви и освободился лишь
благодаря Шефу и Армии Пути. Христианское учение было им знакомо, но
напоминало о рабстве.
— А здесь, по-моему, все по-другому, — раздался еще один голос. --
Кикимор здесь нет, потому как нет болот. А есть тут у них такие водяные. В
воде. Только и воды сейчас нет, потому как все замерзло.
— И тролли, — добавил кто-то.
— Никогда такого не слышал, — удивился Озмод. — Кто такие тролли?
— Огромные серые твари, которые живут в горах. А троллями их прозвали,
потому что трах! — и на тебя катится скала.
— А вот мне один местный рассказывал, — прошамкал разбитой губой
Хама. — Жил в горах один человек по имени Лафи. И однажды он пошел на
охоту, а его схватили две троллихи, затащили в свое логово и стали держать у
себя заместо племенного жеребца. Они носили невыделанные шкуры, а ели только
мясо и рыбу. Иногда мясо было конское или баранье, а иногда они ему и не
объясняли, что это за мясо, но ему все равно приходилось его есть. Долго ли,
коротко ли, он притворился больным, и пока молодая троллиха охотилась,
другая стала его расспрашивать, чем его лечить. А он и говорит, ничего меня
не вылечит, кроме гнилого мяса, которое пролежало в земле пять лет. Она
говорит, ну, я знаю, где есть такое мясо, и ушла. Но она-то думала, он
совсем больной и не убежит, поэтому не завалила вход в пещеру камнем. А он
выбрался и давай бежать. Троллихи его унюхали и потрусили за ним, но он
услышал запах дыма и бежал до самой стоянки углежогов. Углежоги схватились
за оружие и вышли навстречу троллихам и отогнали их. Потом они все целые и
невредимые спустились с гор. Но через девять месяцев выходит Лафи из дому, а
на крылечке младенец, и весь покрыт серым волосом. После этого он даже
боялся ночью выйти до ветра. А что с младенцем сталось, не знаю.
— Значит, они не животные. Выходит, они могут с нами делать детей, --
задумался Озвод. — Эта сказка, может, правдивая.
— Может, лучше отдать троллихам Карли? — предложил кто-то.
— Точно, а если их старый папаша-тролль будет недоволен, Карли просто
набьет ему морду.
x x x
Снаружи, не обращая внимания на доносящиеся из темной хижины взрывы
смеха, Бранд пытался серьезно поговорить с Шефом.
— Говорю тебе, — настаивал он, — она опасна. Смертельно опасна. Это
самое опасное, с чем ты столкнулся с тех пор, как стоял на сходнях против
Ивара. И даже опасней его, потому что, когда ты вышел против него, он уже
чувствовал, что в конце концов проиграет. А она так не думает. Ей есть за
что побороться.
— Не понимаю, чего ты беспокоишься, — сказал Шеф. — Я с ней даже не
разговаривал.
— Я видел, как ты на нее смотрел. И как она на тебя смотрела. Ты
должен понять, что ее интересует только одно, и это одно — ее сын Харальд.
Про него были пророчества. Сначала все считали, что пророчества относятся к
его отцу. Но потом стали думать, что речь шла о нем. Уж кто-кто, а
Рагнхильда точно уверена, что все пророчества относятся к Харальду. Но
теперь появился ты, и люди стали говорить, что, может быть, ты и есть тот
самый великий король, которого все ждут, король, который будет править всей
Норвегией.
— Но я бы даже не попал в Норвегию, если бы меня не выкупили у Хрорика
и не привезли сюда.
— Да, но теперь-то ты здесь. И люди вроде Торвина--он не во вред тебе,
но все равно должен бы соображать — люди вроде Торвина ходят и
рассказывают, что ты сын богов и тот, кто пришел с Севера, и уж не знаю, что
еще. У тебя бывают видения, ты сам встречаешься в видениях, Хагбарт что-то
говорит, а Виглик добавляет. Ясно, что люди прислушиваются. Потому что есть
одна штука, над которой никто не может посмеяться, как над бабкиной сказкой:
ты трэль, который стал королем, этому я сам свидетель. Ты отодвинул Альфреда
в сторону, а он богорожденный, происходит прямиком от Одина, даже англичане
это признают. Ты прогнал короля франков. Что против этого предсказания
каких-то там гадалок? Разумеется, Рагнхильда думает, что ты опасен. Вот что
ее заботит.
— Что там готовится на завтра? — спросил Шеф.
— Жрецы Пути соберутся в священный круг. Будут решать насчет тебя.
Тебя там не будет. И меня тоже.
— А если они решат, что Торвин ошибся? Наверняка они тогда смогут от
меня отвязаться и отпустить домой. В конце концов, ведь я поддерживаю Путь,
я ношу амулет, я помогал им утвердиться в бывших христианских землях. Любой
жрец Пути всегда может запросто приехать в мое королевство и будет желанным
гостем, и научится новым искусствам, и даже более того, — добавил Шеф,
вспоминая, о чем недавно разговаривал с Уд дом.
— А если они все-таки решат, что ты тот, кого они ищут?
Шеф пожал плечами.
— Если миру и суждены какие-то перемены, я бы предпочел начать их в
Англии, а не застрять здесь, куда никто не приезжает.
Бранд нахмурился, недовольный таким отзывом о Норвегии.
— А если они решат, что ты не тот, кого они ищут, а только
притворяешься им? Или еще того хуже, что ты соперник и враг того, кого они
ищут? Так думает Вальгрим Мудрый, и у него есть доводы. Он уверен, что
великий перелом в мире, после которого падет власть христиан, должен прийти
от Одина. А ведь все согласны, что тебя послал не Один. — Он ткнул Шефа в
грудь могучим перстом. — Хотя ты с головы до пят выглядишь так, как надо, с
твоим одним глазом и этим проклятым копьем. Вальгрим думает, что ты --
угроза для замыслов Одина. Он постарается, чтобы тебя за это приговорили.
— Итак, Вальгрим думает, что я угроза для замыслов Одина. А Рагнхильда
думает, что я угроза для будущего ее сына. И все потому, что я научился
делать катапульты и арбалеты, сплетать веревки, ковать шестерни и пружины.
Им следовало бы понять, что подлинная опасность — это Удд.
— В Удде всего пять футов роста, — проворчал Бранд. — Его никто не
считает опасным, потому что его никто даже разглядеть-то не может.
— Тогда поберечься стоит тебе, — ответил Шеф. Он задумчиво произнес
слышанное им от Торвина:
У каждой двери оглядись,
Когда враги в чертоге каждом.
x x x
В сумерках высоко в горах сидел человек, который когда-то пожертвовал
удачей своей семьи, который чувствовал, как удача уходит у него из рук.
Некоторым людям доводилось увидеть hamingja, удачу какой-нибудь семьи, земли
или королевства: обычно это была гигантская женщина, полностью вооруженная.
Олаф такого не видел. Но тем не менее он ощущал, как удача уходит от него.
Это из-за того, что ушла удача, умер его сын Рогнвальд Великодушный.
Рогнвальда убил собственный отец.
Сейчас несчастному отцу приходится решать, не была ли его жертва
напрасной. Появился этот пришелец, одноглазый. Олаф видел, как он сошел на
берег, как его приветствовали жрецы Пути и эта опасная шлюха, невестка
Олафа. Даже на расстоянии Олаф ощущал, насколько вокруг одноглазого все
пропахло удачей. Ее было так много, что она пересилила удачу рожденных
Одином королей Уэссекса. Теперь она легко могла пересилить даже
предназначение, которое Олаф предвидел для семьи своего сводного брата.
Потому что будущее, как прекрасно знал Олаф, не предначертано, это вопрос
возможностей. Иногда возможности не осуществляются.
Не должен ли он вмешаться? Олаф впустил Путь в Западный Фолд много лет
назад, признав его власть над вещным миром благодаря сбору новых знаний и
власть над миром — духовным — благодаря его провидцам и мистикам. С
властью над вещным миром Олаф имел мало общего, а с духовной властью его
объединяло многое. Не будь он королем, он бы мог сравняться с Вигликом по
множеству видений. Не говоря уж о том, что Виглик видел то, что происходит,
или то, что уже произошло. А Олаф видел то, что может произойти. Если не
избавлялся от желания увидеть.
Олаф молча обдумывал, какую роль сыграть утром, когда Путь соберет
священный круг, и его позовут, чтобы сидеть рядом, слушать и советовать.
Если он решит покончить с одноглазым, он знал, что с ним будет большинство и
он сможет возродить замысел, которому принес в жертву свою жизнь и жизнь
собственного сына. Но поступив так, он принесет в жертву иную будущность.
Олаф улавливал слабое покалывание мыслей, откуда-то издалека пробивающихся
навстречу его собственным, ищущих то, что он уже знал, пытающихся найти
дорогу среди таких же путаных, как у него, предчувствий. Христианские
священники так же, как и он сам, хорошо понимали, что надо искать. Однако
они опоздали: он уже знал то, что они только искали, он был ближе к
разгадке.
Когда солнце совсем исчезло с небосвода, он забрал из рощицы свои лыжи,
прошел туда, где под деревьями сохранился снег, и начал извилистый спуск в
долину. Позади него поднимался волчий вой. Когда его лыжи скользили мимо
крестьянских хуторов, заметившие его смерды шептали своим женам:
— Это король-эльф. Он опять ходил на каменный круг, на Гейрстат, чтобы
посоветоваться с богами.
ГЛАВА 11
Внутри большого здания в форме корабля жрецы Пути собрались в свой
святой круг. От внешнего мира его отгораживала белая бечева со свисающими с
нее низками сакральных ягод дикой рябины — ягод, к весне поблекших,
утративших осеннюю яркость. В кругу сидело больше сорока жрецов, самый
многолюдный круг, о котором они когда-либо слышали, образованный по большей
части людьми из Норвегии, где Путь был особенно силен, но также — из Дании
и Швеции, было даже несколько новообращенных и проповедников с островов
северной Атлантики, из Ирландии и из Фризии, где Путь зародился почти два
столетия назад. А один, лекарь Ханд — из самой Англии, его под
покровительством Ингульфа официально приняли в Путь за неделю до круга.
С одной стороны круга стояло серебряное копье Одина, у другой полыхал
костер Локи. По традиции, как только собрание начиналось, в этот костер уже
нельзя было подкладывать дров, и собрание не могло больше продолжаться,
когда костер прогорают настолько, что в пепле не найти было ни единой
искорки.
Вальгрим Мудрый стоял около копья Одина, не касаясь его, поскольку ни
один человек не имел права притязать на это копье, однако напоминая
собравшимся, что среди них он был единственным жрецом, кто отважился на
небезопасное служение Одину. Он служил Богу Повешенных, Предателю Воинов, а
не добродушным одомашненным богам вроде Тора, крестьянской подмоги, или
Фрейра, дарующего плодовитость людям и животным. В десяти шагах позади него,
почти невидимое в полумраке у закрытых ставнями окон, стояло резное
деревянное кресло с подлокотниками и балдахином, украшенным изображением
переплетенных драконов. В тени угадывалось бледное лицо, низко надвинутый
золотой венец отбрасывал красноватые отблески огня Локи: это был король
Олаф, гостеприимный покровитель Пути, приглашенный для наблюдения и совета,
однако без права голосовать и высказываться без специальной просьбы. Скрип
сидений и гул приглушенных разговоров постепенно затихали. Вальгрим медлил,
выжидая, когда придет его час: он знал, что у него есть противники, и хотел
использовать все свои преимущества. Единственный из собравшихся, кто стоял,
он обвел взглядом круг и дождался, чтобы все взоры обратились к нему.
— Наш Путь подошел к трудному выбору, — неожиданно произнес он. И
снова помедлил. — У нас появился первый лжепророк.
"Это мы как раз и должны проверить", — подумал Торвин. Но позволил
Вальгриму продолжать. Лучше обсуждать вопрос в открытую.
— Полторы сотни лет распространялся Путь. Поначалу медленно и только в
одном месте, на Севере, где мудрость ярла Радборда дала всходы. Теперь у нас
есть последователи во многих странах. Последователи среди чужих народов,
говорящие на чужих языках. Даже среди тех, кто в детстве был крещен
христианами. Кто же усомнится, что это и есть великое благо? Но мы должны
помнить о своей цели и своем предназначении. Да, и о своих видениях тоже.
Радборд предвидел, что нас, тех, кто служит истинным богам, затмят
последователи бога Христа, если мы не будем поступать так же, как они:
проповедовать наше учение, объяснять, что станется с нашими душами и откуда
они пришли. Если не сделаем еще одну вещь, которую они не делают: нужно
открыто обсуждать все, а не твердить, подобно христианским священникам, что
те, кто им не подчиняется во всем, обречены на вечные муки единственно за
этот грех непослушания. Такова наша первейшая цель. Сохранить самих себя,
нашу паству и наше учение от людей, которые намерены все это уничтожить. Но
вслед за целью появляются видения. Я сам не видел их, но среди нас есть
такие, кто видел. Разные люди. — Вальгрим обвел взглядом круг, время от
времени кому-то кивая, чтобы подчеркнуть для всех, что он имеет в виду
совершенно определенных людей, которые не дадут ему соврать. — Разные люди
видели одно и то же. Это было видение из другого мира, не нашего. Мира, в
котором все страны, в том числе и наша, молятся на христианского бога. Но
люди там живут хуже рабов, в такой тесноте, что не вздохнуть свободно, под
властью правителей, которых никогда не видят, и их посылают на войну, как
свиней на бойню. Хуже того. Наши мудрецы и прорицатели сказали, что это
Скульд — мир, который будет, если мы не помешаем. И мы должны этому
помешать! Есть другой мир, который видели мудрые. Да, и этот мир я видел
сам, — оглядывая присутствующих, Вальгрим тряс седой бородой. — Мир
загадочный, мы видели только части его и не все поняли. Я видел людей,
плавающих в черноте безвоздушного океана, где-то между мирами, и сначала
подумал, что это худшие из грешников, изгнанные изо всех миров, потому что
даже Нитхогг гнушался глодать их кости. Но потом я увидел их лица и понял,
что они подобны людям в каком-то великом походе; и некоторые из них были
людьми нашей крови, говорившие на нашем языке, такие великие
путешественники, что любой живущий ныне шкипер против них просто ребенок. Я
не знаю, как это получилось или как это получится, но я знаю, что это
настоящий путь для настоящих мужчин: это не Путь для убоявшихся Христа. Так
что всю жизнь я должен искать новое знание. И еще об одной вещи я скажу --
почему, помимо нашего стремления к знаниям, власти и славе, мы должны
вступить на этот путь.. Потому что мы не одиноки.
Вальгрим снова оглядел собрание, стараясь усилить впечатление от своих
последних слов, передать свою убежденность слушателям, которые до сих пор во
всем с ним соглашались.
— Всем известно, что рядом с нами живет Потаенный Народ. Не опасный
для живущих в нижних поселках, иногда опасный только для охотников в горах и
для детей, играющих у воды. Но это не единственный народ, который спрятан.
Мы знаем, что где-то живут существа, могуществом равные богам, не тролли и
никсы, а сами iotnir, враги богов и людей. И есть еще отродье Локи, те, у
кого не одна шкура, которые способны появляться в разных обличьях, полулюди,
полудраконы, полукиты.
Мы верим, что под конец придет великий день, когда люди и боги выступят
против гигантов и Потаенных Народов — и на стороне врагов тоже будет немало
людей, христопоклонников и перебежчиков. Тех, кто поддался заблуждению. Для
этого Один и берет к себе воинов, чтобы составить войско, которое выйдет из
Вальгаллы в Судный День. Будут и другие войска, войско Тора из Трутвангара,
войско Хеймдалля из Химинбьорта, и все остальные, моряки, лыжники, лекари и
лучники. Но воинство Одина будет самым могучим и сильным, на него вся наша
надежда.
Мы не смеем распылять наши силы. Исход битвы еще не решен. Если Путь
сейчас сделает неправильный выбор, мы будем рассеяны и разбиты. Я заявляю,
что одноглазый англичанин, который носит копье Одина, а сам не чтит Одина, я
заявляю, что он лжепророк, который сбивает нас на ложный путь. Ныне мы
должны отвергнуть его, чтобы выполнить свое истинное предназначение:
восславить Единого Короля, про которого пророки предвещают, что он придет с
Севера. Единого Короля, который изменит мир и превратит в Судный День
поражение в победу.
Вальгрим остановился и гордо поправил на своей широкой груди брелок в
виде копья. Он ждал возражений, которые, он знал, не замедлят последовать.
Они послышались со стороны тех, на чью поддержку он надеялся. Виглик
Провидец зашевелился на табурете, взглянул на свой необычный амулет — чашу
Суттунга, хранителя меда, бога вдохновения, и заговорил:
— То, что ты сказал о видениях, может быть правдой, Вальгрим, но мы
видим одно, а понимаем другое. И если ты не сможешь отрицать то, о чем я
тебе уже рассказывал, ты должен объяснить мне, что это означает. Как мы
знаем, наш брат Фарман видел одноглазого англичанина, видел, когда у того
было еще два глаза. В видении появился Асгард, обитель богов, и англичанин
там был в роли Велунда, хромого кузнеца богов. И Фарман увидел, что
Прародитель Живущих, Отец Всего Сущего с ним разговаривает. Никто раньше не
видел, чтобы какой-нибудь смертный удостоился такого. Так почему же я не
могу считать, что у этого человека божественное предназначение? Вальгрим
кивнул:
— Я знаю, что твои видения истинны, Виглик, и видения Фармана тоже. Ты
видел в прошлом месяце смерть тиранов, и торговые суда уже успели принести
нам весть, что это и в самом деле произошло. И я не оспариваю, что ты видел
одноглазого в обличье Велунда. Но как ты только что сказал, видеть — это
одно, а понимать — это другое. О чем же свидетельствует история Велунда?
Он снова огляделся, убедившись, что его слушатели, как всегда, живо
интересуются священными преданиями.
— Мы все знаем, что жена Велунда была лебедью, и после того, как она
его оставила, его захватил Нитхад, король народа ньяров. Нитхад хотел, чтобы
Велунд поработал у него кузнецом, но боялся, что тот сбежит, поэтому ножом
подрезал ему сухожилия и заставил работать в кузнице в Сэварстате. И что же
делал там Велунд?
Голос Вальгрима понизился до распевного баса жреца Пути:
Сидел он, не спал, все молотом стучал,
Все хитрости для Нитхада ковал.
— Он сделал ему золотые браслеты и ожерелья с самоцветами. Он сделал
ему чаши для эля и хитроумные полозья для саней. Он сделал ему меч — такой
острый, что он мог разрезать полотно, и такой прочный, что он мог перерубить
наковальню. Но что он сделал, когда два маленьких сына Нитхада пришли
посмотреть на чудеса? Он заманил их к себе в кузницу, обещав показать
диковинки, открыть свой ларец.
Снова Вальгрим заговорил нараспев:
К ларцу подойдя, они ключ попросили,
Заглянули в ларец беды.
Велунд убил их, закопал их тела под кузницей, из их зубов сделал
ожерелье, из их черепов — кубки, из их ясных глаз — броши. И все это отдал
Нитхаду.А когда дочь Нитхада пришла к нему починить кольцо, что он сделал?
Опоил ее пивом, изнасиловал ее, вышвырнул ее вон.
Она, плача, пожаловалась отцу. Тот пришел в кузницу за головой Велунда.
А Велунд, трэль с перерезанными сухожилиями, надел крылья, которые сделал в
своей кузнице, и улетел. Что за хитрость он выковал для Нитхада? Он выковал
месть. Поэтому его так зовут, Велунд. От слова "хитрость", vel.
Собравшиеся сидели молча, размышляя над давно известной им историей.
— И теперь я вас спрашиваю, — сказал Вальгрим, — кто герой этого
предания? Велунд с его коварством, как нас убеждали? Или Нитхад, пытающийся
противоборствовать ему? Я говорю тебе, Виглик, что до этого англичанина, так
он Велунд, это ясно. А мы — это Нитхад! Он убьет наших сыновей и изнасилует
наших дочерей. То есть он отвратит нас от нашего дела и заставит служить его
замыслам. Нитхад сделал только одну ошибку, когда попытался использовать
искусство Велунда и надеялся, что сам будет в безопасности, хотя тот всего
лишь был хром. Ему следовало убить Велунда и сделать это наверняка! Потому
что люди вроде Велунда или англичанина опасны, даже если искалечены. Потому
что они подобны жене Велунда, лебеди: это не люди с одной шкурой. А только
не лебедем обернется этот англичанин. Скорее уж драконом или курганным
чудовищем, мертвяком. Хагбарт, я спрашиваю тебя: разве он не сказал, что уже
бывал в могиле?
Круг взволнованно зашевелился, оценивая неожиданное заявление
Вальгрима. Все видели, что Хагбарт медленно кивнул, нехотя подтверждая
сказанное.
Торвин не выдержал, как и предвидел Вальгрим.
— Это все верно, Вальгрим, но ты же просто играешь словами. Конечно,
парень раньше бывал в могиле — он достал из нее сокровище королей. Он
раскопал ее киркой и героически выбрался наружу. Он не жил в ней. Будь здесь
Вига-Бранд, он бы тебя высмеял за одно предложение оставить деньги в могиле.
Я призываю всех вас, смотрите глубже слов. Смотрите на поступки. Шеф
Сигвардссон, давайте будем называть парня его настоящим именем, целую страну
обратил в нашу веру. Он избавился от христианских церквей. Если где и
остались в стране христианские священники, то лишь подобные нам, те, что
сами себя кормят и работают для свой паствы. Он убил Ивара Рагнарссона. И
можно ли сомневаться, что он стремится к знанию, что он все отдаст ради
знания? — Торвин, призывая к молчанию, поднял руку: — Если не верите мне,
тогда слушайте.
Снаружи, откуда-то поблизости, до жрецов доносились звуки знакомые, но
совсем не те, какие можно было бы ожидать во время священного круга. Над
окрестностями святилища, над слетавшимся и утоптанным снегом неслось
лязганье тяжелого молота, тонущее в шумном пыхтении кузнечных мехов. Где-то
работали кузнецы.
x x x
В кузнице Шеф как раз закончил тщательную перековку и закаливание меча,
когда-то подаренного им Карли Дитмаршцу. Теперь части меча — клинок,
перекладина, рукоять и ее головка — остывали перед сборкой. За дело взялся
Удд. Коротышка решил кое-что показать им. Стоя у горна, он отдавал указания,
а Шеф, одетый только в штаны и кожаный фартук, клещами ворочал куски железа
и стали. Квикка припал на одно колено, работая с мехами, которые гнали
воздух к раскаленному древесному углю в горне. Остальные семь английских
катапультеров, Озмод, Хама и прочие, а также Карли, сидели на корточках
вдоль стен, наслаждаясь теплом и вставляя свои замечания.
— Хорошо, — сказал Удд, — теперь они все нагрелись до красного
каления. Возьми первую полоску и отложи в сторону.
Шеф взял раскаленную докрасна полосу железа, заготовку для кинжала или
наконечника копья, и осторожно положил на края глиняной миски, не давая ей
соприкоснуться с мерзлой землей пола. — Возьми следующую и сунь прямо в
снежную кашу. Шеф щипцами поднял раскаленную полосу и сунул в кожаное ведро,
наполненное полурастаявшим снегом, который несколько минут назад набрали на
улице. С яростным шипением поднялось облачко пара.
— Когда металл остынет, достань ее и согни в руках.
Шеф выждал минуту-другую, выудил полоску и осторожно попробовал, ушел
ли из нее весь жар. Стал гнуть ее. Он прекрасно представлял себе, что
произойдет, но не мешал Удду провести демонстрацию по-своему. На руках Шефа
проступили бугры мускулов, и металлическая полоска внезапно лопнула.
— Теперь попробуй другую.
Эту, все еще горячую, несмотря на морозный воздух, Шеф обернул
тряпками. На этот раз сила не потребовалась. Полоска гнулась в его руках,
словно прутик, и совсем не пружинила, оставаясь согнутой.
— Тот же самый металл, — назидательно сказал Удд. — Если его
закалить, будет твердым и хрупким, подходящим для лезвий, но не упругим. А
если просто дать остыть, легко гнется. Ни твердости, ни упругости.
— Пользы, как от стариковского члена, — сказал один говорливый
катапультер.
— Побольше, чем от твоего, — съязвил Карли.
— Заткнитесь, — велел им Удд, чья удаль проявлялась только в
металлургии. — А теперь. Шеф, господин, хотел я сказать, — возьми согнутую
полосу. Распрями ее. Положи ее снова в огонь и нагревай до красного каления.
Теперь закали ее.
Снова шипение и облачко пара.
— Верни на огонь. Но на этот раз не доводи до красного каления.
Нагревай осторожно — потише там на мехах, Квикка. Доведи ее до цвета вишни.
Удд близоруко прищур...
