Александр Щелоков. Уничтожить Израиль
страница №5
...городов именами Ульянова,Орджоникидзе, Достоевского, Пабло Неруды или еще кого-то, кто к вашим
городам не имел никакого отношения? Не кажется ли тебе, что это в угоду
Москве делали ваши партийные баи из узбекского ЦК партии?
- Все, Саня, - Умит протянул руку Гордову, - не стану спорить. Ты,
наверное, прав. Только учти, мнение о зловредной роли Москвы в нашем народе
посеяно умело. И уже дало крепкие ростки.
- Я это вижу. И все же ради уважения можно было назвать какую-нибудь
улицу Московской или даже Ижевской. От автоматов Калашникова вы не
отказывались, а они - ижевские. Тем более в Москве есть Ташкентская и
Ферганская улицы, Самаркандский бульвар.
- Саня, только больше никому не говори об этом. Наши националисты тут
же объяснят это как имперские притязания России. Скажут, что вы не забываете
узбекские города потому, что снова постараетесь присоединить наши земли к
себе. Тем более ни Вашингтонской, ни Лондонской улиц вы не завели.
- Спасибо, ты меня просветил. А я все еще думал, что дружба народов
оставила какие-то следы в умах.
- Давай не будем о дружбе народов. Это все хренота. Дружба может быть
только между людьми. Как между мной и тобой. А народы - понятие
расплывчатое. Народы сами не знают, чего хотят.
Они сидели в бухарской чайхане на деревянном помосте. Ветерок продувал
веранду насквозь, но облегчения это не приносило: Гордову казалось, что его
охлаждают горячим феном.
Принято считать, что горячий зеленый чай хорошо утоляет жажду, однако
оказалось, что пить его на жаре, обливаясь липким потом, не так-то просто.
Для этого нужны опыт и немалое терпение.
- Ты пей, пей, - то и дело подбадривал Гордова Умит. - Наслаждайся.
Судя по тому, с каким видом он сам держал в руке пиалушку, как подносил
ее ко рту и отхлебывал чай, можно было понять, - он действительно
наслаждался.
Принесли плов. Гордов ожидал, что еду подадут в тарелках, разделенную
на равные порции, но ошибся. Чайханщик, пылая жаром красного лица, в белой
рубахе и панталонах до колен, подпоясанный белым кушаком, на правой руке,
поднятой над плечом, нес огромное фаянсовое блюдо, на котором лежала горка,
нет, не горка, а скорее гора риса, янтарного, дымившегося ароматами специй.
Такого количества еды хватило бы на то, чтобы утолить голод, по меньшей
мере, пяти едоков.
- Это нам? - задал вопрос Гордов с тайной надеждой услыхать, что нет,
конечно же, не для них двоих.
- Мало? - спросил Умит, и тревога послышалась в его вопросе: восточное
гостеприимство не позволяет оставить гостя голодным.
- Что ты! Много! - поспешил объяснить свои сомнения Гордов. Он похлопал
себя по животу. - Лопнет.
- Ха! - засмеялся Умит довольно. Сообщение, что пищи много, сделанное
гостем, услаждало слух хозяина, который не ударил в грязь лицом.
- Ты знаешь разницу между животом и бочкой? - Умит задал вопрос и тут
же сам на него ответил: - Чтобы бочка не лопнула, на ее бока набивают
железные обручи. Чтобы не лопнул живот, достаточно распустить ремень.
Он потянулся к кейсу, который лежал рядом с ним на ковре помоста,
открыл крышку и вынул бутылку коньяка. Пояснил:
- Здесь пить не положено.
Гордову дуть коньяк в такую жару совсем не хотелось, и он с облегчением
предложил:
- Если нельзя, может, и не будем?
- Надо, - сказал Умит. - Сюда и ходят для того, чтобы бацнуть
стакашечку.
Нурисламов, прекрасно знавший русский, любил иногда вставить в разговор
редкое слово или выражение. Гордов улыбнулся. "Бацнуть стакашечку" не часто
говорят даже русские.
- Видишь тех, что сидят у окна? Приглядись внимательно. С кем-то из
них, скорее всего, тебе придется ехать в поезде. Слева с конячьей
физиономией... Я правильно сказал "с конячьей"?
- Точнее, если сказать "с лошадиной". Я на него сразу обратил внимание.
- Он у них главный. Абдужабар Хакимов. Слева от него Усман Рахимов.
Милиционер, между прочим. Имеет разрешение на ношение оружия. Справа - Алим
Темирбашев. Мастер спорта по карате.
- А кто этот русский?
Умит взял пиалушку, морщась, сквозь зубы, выцедил водку. Посопел, снял
с блюда стручок красного перца и стал сосредоточенно жевать.
Гордов последовал его примеру, но едва надкусил стручок, чуть не
задохнулся от жаркой горечи. Перец оказался свирепым.
- Так кто он? - повторил вопрос Гордов.
- Не знаю, - Умит сказал и тут же поправился. - Пока не знаю.
Признаваться в некомпетентности ему не хотелось, тем более что
появление незнакомого русского, впервые объявившегося в городе, уже было
замечено и были приняты меры, чтобы за ним проследить. Удалось установить
совсем немногое. Агент, водивший его по городу, доложил только об одном:
если на русского не смотреть, то отличить его от узбека нет никакой
возможности. Русский говорил без какого-либо акцента, при этом, как
определил топтун, язык им усвоен не в учебном заведении, а в долгом
непосредственном пребывании в национальной языковой среде.
Подозрительных встреч у русского в то время, когда он находился под
наблюдением, не было, разговоры, которые он заводил с прохожими, интереса не
представляли. Однако на базаре в толчее овощных рядов наружник потерял
сопровождаемого. И вот русский оказался в чайхане в компании людей, которые
и были объектом пристального внимания службы Умита. Вот почему он и сказал:
- Пока...
Умит поднял руку и громко щелкнул пальцами. Было похоже, что он
пытается привлечь внимание чайханщика, поскольку тот стоял к ним спиной, но
сигнал не сработал, и чайханщик не повернулся. Тем не менее Умит сказал:
- Все в порядке. Снимки будут.
Кто принял команду Умита, Гордов не заметил.
Гордов сел в московский поезд на степной узловой станции, пыльной и
вонючей. Здесь царствовало запустение. Мусорные урны вдоль облупленной стены
вокзала были переполнены отбросами.
Асфальт на перроне ощеривался выбоинами, которые, должно быть, никто не
собирался заделывать. Но главным наказанием были мухи. Они летали огромными
темными стаями, нахально лезли в глаза и уши, не боялись рук, которыми от
них отмахивались.
Чтобы не мучиться, Гордов и вышел на платформу, которую со всех сторон
продувал горячий ветер, поднимавший тучи пыли.
На вокзале, в последний раз пожав руку Гордову, Нурисламов вдруг
спохватился и достал из кармана пакет из серой оберточной бумаги.
- Здесь бухарские фотографии. Возьми, может, пригодятся. Да, еще того
русского, которого мы видели в чайхане в Бухаре, зовут Андрей. Он человек
мутный, но наркотиками не занимается. Его видели в обществе ребят из ИДУ.
- Не понял.
- ИДУ, это всего-навсего Исламское движение Узбекистана. Организация
воинствующих исламистов. Но это уже не по нашей линии. Ими занимается
безопасность.
- Боевик?
- Нет, в этом не замечен. Скорее всего, случайный знакомый крутых
ребят.
- Для меня главное, что за ним нет наркоты.
- И все же, ты к нему приглядись.
Гордов вошел в купе. Было душно, пахло табачным дымом и хлорамином.
Трое попутчиков встретили его настороженными взглядами.
- В очко будешь? - с ходу спросил Гордова сидевший с краю азиат и
облизал толстые губы под неухоженной щетиной жиденьких усов.
Гордов оглядел его с головы до ног. Широкоскулое лицо, узкие щелки глаз
с припухшими веками, а главное - голова, часть волос на которой съел лишай и
оттого над левым ухом от виска до макушки тянулась красная плешь, делавшая
этого типа запоминающимся.
Ответил просто:
- Нет, в очко не буду. У меня нормальная сексуальная ориентация.
Бросил на полку авоську с продуктами и вышел в коридор.
Двое пассажиров, сидевших у столика засмеялись, а третий, сделавший
предложение Гордову, обиженно надулся и тоже вышел из купе.
В кругах железнодорожной шпаны и опытных наркокурьеров этот тип был
известен под кличкой Бурге, что в русском переводе означало Блоха.
Кличка с точностью до ста двадцати процентов определяла существо
опустившегося попрыгунчика, провонявшего потом, мочой, никотином и
перегаром. Все, что удавалось украсть, выпросить или заработать, Бурге
тратил на табак и водку.
Работники линейной милиции трех республик, между которыми, как цветок в
проруби, болтался в поездах от Ташкента до Оренбурга гражданин свободного
Казахстана Арслан Кожахметов, он же Бурге, прекрасно знали его, но не имели
ни одного надежного способа, который мог избавить их от регулярных появлений
ханурика.
Когда Бурге проходил мимо одного из купе, оттуда вышел человек. Скосив
глаза, Гордов узнал в нем Абдужабара Хакимова - погонщика группы "мулов",
перевозивших в Россию наркотики.
- Стой! - Абдужабар махнул рукой Бурге, поморщился, почувствовав
смрадный запах, исходивший от Бурге, и тут же предупредил: - Ближе не
подходи.
Бурге остановился. Он тут же угадал в Абдужабаре крутого и понял:
возражать такому опасно. Только спросил:
- Не керек? Что надо?
- Есть небольшая работа.
- Если дело, возьмусь, - предупредил Бурге, - за работу - нет.
- Конечно, дело, - поправился Абдужабар.
- Тогда говори.
- Вот это, - Абдужабар заглянул в свое купе, взял с полки небольшой
тючок, завернутый в газету. - Держи.
Бурге принял пакет, придвинул к нему нос и с громким свистом втянул в
себя воздух. Закатил мечтательно глаза, зашелся гнусавым речитативом:
- Уй ты, мечта всей жизни! Терьяк, афьян, кукнар, хошхош, лолахосок,
план, анаша! - он знал, этот поганец, названия всех наркотиков и балдел от
удовольствия, даже произнося их. - А ла! Прекрасно!
- Тихо ты, урод! Будешь болтать, оторву голову!
- Все, командыр. Что надо сделать?
- В третьем купе едет русский. Сейчас он ушел в ресторан. У него черная
сумка с молнией. Надо это туда положить.
Бурге вошел в купе, в котором ехал Андрей. Сейчас все его пассажиры
ушли в вагон-ресторан. Огляделся. Сумка русского лежала на нижней полке у
окна. С такой беспечностью свои вещи в поезде мог бросить только человек,
который не будет жалеть, если их "уведут" умелые ручки. В то же время
опытный вор не схватит брошенную таким макаром сумку, даже если ее легко
увести. Он поймет: будь внутри нечто ценное, хозяин постарался бы засунуть
ее подальше от чужих глаз или носил с собой.
Бурге быстро раздернул молнию, вынул из-за пазухи пакет, сунул его в
сумку, затем задернул молнию.
Отряхнув ладони, сунул руки в карманы и вышел из купе.
Андрей, вернувшись из ресторана, вошел в купе и потянул носом.
Огляделся, не понимая, что здесь изменилось, пока он уходил завтракать. В
купе, пропахшем запахами хлорки и табака, он уловил тонкий конопляный запах.
Дух анаши был прекрасно знаком Андрею. Среди рабочих на промысле
нередко попадались "планакеши" - наркоманы, курившие "план" - наркотик из
пыльцы канабиса - индийской конопли.
Откуда здесь мог ни с того ни с сего появиться этот запах? Андрей
пытался понять, где расположен его источник и вдруг догадался - тянет
коноплей из его собственной сумки. Он осторожно раздернул молнию. Сверху
лежал пакет, завернутый в газету. Андрей помял его. Внутри захрустело. Вот,
суки, кто это ему сунул в сумку? Но заниматься выяснением не было времени.
Андрей перегнулся через столик и потянул вниз поручень окна.
Пакет, завернутый в старую казахстанскую газету, полетел наружу.
Некоторое время спустя в дверях с обоих сторон коридора появились люди
в форме с укороченными автоматами в руках. И сразу прозвучал приказ на
узбекском и русском языках: "Всем занять свои места! Будет проверка".
И сразу коридор наполнился шумом. В вагон вошли три офицера. Один вел
на поводке вислоухого сеттера.
Гордов очень быстро понял, что пришедшие имеют вполне и заранее
определенную цель. Вся группа остановилась перед третьим купе. Песик замер
возле открытой двери, помотал хвостиком и вопросительно посмотрел на
хозяина.
- Ищи, Джеф, - сказал тот. - Ищи.
Песик покрутил головой, оглядываясь, и, потягивая носом застарелые
вагонные запахи, двинулся внутрь купе. Обнюхал выставленные чемоданы
пассажиров и вдруг, водрузив передние лапы на полку, уткнулся носом в
спортивную сумку Андрея. Тявкнул довольно и закрутил хвостом.
- Ай, молодец! - похвалил пса хозяин. - Ай, Джеф, молодец!
И сразу, уже не умильным, а протокольным милицейским голосом спросил:
- Чья сумка?
- Моя, - выступил вперед Андрей.
- Понятые, подойдите! - приказал капитан. - Собака указала наличие
наркотиков. Будет произведен досмотр вещей.
Понятые, одним из них оказался Бурге, вторым - Абдужабар Хакимов,
остановились в дверях.
Капитан торжественно поднял сумку Андрея и высыпал содержимое на полку.
Пошуровал рукой, раздвигая вещи, и приказал песику обнюхать каждую.
Собака, виновато виляя хвостом, отошла от полки. Она ничего не нашла.
- Где наркотики? - с холодной яростью спросил капитан. Выглядеть
дураком, обмишурившимся на глазах сослуживцев и понятых, ему явно не
хотелось.
Андрей пожал плечами:
- Не понимаю, о чем вы?
Капитан нагнулся к сумке, принюхался.
- Она у вас пахнет коноплей.
- И что из того? - спросил Андрей. - Существует запрет на то, чтобы
вещи чем-то пахли?
Капитан одернул тужурку, яростно сверкнул глазами.
- Погоди, ты еще мне попадешься! - Он повернулся к своим. - Уходим. А
вы, - это уже понятым, - свободны.
Колеса вагонов громко стучали на стыках. Поезд змеей перегибался на
стрелке, сворачивая на главную магистраль. Андрей видел, как под тяжестью
вагонов дышат бетонные шпалы. Когда локомотив притормаживал, вагоны набегали
один на другой и металл автосцепок звенел и ухал.
- Казахстан! - Проводница объявляла эту торжественную новость,
заглядывая поочередно в каждое купе. - Проверка документов!
Вскоре в вагоне появился представитель власти. Он шел по проходу
тяжелой походкой, суровый, массивный, уверенный в себе и своем праве
действовать от имени и по поручению... Непроницаемое лицо каменного изваяния
блестело от пота. Мятая несвежая форма с белыми соляными разводами под
мышками, похоже, не знала стирального порошка и утюга. Он остановился у
входа в купе, оперся обеими руками о косяки, навис мощной фигурой над
пассажирами.
- Россия, - прозвучало не вопросом, а утверждением. - Все ездите и
ездите?
Лысый взял со стола сложенные один на другой паспорта и протянул
контролеру:
- Вот наши паспорта и вкладыши, раис.
Из корочек документов торчали вложенные в них казахские банкноты по
пятьсот теньге, примерно равные российской сотне.
Не раскрывая паспортов, строгий начальник - раис, вытягивал из них
деньги. Делал это степенно, не таясь, как то делают его европейские коллеги.
Прежде чем сунуть купюру в карман, подносил ее к глазам и рассматривал на
просвет, любуясь изображением арабского просветителя Аль Фараби.
Стараясь убедить власть в том, что банкноты не фальшивые, Лысый льстиво
проговорил:
- Якши, раис. Якши.
Строгий представитель власти выдернул из паспорта последнюю купюру,
небрежно бросил паспорта на столик и нравоучительно сказал:
- Якши, это там у них, - он кивнул в сторону, откуда шел поезд. - У нас
в Казахстане надо говорить жаксы.
Подтвердив незыблемость государственного суверенитета в сферах
правопорядка и языка, контролер двинулся дальше по коридору.
Гордов вернулся в купе. Подчеркнуто показывая свое любопытство соседям,
сказал:
- Ни черта не понял, что тут у нас произошло.
Обычно в таких случаях находится кто-то все знающий и понимающийся, ко
всему охотно соглашающий объяснить непонятливым суть дела. Таким оказался
интеллигентный узбек в модных узких прямоугольных очках, лежавший на верхней
полке и за время, как Городов сел в поезд, ни разу с нее не слезший.
- Обычное дело, - сказал он с глубокой убежденностью в своей правоте,
свойственной диссидентам, осуждающим государственные порядки, - таможня, как
это лучше сказать по-русски? - вышла потрясти лохов. Так?
- Наверное, - согласился Гордов. - Во всяком случае, я понял.
- Они выбирают человека, которого по виду можно угадать, что он
денежный. Затем подбрасывают немного наркотиков и ловят. Кончается тем, что
человека в Ташкенте снимают с поезда, ведут в свой отдел. Там обыскивают,
денежки вытрясают. И милостиво отпускают. Если денег нет, просто выгоняют.
К открытой двери купе подошел и остановился, упершись в проем плечами,
Абдужабар Хакимов.
- Салам, Усман, - сказал он, обращаясь к Рахимову, который сидел в углу
и с благочестивым видом перебирал четки. Потом обратил взгляд на Гордова. -
Здравствуйте. Вы из Ташкента?
- Из Бухары, - отозвался Гордов, старательно обсасывая куриную косточку
из продуктового набора, приобретенного на базаре.
- Там живете?
- Нет.
- Где, если не секрет?
- Секрет, но живу в Москве.
- Своя квартира или как?
- Зачем "или как"? Своя.
- Чем занимались в нашей республике?
- Торговлей.
- Продавали или покупали?
- Заключал договора на поставку фруктов.
- Фрукты хорошо, - сказал Абдужабар, потирая руки. - Плохо другое -
много не заработаешь. Есть другие товары.
- Есть, - согласился Гордов. - Сегодня сам видел. Заработать можно
много. Как говорят, от семи до пятнадцати лет.
Хакимов засмеялся. Он хохотал и хлопал себя ладонями по ляжкам.
- Усман, твой сосед шутник! Мне он нравится!
Всю дорогу Андрея обуревали томительные сомнения. То, что он больше не
вернется в Узбекистан, было решено твердо, бесповоротно и окончательно. Но
как поступить со знанием тайны экспедиции, которую Ширали-хан готовил в
казахстанские степи с целью добыть ядерное устройство?
Первой мыслью было написать в госбезопасность. Кстати, как это
ведомство теперь именовалось в России, Андрей не помнил. Письмо было бы
лучшим выходом из положения. Но можно ли верить почтовому ведомству, которое
на марках пишет крупными буквами слово "РОССИЯ", Андрей точно не знал. Из
десяти писем, которые он послал сестре в Москву, до нее дошли только три.
Вряд ли нынешние почтари испытывают к госбезопасности больше уважения, чем к
простому человеку. Письмо могло пропасть. Надо было что-то делать, но что и
как?
Гордов, который внимательно наблюдал за всем, что происходило в поезде,
поначалу не удивился, когда собака указала на присутствие наркоты в багаже
русского. Того, что он сам видел в Бухаре в компании наркодилеров.
Происходившее вполне укладывалось в две версии. По одной - русский мог
решить заработать легкие деньги и на свой страх и риск закупил снадобье,
чтобы провезти его в Россию. По другой - русский это вьючный верблюд в
большом караване, которого погонщик решил сдать властям, чтобы откупиться от
широкой проверки и спасти остальные вьюки.
Но то, что опытная собака обманулась, сломало схему Гордова.
После долгих размышлений на ум пришло иное решение. Скорее всего,
русский случайно оказался в составе контрабандного каравана. Он был знаком с
кем-то из наркоторговцев, те знали, что он собирается в Россию и решили
втемную использовать его как наживку для милиции.
Кто-то подсунул немного наркоты в его багаж, и все стали ждать, как
развернутся события. Однако русский каким-то образом обнаружил закладку и
избавился от нее. Милиция ничего не нашла, а вот тому, кто придумал и
осуществил такой трюк, не позавидуешь. Во-первых, не сработала ловушка, и
поисковики остались ни с чем. Во-вторых, пропал зазря наркотик, стоивший
определенные деньги. Поскольку его цена вошла в общую сумму, за которую
вожатый каравана обязан будет отчитаться перед хозяевами, неизбежно будут
разборки. Русскому может угрожать опасность.
Гордову сразу захотелось поближе сойтись с русским и постараться
узнать, кто он на самом деле и какая нужда заставила его путешествовать по
столь неудобным для путешествия местам в столь неудобное время.
Когда Андрей стоял у окна в коридоре, Гордов подошел к нему и с
непосредственностью, которая входит в правила общения пассажиров поездов
дальнего следования, спросил:
- В Москву?
- Туда.
- Значит, земляк?
- Нет.
- Значит, соотечественник.
- Нет, - ответил Андрей.
- Вы что, не русский?
- Русский, однако не соотечественник. Я подданный эмира Туркмении
Супернияза Великолепного.
- Ага, - понимающе протянул Гордов. - В конце концов, разница
небольшая.
- Как сказать, - возразил Андрей и посмотрел на Гордова с ехидным
прищуром.
Гордов смешался.
- Вы поезжайте туда, - сказал Андрей насмешливо. - Я научу вас, как
произносить ежедневную клятву верности эмиру.
- Простите, - извинился Гордов. - Этого я не учел.
- О чем вы? - Андрей улыбнулся. - Этого никто не учитывает.
- Вы в Россию насовсем?
- Вы знаете тех, кому я там нужен?
- Ладно, сдаюсь, - Гордов признал поражение и сменил тему. - Лучше
расскажите, что тут у вас случилось. Все в вагоне говорят, а я мало им верю.
- Да так... - Андрей не хотел вспоминать о случившемся.
- Собачка ошиблась адресом? - не уступал Гордов.
- Почему ошиблась? - В конце концов, решил Андрей, почему не
рассказать? Может, его опыт поможет кому-то стать умнее. - Адрес она
угадала. По запаху.
- По запаху? Простите, не совсем понял.
- Я тоже. Был на завтраке. Сумку оставил в купе. В ней у меня ничего
ценного нет. Думал, утащат, мне будет только легче. Не утащили, даже
нагрузили лишнее. Вошел в купе - пахнет конопелькой. У меня ее отродясь не
бывало. Полез в сумку - там пакет. Понюхал - она, незабвенная. Я и шуранул
ее за окно.
Гордов засмеялся. Не верить у него не было причин, и его предположение
о том, что кто-то собирался круто подставить русского, оправдывалось.
- Вы молодец, - сказал Гордов, протянул руку Андрею и представился. -
Гордов.
- Назаров, - Андрей пожал поданную ему руку. - Русский иностранец.
- Тогда с возвращением. Думаете найти работу?
- Почему думаю? Найду обязательно. Мотнусь на север. Там промыслы.
- Вы институт кончали в Москве?
- Да, "керосинку".
- Тогда у вас должны быть знакомые в министерстве.
- Министерство?! Я об этом даже и не подумал!
Слово "министерство" оказалось для Андрея ключом к избавлению от
давивших на него забот. Конечно, не в ФСБ и уж тем более не в МВД надо
сообщать о возможной диверсии в Казахстане. Есть же кто-то плотно
занимающийся атомными проблемами. Только вспомнить, как такое ведомство
называется. В Советском Союзе, когда все секретилось на корню, Министерство
тяжелого машиностроения клепало для страны трактора и танки, общего
машиностроения - лепило ракеты, среднего - ядерные устройства. А сейчас это
Минатом. Точно!
- Конечно, - Андрей сразу ожил. - Так я и сделаю: пойду сперва в
министерство...
Абдужабар Хакимов изнывал от ярости, которую никак не мог унять. Потеря
упаковки наркотика всерьез вывела его из равновесия. Погоняла и надсмотрщик
над караванами вьючных верблюдов, которые в поездах везут в Россию
наркотики, был подлинным азиатом - крутым и безжалостным. Он не марал руки о
белый порошок героина, не млел, почуяв пряный запах анаши, но не из
соображений морали. Он всего лишь строго соблюдал правила личной
безопасности, которые сам для себя определил. В то же время он не раз и не
два брал в руки нож, чтобы пустить кровь неудачливым "мулам" своего
каравана, которые теряли осторожность и тем приносили делу Хакимова денежные
убытки.
Когда таможенник Карабаев, даже не предложил, а просто приказал ему
подложить наркотик в багаж пассажира из третьего купе Андрея Назарова,
Абдужабар не увидел в операции особой опасности. Таможенники были людьми
Карабаева, они знали правила игры и, изловив Назарова, поступили бы с ним
так, как им велено, а пакет зелья вернулся бы Хакимову.
Но этот ушлый русак повел игру не по правилам, которые для него
сочинили другие, и ценный груз, исчезнув, пробил в финансах Абдужабара
большую дыру. За такое стоило наказать. Вопрос стоял: кого именно?
Если человек больно спотыкается о камень, он не бьет ногой по нему
второй раз - будет еще больнее. Он ищет бездомного пса, чтобы от души
врезать ему по ребрам. И дело сделано: чужая боль облегчает страдания
жестокой души.
Абдужабар решил наказать Назарова. Позвав к себе в купе сообщников -
Алима и Усмана, он сперва разразился бранью, а потом дал задание:
- Надо этого фраера из третьего купе посадить на перо.
В добрые советские времена Абдужабар прошел выучку в
исправительно-трудовой колонии строгого режима и прекрасно владел русской
уголовной лексикой.
Усман Рахимов положил тяжелую руку на плечо Абдужабара.
- Оставь его. Забудь. Мутный тип. Свяжешься - наживешь грыжу.
Абдужабар упрямо мотнул головой. Хмель ярости буйно бродил в нем,
накаляя чувства, разжигая злость и укрепляя мстительность.
- Ты знаешь, насколько он меня выставил? Нет? Ну и не надо.
- Джабар, я сказал, не заводись. Все игралось втемную. Ты его век не
знал, он тебя тоже. Мне кажется, это тебя таможенник кинул. С него и
потребуй возврат.
- Я с ним толковал. Он обещал возврат товара, если менты найдут его у
фраера. Но товара у того не оказалось. Этот Карабаев говорит: "Может, ты ему
товар и не подкладывал, откуда я знаю?" Получается, что не он меня, а я его
кинул.
- Ладно, спорить не будем: хозяин-барин. Только предупреждаю: наживешь
грыжу, кто тебя тащить за уши наверх будет? Теперь Россия - это Россия. Они
с нами не чикаются. Короче, Джабар, предупреждение тебе сделано и весь риск
на тебе.
- Пойдет. Ваше дело найти людей, чтобы сделали все как надо.
- Найдем, - пообещал Алим. - Кончить с ним сразу?
- А ты немного подумай. Какую цель мы ставим? Сразу погореть или
сделать дело? Пусть он приведет вас к дому. Ты там хоть раз был? Знаешь, где
это? Нет, а хочешь сразу. Сперва твои люди должны все хорошо высмотреть,
рассчитать...
- Я понял.
- Так вот, пусть доведут до места, где он живет. Присмотрятся. Потом
уже перо в бок.
- Сделаем, - сказал Алим. - Разве это проблема?
Заказ на Андрея был сделан, и Абдужабар стал успокаиваться. Месть лечит
приступы гнева.
Двенадцатиэтажный домина, кирпичный огромный куб, был втиснут в
пространство между Большой Ордынкой, Старомонетным, Большим Толмачевским и
Пыжевским переулками, оттяпав у Замоскворечья целый квартал. Построенное без
особых архитектурных изысков - камень на камень, кирпич на кирпич, - по
замыслу создателей, здание должно было олицетворять идею незыблемости
власти, опирающейся на расщепленный атом. Огромные колонны, расчерченные
желобками каннелюр, мощные карнизы являли взорам людей воплощенную в камне
вечность силы.
Долгие годы мрачное здание пугало жителей Замоскворечья своей
таинственностью и анонимностью. Опытные глаза обывателей легко улавливали
ореол опасности, исходящий от здания, и скользили мимо него, не поднимая
глаз.
Время, сменяя эпохи, делало свое дело. Здание потеряло анонимность. У
парадного входа появилась доска со словами "МИНИСТЕРСТВО РОССИЙСКОЙ
ФЕДЕРАЦИИ ПО АТОМНОЙ ЭНЕРГИИ. МИНАТОМ".
Само здание, все еще оставаясь организующим центром квартала, походило
на орденский монастырь, монахи которого уже потеряли свое влияние на
окружающий мир и неумолимо разоряются. Сквер, окружавший фасад Минатома,
отделенный от улицы тяжелой чугунной решеткой, был вытоптан до черноты,
усыпан пивными пробками, окурками, обрывками бумаг, пустыми сигаретными
пачками и походил на загон для скота в разоренном колхозе. Снаружи на стенах
твердыни, демонстрируя разрыв между амбициями и финансовыми возможностями
хозяев, было навешено множество сплит-систем локального кондиционирования.
Андрей насчитал их несколько десятков, причем обратил внимание, что все они
были явно не высшего класса, принадлежали разным производителям - японским,
южнокорейским, европейским и, должно быть, приобретались в разное время.
Державной тяжестью Минатом многие десятилетия давил не только улицу.
Своей угрюмостью он угнетал и тех, кто отдал жизнь служению науке
элементарных частиц, и клерков, следивших за сохранением режимности
учреждения. Дефицит нормального человеческого общения в коллективе, боязнь
сказать что-либо лишнее, постоянное ощущение дамоклова меча секретности над
головами ломало, калечило характеры и судьбы людей...
Стены мрачного дома многое помнят, но вряд ли когда-то обо всем этом
расскажут. Тем не менее от людских глаз не спрячешься. Чужие глаза
наблюдательны. И они видели, что даже куратор ядерных разработок кровавый
менгрел Лаврентий Берия часто не мог скрыть своего страха, когда дело
касалось атомного проекта. Глаза под холодными стекляшками пенсне таили в
себе глубоко затаенный испуг.
Особо это обозначилось в августе сорок девятого года, когда на
Семипалатинском ядерном полигоне шел отсчет времени перед первым советским
атомным взрывом.
В бункере командного пункта, подобрав тяжелое пузо, Берия стоял за
спиной академика Курчатова и дышал ему в ухо. Руки менгрела дрожали. Он
тяжело переминался с ноги на ногу и все время недовольно бурчал:
- Ничего у вас не получится... Ничего...
Все, кто были в бункере, заметили, что ответственный перед Сталиным за
проект высокий партийный чиновник говорил "не у нас", а "у вас", словно
заранее готовился свалить вину на других.
За три минуты до взрыва, предвещая нарастание цепной реакции, фон
нейтронов удвоился. Физика работала по своим законам, не боясь гнева шефа
госбезопасности. А тот ходил по бункеру, как лев по клетке.
- Нет, я знаю, у вас ничего не получится! Ничего!
Кто знает, может он даже догадывался, кто потащит его самого в
лубянский подвал, чтобы выяснить, почему не пошла реакция. Кто знает...
- Не получится!
А оно получилось! Курчатов выскочил из бункера и глядел вдаль, где
светилось зарево взрыва.
- Она! Она! Все сработало!
Только страшный Лаврентий Павлович все еще не мог отойти от страха и
спрашивал:
- Скажите, это точно, как у американцев? Точно? Не втирает нам очки
Курчатов? Можно докладывать товарищу Сталину об успехе?
Андрей поднялся по ступеням парадного крыльца, вошел внутрь здания и
сразу понял - редут, преграждавший демократический путь к министру, сразу
одолеть не удастся.
Охранник в форме бросил взгляд на Андрея, будто сфотографировал, и тут
же безошибочно определил: человек посторонний, залетный и вошел внутрь
случайно.
Кивнув напарнику, чтобы тот был готов при случае оказать силовую
поддержку, охранник спросил:
- Вы к кому?
- К министру, - ответил Андрей, - мне нужно с ним поговорить.
Посетитель не походил на пьяного, значит, что-то неладно было у него с
головой. Разве может нормальный гражданин демократического общества ни с
того ни с сего воспылать желанием встречи с министром?
Охранник видел такого всего один раз за десять лет беспорочной службы у
врат министерства, да и того тогда сразу увезли в дурдом с диагнозом
параноическая психопатия. Диагноз охранник хорошо запомнил, потому что, пока
бригада врачей возилась с психом, он закадрил пухленькую медсестру и
назначил ей встречу. А уж вечером в минуту расслабляющей близости она
рассказала, что параноические психопаты - это тупоголовые борцы за правду и
не столь опасны обществу, сколь государственному начальству. Обществу опасны
психопаты сексуального круга. Вот кого стоит остерегаться, особенно
женщинам.
- Вы записаны на прием? - спросил охранник.
- Нет, потому что необходимость встречи возникла случайно.
Второй охранник приблизился к напарнику, на всякий случай прикидывая,
каким приемом будет удобнее всего нейтрализовать посетителя.
- Я понимаю, - сказал первый охранник. - Такого рода необходимость
возникает у многих. Но министр у нас один. Поэтому с посетителями работают в
приемной. Если там сочтут, что вопрос способен решить только министр, вам
организуют с ним встречу.
- Ребята, - Андрей без труда разобрался в позиции, которую заняли
охранники. - Вы ведь люди опытные. И, похоже, знаете, что такое секретность.
Так вот у меня к министру вопрос государственной важности. Не для приемной.
- Зря вы так, господин...?
- Назаров.
- Зря вы так, господин Назаров. В приемной работают люди, допущенные к
военной и государственной тайне. И вообще у нас в министерстве, извините,
даже в сортир не пускают без специального допуска к секретам.
Охранник мог бы сказать, что псих, которого они канализировали в
дурдом, пришел изложить министру секретную формулу детонации азота. Один
импульс - и финита ля комедия: весь азот атмосферы взорвется, очистив Землю
от скверны... Но говорить не стал.
- Я понимаю, - согласился с убедительными доводами охранника Андрей. -
Скажите, а можно вызвать вашего начальника?
Идея пришлась охраннику по душе. Пусть шеф лично убедится, с какими
типами здесь на вахте имеют дело его подчиненные.
- Что вам? - спросил начальник охраны, плотный грибок-боровичок с лицом
профессионального поддавалы.
- Хочу попасть на встречу с министром, - сказал Андрей, уже по виду
начальника понявший, что его скорее удастся сблатовать на распитие пузырька,
чем добиться разрешения на пропуск внутрь министерской святыни.
- Исключено, - сказал боровичок и вздохнул. Должно быть, нелегкой была
его служба.
- Слушайте вы, стражи ворот, - Андрей вдруг почувствовал прилив буйных
желаний и неукротимую злость. - Я сейчас отсюда уйду и из первого автомата
позвоню вам, что в здании заложена бомба. Мешок гексогена. Уверен, вы
забегаете как зайцы. Так какого ж... извините, вы ставите меня, живого, ниже
телефонного звонка?
- Я сейчас вызову милицию, - Боровичок знал, как вести разговоры с
нахалами. - Ты этого добиваешься?
- Ну, народ! - Андрей апеллировал к двум интеллигентного вида мужчинам,
которые, решив свои дела в ведомстве, направлялись к выходу. - С ними как с
людьми, а они...
Два лощеных московских чиновника не обратили на реплику Андрея ровным
счетом никакого внимания. Для того и существует охрана, чтобы не пущать и
вести разговоры с народом на понятном ему языке базара.
- Хорошо, - сказал Андрей громко. - Оставайтесь. Я все понял. Придется
обратиться в прессу. И, скорее всего, в иностранную...
Тут оба чиновника разом напряглись и навострили уши. В вестибюле
прозвучало магическое слово "пресса", которое в министерстве у всех
мгновенно вызывало стойкую аллергию, может быть, не касавшуюся только
лифтеров и уборщиц. При слове "пресса" даже министр менялся в лице.
Не так давно ушлые газетчики и телерепортеры устроили свистопляску
вокруг Минатома в связи со сделкой, заключенной с иностранцами. Минатом
подряжался ввозить в Россию отработанное ядерное топливо, регенерировать его
и с выгодой продавать на международном рынке. Не вникая, а, может быть,
попросту не желая вникать в суть дела, журналисты раздули скандал, напугали
обывателей, заставили попотеть и оправдываться перед обществом не только
министра, но и председателя правительства.
Один из чиновников, на счастье Андрея, оказался помощником министра
Катениным.
Быстро попрощавшись с собеседником, он подошел к охране.
- У вас с товарищем какие-то проблемы?
Начальник охраны доложил, что человек с улицы домогается встречи
министра, но о чем собирается говорить, сообщать не хочет.
- Я помощник министра, - сказал Катенин, подойдя к Андрею, и с
удивительной смелостью протянул ему руку. - Может быть, вы изложите вашу
проблему мне? Мы пройдем в кабинет к офицеру безопасности, и вы там все
расскажете.
- Спасибо, господин Катенин. Но меня не устроят ни замы, ни помы, ни
офицеры безопасности. Только министр. Лично. Вы можете позволить мне сказать
ему всего два слова по телефону? И не по городскому, а по закрытой связи.
Можете?
Виктор Альбертович Катенин окончил физико-технический институт с
красным дипломом и после длительной и тщательной проверки на благонадежность
попал в систему Минатома. Вскоре молодого специалиста приметил начальник
технического комитета и взял к себе консультантом. Шеф обнаружил в Катенине
способность быстро угадывать слабые места и выявлять технические недоработки
в проектах, а затем с особой страстностью писать разгромные рецензии.
Катенин дробил чужие работы с вдохновением, делая так, что любой
маломальский просчет при желании мог стать похоронкой для блестящей идеи.
Открыв это качество в Катенине, начальник стал передавать ему на
экспертизу разработки, которые по каким-либо соображениям, далеко не всегда
техническим, следовало завалить. Катенин упивался своей тайной властью, а
число его недоброжелателей быстро множилось.
И когда случилось, что при сокращении кадров Катенин остался за штатом,
никто из тех, кому он попортил немало крови разгромными оценками их трудов,
не взял его к себе. Кто-то из начальников предложил дипломированному
специалисту должность техника, но Катенин пойти на нее не согласился.
Ему помог счастливый случай. Министр Алексей Адамович Аркатов как-то со
смехом рассказал жене о злоключениях Катенина, и та вдруг воспылала к нему
сочувствием.
Екатерина Васильевна Аркатова, доктор филологии, больше всего боялась,
как бы ее муж не попал под влияние длинноногих секретарш, которые в изобилии
водятся на этажах государственных учреждений и заселяют министерские
приемные.
Когда ее благоверного, мужчину в самом соку и при других несомненных
достоинствах, назначили министром, она сразу попыталась взять подбор его
помощников в свои руки.
Поздним вечером первого дня, когда супруг впервые ощутил всю тяжесть
груза, взваленного на его плечи, Екатерина Васильевна встретила его у двери
и всплеснула руками:
- Боже, на кого ты похож! И это за один день! Так тебя и на полгода не
хватит!
Она знала, как Аркатов дорожит своей внешностью, сколько внимания и сил
уделяет ее поддержанию в форме.
За вечерним чаем она спросила супруга:
- Скажи, Леша, ты знаешь истинный смысл слова "канцелярия"?
Понимая, что доктор филологии наверняка не имеет в виду банальных
истин, Аркатов сразу предложил:
- Рассказывай.
- В древности римляне словом "кан" обозначали собаку. Целла - это
клетка, келья, замкнутое пространство. Следовательно, канцелярия - всего
лишь собака, запертая в прихожей хозяина, важного человека. Вера простых
людей в доброту и справедливость начальства легко бы погибла, не будь
канцелярий - злых и занудных собак за столами в приемных. Если хочешь
работать спокойно, найди себе такого пса.
Найти его Аркатову долго не удавалось, пока он не рассказал супруге
историю Катенина. И та с женской проницательностью поняла, что наконец-то
пес нашелся. Правда, Аркатов сперва посопротивлялся.
- Кэт, - возразил он жене. - Он же невыносимый зануда и садист.
- Леша, с тобой он будет держать себя как надо. А с другими... Пусть уж
они сами налаживают с ним отношения.
Обреченный на вылет из министерства, Катенин, к удивлению и ужасу всех
его знавших, стал помощником добрейшего и умнейшего министра.
Вступив в разговор с Андреем, Катенин больше всего желал сплавить типа,
который действительно мог обратиться в прессу. Было у него что-то за душой,
опасное для министерства или нет - дело другое. Но предупредить попытку
стоило.
- Вы чего-то не понимаете, господин Назаров. Я правильно вас назвал?
В эту среду у Катенина горящих дел не было, и он решил просветить
наивного провинциала, верившего в мудрость демократии и в то, что
государственные учреждения призваны служить обществу и человеку. Поэтому
говорил он ровным, полным доброжелательности голосом, зная наперед, что
именно после такого проникновенного разговора по душам отказ особенно сильно
ломает самого сильного человека.
Резкий тон, суровая отповедь с первых слов готовят к неприятному, а
доброта вселяет надежду, рождает ощущение того, что беседующий сочувствует и
старается чем-то помочь.
- Даже я не распоряжаюсь временем министра и не могу ему сказать о
вашем желании произнести два слова. Вы понимаете? - Сказал Катенин и, сбавив
голос, добавил: - Я понимаю, это бюрократия. Мне многое самому не нравится.
Увы...
Андрей почтительно склонил голову.
- Вы мне очень популярно все объяснили, Виктор Альбертович. Очень. Я
видел вашу контору снаружи. Впечатляет. Оказывается, изнутри она еще более
могущественна. Сейчас я уйду. Не беспокойтесь, охрану вызывать не
потребуется. Уйду и поеду в американское информационное агентство. Почему
именно туда? Да по простой причине. Я думаю, там будет меньше бюрократии. А
наши средства массовой информации, к сожалению, до вершины вашего бастиона
доплюнуть не сумеют. Американцам я расскажу, что готовится второй Чернобыль.
Это слово понятно без перевода, верно? Поэтому реакции долго ждать не
придется. И знаете, что мне в этом деле будет интересней всего увидеть? Как
вас повезут в Лефортово.
- Вы... вы, - Катенин захлебывался от ярости. Старательный ученик,
мальчик из семьи рафинированных интеллигентов-гуманитариев, он теоретически
знал все слова русского бранного лексикона, но сам выговаривать их с нужной
экспрессией и доходчивостью не умел. А если что-то и произносил, это звучало
неуверенно и неумело. - Вы мне угрожаете?
- Нет, прогнозирую.
Упоминание о Чернобыле все же пробилось через охваченную жаром гнева
подкорку Катенина и заставило его изменить тон. Понизив голос, он спросил:
- О Чернобыле вы всерьез?
- Все время, пока я торчу здесь, говорил о серьезном.
Катенин не мог совладать с собой: в нем все так и кипело от ярости. С
момента, как он стал помощником министра, никто с ним не говорил в таком
тоне. И вот тип с улицы...
В Конституции, наделившей нас равными правами, и чиновник за столом
солидного офиса, канцелярист, "пес на привязи", и проситель, попавший в
учреждение с улицы, в одинаковой степени граждане. Но жизнь никогда не
ориентируется на такие мелочи, как равноправие. Любой мент может задержать
на улице плохо выбритого человека, сочтя это признаком кавказской
национальности, и потребовать предъявить документы. Чиновник, получающий
денежное вознаграждение из налоговых отчислений населения, искренне уверен,
что зарабатывает эти деньги сам. И потому любые проявления самостоятельности
просителя, отсвет самоуважения в его глазах рождают в душе злобное желание
оскорбить, унизить, поставить на подобающее место. Если приходишь просить,
то должен гнуться. А поставить на место, значит показать, кто есть кто в
этом мире, где вес человека и его значение зависят от его права что-то
запрещать или разрешать.
Тем не менее казалось, человек с улицы победил.
- Хорошо, пройдемте со мной. Я помогу вам увидеть министра.
Ворота-металлоискатель, когда Андрей проходил через них, даже не
пикнули.
Они двигались втроем: впереди Катенин, за ним Андрей, а замыкал шествие
начальник охраны.
Электронные часы стояли на столе министра, но он, чтобы сделать свое
заключение более осязаемым и убедительным, приподнял левую руку и бросил
взгляд на дорогие наручные часы.
- У меня только одна минута. Постарайтесь уложиться.
Министр поднялся с места и стал собирать бумаги, лежавшие перед ним.
Андрей понимающе качнул головой:
- Благодарю вас, господин министр, за доброту и внимание. Я ухожу. Но
предупреждаю, что потом, когда жареный петух клюнет ваше ведомство в задницу
и вам месяцами придется заглаживать последствия по одной только причине, что
у вас не нашлось времени выслушать меня, вы вспомните эти минуты. Прощайте!
Андрей развернулся и по ковровой красной дорожке пошел к выходу.
С министром уже давно никто не позволял себе говорить в таком тоне. Он
привык, что даже ученые, обогретые заботами государства, чьи имена можно
найти в любой энциклопедии, люди, украшенные государственными орденами,
обремененные академическими степенями и лауреатскими званиями, никогда не
становились в позу, если министр говорил, что в данные момент не располагает
возможностью для встреч и бесед, и единственное, о чем просили, -
зарезервировать для них десять-пятнадцать минут в удобное для министра
время, в день, удобный для них обоих.
Такое время, конечно же, находилось к взаимному удовлетворению сторон.
Министр демонстрировал свою занятость государственными делами, от которых
нельзя отщипнуть ни одной свободной минуты. Просители испытывали приятное
ощущение собственной значимости, с которой пусть и не всегда охотно, но все
же должен считаться высокопоставленный государственный муж.
Сказать, что министр жил и работал в режиме спокойного плавания, было
бы большим обманом. Ядерная отрасль индустрии во все времена оставалась
беспокойным хозяйством. Ежедневно в центр приходили сообщения с мест о
неполадках ядерных реакторов электростанций, кораблей и подводных лодок, о
нештатных ситуациях с оружием, содержащим ядерные компоненты. Беспокоили
финансовые и технические проблемы, внезапные отключения электроснабжения на
закрытых объектах, на предприятиях, добывающих расщепляющиеся материалы,
обогащающие их и готовящие к промышленному использованию. Такого рода
события порождали нервотрепку, привлекали внимание правительства и прессы,
провоцировали запросы международных организаций и требовали от министра
быстрых и точных решений.
И вдруг случайный гость с улицы, человек, которого в иные времена не
пустили бы даже на высокие ступени здания Минатома, ведет себя с ним, членом
правительства России, с недопустимым хамством, пытаясь навязать ему свои
условия. Так и хотелось сказать: "Распустила вас демократия, уважаемый!", но
что-то в тоне посетителя подсказывало, что им движет крайняя озабоченность и
понять, в чем именно она заключается, просто необходимо.
- Хорошо, я вас слушаю.
- Не буду тянуть время. Начну с вопроса. Вам о чем-нибудь говорит
название Ульген-Сай?
Министр бросил на Андрея пристальный взгляд, молча взял со стола пачку
сигарет, сунул одну в рот, щелкнул зажигалкой, выпустил клуб дыма.
Андрей спокойно ждал ответа. Но дождался вопроса:
- У вас есть какие-то сведения из этого района?
- Есть. И не очень приятные.
- Садитесь. - Министр жестом показал на кресло. Сам нажал на клавишу
интерфона. - Виктор Альбертович, отмените сбор начальников управлений. У
меня срочное дело.
Слово Ульген-Сай, произнесенное Назаровым, заставило Аркатова на
мгновение замереть в стойке охотника, услыхавшего шум приближения дичи.
- Откуда вам известно это название?
- Какая разница? - устало ответил Андрей. Его раздражало, что министр
задает вопросы не по существу. Вместо того чтобы попытаться выяснить суть
дела, он старается понять, каким образом человек приобрел свои
географические познания.
- Вы из нашей системы?
- Что, похож на дурака? - Андрей сказал это нагло, не скрывая намерения
задеть министра, обидеть его или хотя бы разозлить. И тот это понял. Но не
вспыхнул раздражением, не завелся, а весело рассмеялся:
- Кажется, я вас допек. Ладно, садитесь. Будем говорить.
Министр родился за четыре года до первого ядерного взрыва,
произведенного на Семипалатинском полигоне. Он пришел в атомную
промышленность со студенческой скамьи, спустя более чем десять лет после
смерти шефа НКВД Лаврентия Берии. Однако порядки и жесткие нормы
секретности, заведенные прежним шефом, здесь продолжали жить в полной мере.
Даже старые приятели, работавшие с Аркатовым в одном институте, но в разных
лабораториях, боялись обмениваться своими впечатлениями. Здесь продукцию
именовали "изделиями", промышленные и научные предприятия "объектами", сферы
исследований - "тематическими направлениями", испытания "изделий" -
"сессиями", крупным ученым придумывали псевдонимы или называли по инициалам:
знающим было понятно, остальным знать было незачем.
Произнеси в этом кабинете слова Ульген-Сай кто-нибудь из своих, министр
не проявил бы беспокойства. Но они прозвучали из уст человека с улицы,
который по положению не должен был ничего знать ни об этом месте, ни о его
расположении и назначении. А у Назарова это название прозвучало буднично,
как нечто само собой разумеющееся, вроде Йошкар-Олы или Урюпинска, без флера
таинственности и уважительного придыхания. И вся воспитанная суровыми
временами приверженность министра к строгому соблюдению тайны приняла боевую
стойку.
В системе атомной индустрии существовали десятки табу, которые
соблюдались с поистине языческой строгостью. Только в узком кругу
посвященные могли вслух называть места своих объектов, открыто обозначенные
на географических картах: Желтые Воды, Хош-Тегерме, Приаргунск... Но даже
среди своих никто не упоминал подлинные названия мест, вроде Кыштыма,
помеченных радиационной проказой аварий. К числу запрещенных к упоминанию
относился и Ульген-Сай, объект, где предполагалось провести необычную
"сессию", настолько важную и чрезвычайно секретную, что даже в процессе
подготовки ее именовали словом "портфель".
Ульген-Сай - "Мертвый Лог" - урочище в пустынных степях Казахстана -
поражал воображение своими размерами и дикостью. Если Великий каньон в
Америке стал результатом многовековых трудов реки Колорадо, то появление на
ровных, как стол, просторах казахстанской степи рваной раны протяженностью в
двадцать пять километров и глубиной в сотню метров даже среди ученых
вызывало споры. Одни считали, что это след, оставленный космическим телом,
которое ворвалось в атмосферу несколько миллионов лет назад. Другие
доказывали, что провал образовался в результате тектонического разлома,
безжалостно распоровшего тело земли.
Местные жители, кочевники-степняки, имели свое объяснение. Поск...
