Елизавета Михайличенко, Юрий Несис. И/е_рус.олим
страница №18
...их банальностей поее поводу. Готов ли ты, дорогой, ступая на тяжкую, но дорогую стезю
публичной литературы, к таким банальным поворотам судьбы? И что ты будешь
делать, дорогой Дима? Отключать френдовую ленту, дорогую? ;Ж) В худшем
случае ты, дорогой, съешь это недорогое дело и запьешь его. А в лучшем --
придешь сюда, в ЖЖ, и найдешь поддержку, ибо народ у нас в Сети дорогой и
добрый, если его не злить :Ж)
Наконец, произошло то, чего, похоже, Кот и добивался. В журнале
началась схватка человека с котом, но при этом роль разъяренного кота
исполнял человек. Бавильский был почему-то уверен, что Аллерген — это ник
какой-то поэтессы Юли. Эту Юлю Бавильский материл, издевался над ее
внешностью. Пожелал, чтобы земля была ей пухом. Кот же устремлял к публике
монологи о том, насколько не подобает самцу любого биологического вида такое
неджентльменское поведение и все время повторял, что он — не дорогая Юля, а
Юля — не он, дорогой.
И снова я не мог понять зачем Аллергену понадобилось метить этих
несчастных писателей. Меня ничто так не утомляет, как чтение флеймов, они
против моей воли высасывают из меня слишком много эмоций. Я не люблю, когда
спокойное рассуждение начинает зависеть от эмоционального крена. Когда вся
острота интеллекта направлена на поиск самой болезненной точки противника.
Начинаешь поневоле принимать чью-то сторону, симпатизировать и болеть за
"своего", а он в какой-то момент обязательно как-то неприятно проявится и
оставит долго не оседающую муть. А вот Кинолога, наоборот, подобный флейм
явно тонизирует. Почему?
Я, как от конвейера на перекур, отполз от компьютера и застал Кинолога
за отлыниванием от работы. Он смутился, что было уже странно:
— Че? Я тут... Ты до конца прочитал? Почему все писюки такие суки?
Говорят же ему — не она, не Юля, отвянь от реальной тетки. А Бавильский, ты
видел, все равно — Юля, "маленькая блядь". Ну не сука он после этого, а?
— Кинолог, вот я как раз и хотел тебя спросить. Почему все это тебе
интересно?
— А тебе что, нет? Да ты что! Это ж такая смесь драчки с КВН-ом! При
хорошем уровне — кайф лошадиный! Вот ты бокс смотреть любишь?
— Нет.
— Как нет?! Ты же в детстве все время дрался. Приемчики всякие учил, я
ж помню...
— Это совершенно разные вещи, Кинолог.
Он как будто даже обрадовался:
— А-а, так ты любишь драться, а не смотреть как дерутся? Правильно,
уважаю! Давай, садись. Думаешь, я для чего Кота хакнул? Во, для этого.
Смотри... Я щас Бавильскому за женщину отомщу... Че ты на меня так смотришь?
Обматерил эта сука невинную поэтессу? Причем, тоже израильтянку. Поэтому это
нас напрямую касается. Надо мстить. Надо, Давид. Потому что если не мы, то
кто, гы.
— Допустим. Но почему ты хочешь делать это Котом? Пиши от себя.
— Зачем? Не, от Кота логичнее. Тут же уже все готово. Это же готовая
боксерская перчатка! Надевай и в пятачину!
Я не знал, как его остановить. Да это было и невозможно. Кинолог в
своих желаниях хуже носорога.
— Кроме того,-- продолжал он, мудря над клавиатурой,-- у этого
Бавильского на Аллергена уже выработалась аллергия, гы.
Кинолог действительно сумел залогинился и начал писать в кошачий
журнал:
-- Посвящается Диме Бавильскому, успешному конъюнктурному критику,
бездарному прозаику, посредственному поэту и бесчестному человеку,
оскорблявшему женщин и вообще, редкостной суке.
— Суку убери,-- потребовал я.-- Кот избегает бессмысленных
оскорблений.
Кинолог внимательно-внимательно посмотрел на меня, ухмыльнулся и "суку"
убрал:
— Аха... Слушай, а может "дорогой" пару раз написать, чтобы похоже
было? А, и так сойдет... О'кей, теперь куплетики. Давай под Есенина
забацаем, я его со школы помню. Во:
Я иду долиной.
На затылке гвоздь.
Много пережить мне
в жизни довелось.
Пока Кинолог набирал первый куплет, я неожиданно как-то все это
представил и срифмовал вслух второй:
В лайковой перчатке
рыжая нога
деморализует
всякого врага.
Кинолог тут же одобрил, но напомнил, что это должно быть о Бавильском.
И продемонстрировал "как это должно быть":
Выйду за дорогу,
выйду под откос,
Там Бавильский Дима --
гонораросос.
Но мне не хотелось активно нападать. И у меня получилось как-то
философски:
Я иду долиной.
На затылке — чип.
Я собой являю
новый архетип.
Кинолог поморщился, но допустил к публикации. И сказал, к моей радости,
что дальше будет писать сам:
Я иду долиной --
вышел погулять.
Будет помнить Дима
"маленькую блядь"!
Я иду долиной.
В голове дыра.
Ты гиена, Дима,
и притом — пера.
Я иду долиной.
На затылке — бант,
а Бавильский Дима --
моська и мутант.
Я иду долиной.
На затылке — глаз.
А Бавильский Дима...
— Нет! — возмутился я.-- Кот так не напишет!
— Ути-пути, какие мы нежные! — огрызнулся Кинолог, но пошел на
компромисс:
... ладно, в другой раз.
Он нажал "enter" и откинулся на спинку стула, счастливо приговаривая:
— Получай фашист гранату! Сделали мы его, да, Давид?
А у меня были совсем противоположные эмоции:
— Теперь, может, объяснишь мне — зачем все это?
— И объясню,-- вдруг заявил Кинолог непривычно серьезно.-- Если сам не
догоняешь. А вот мы с дорогим Котом просекли. Что надо бороться с системой.
— С какой?
— Да с любой, Давид, с любой. Ты вот, как колобок, из любой системы
выкатываешься. А мы, нормальные люди, должны, блин, встраиваться. Че,
неясно? Любая система — это лестница, которая позволяет одним сукам стоять
выше других, так? Причем достаточно случайным образом. А если есть какие-то
неслучайные корреляции, то они чаще отрицательные, чем положительные.
Всосал? Почти никто, дорогой Давид, не поднимается наверх по праву. Но все
поднявшиеся суки убеждены, или делают вид, что убеждены — они находятся на
своей ступеньке потому, что достойны.
Я молчал. Как-то мне было непонятно его эмоциональное отношение ко
всему этому. А Кинолог продолжал разговаривать формально со мной, а на самом
деле со своим отражением в моих глазах:
— И самое гнусное, дорогой Давид, что в социальных системах каждая
запрыгнувшая на ступеньку сука, ожидает и требует от оставшихся внизу
признания неслучайности расклада. И честно хочет получить свою, положенную
по иерархии, дозу почтения, аха... Это я тебе, кстати, с этой самой
ступеньки вещаю. У меня уже две дюжины душ в подчинении. Суки те еще, но
половину можно ставить на мое место без всякого ущерба для фирмы. Понял, да?
Так то — фирма, хайтек, а тут, бля, писюки. Продавцы воздушных шариков.
— Слушай, Кинолог... Давно хотел спросить. Почему ты любишь читать, но
не любишь писателей?
— Не, ты не догнал. Писателей я люблю. Я писюков не люблю. Я это
общественное, бля, устройство не люблю. Когда нас поделили на писюков,
пиздюков и тех, кто их кормит. О, мысль! Это тоже треугольник, как у тебя,
да? Гы.
Надо будет сходить к Кинологу на работу. Интересно посмотреть, как он
стоит на своей ступеньке и как разговаривает. Ясно, что не так как обычно.
Но интересно, все-таки, во что он прячется — в литературный язык, в
бюрократическую феню или еще во что-то? А Кинолог все пытается донести до
меня или сформулировать себе самому что-то для него важное:
— Если Кот станет продолжать, как сегодня, то это будет великое дело.
Чтобы и низы и верхи видели и сознавали, что на каждой ступеньке кучкуются
одинаково ограниченные, предсказуемые и самолюбивые суки! Давай хряпнем за
Кота, как за разрушителя подлых устоев!
Мы выпили. А когда выпили, я осознал, что только что пил за Кота. Стало
как-то неуютно. А до этого я помогал Кинологу водить Кота. То есть, попросту
был Котом. Работал за Аллергена и на Аллергена. Он втянул меня в водоворот
своего влияния, да даже страшнее, он втянул меня в себя... Вот оно как
происходит... Я вскочил, стал ходить по комнате Рони. Со всех стен на меня
пялились какие-то плакатные клыкастые монстры. Подошел к окну. Старый желтый
месяц с кривой усмешкой падал на меня, как обрезок ногтя.
— Чего заметался? Спички ищешь, гы?
— Подлые устои, Кинолог — это частный случай. Кот ими не ограничится.
Кот
Когда я был котенком, мне казалось, что время поделено несправедливо.
Целых шесть дней были отданы в полное распоряжение вертикалам и лишь один
день, шаббат — был подарен котам. Я до сих пор помню это пьянящее чувство
безопасности, когда после захода солнца глохли моторы, переставали визжать
шины и можно было спокойно бродить по кварталу, не отслеживая неуловимую
разницу между пешеходной и проезжей частью.
В шаббат ночи темнее, а звезды ярче. Шаббатняя ночь, становясь
грациозной сытой кошкой, лоснится жирным здоровым лунным светом. Она нежится
у покрытых белыми скатертями обильных столов, трется о ноги вкушающих яства,
мурлычет змирот — средневековые субботние песни. Но главное, она избирает
среди вертикалов тех, с кем делится своей душой, одалживая на этот особенный
седьмой день то, что их мудрецы называют "нешамат йетера" — дополнительная
душа. Так каждый избранный вертикал каждый седьмой день недели становится
двойственной сущностью и даже немного приближается к сфинксу. И в честь этой
двойственности зажигают их самки две свечи, преломляются их самцами две
халы, а раньше, по окончании египетских благословенных времен, выдавалась
бредущим по пустыне вертикалам двойная порция манны.
Коты же не обретают двойственности, не приближаются к сущности
вертикалов. Мы просто владеем этим днем — полностью, без остатка. Шаббатние
трапезы вертикалов обильны и вкусны. Они предвещают разнообразные и сытные
пиршества котов. Коты растекаются в блаженстве субботней тишины, когда никто
не осмеливается вливать яд какофонии в наши чуткие уши, когда все звуки мира
становятся спокойными и естественными, своей естественностью врачуя
располосованные за шесть вертикальих дней нервы.
Что получили мы от слепого Ицхака взамен благословения,
предназначенного нам по праву первородства? Лишь обещание: "Не плачь, Эсав!
Зато твои потомки не будут слугами потомкам Якова, а потомки Якова все равно
будут кормить котов".
Поэтому не служат коты вертикалам ни в один из семи дней недели, ни в
один из двадцати четырех часов суток, ни в одну из шестидесяти минут часа. А
вертикалам, избранным для получения на шаббат кусочка кошачьей души, строго
запрещено трудиться в субботу для собственного блага. Ибо не обязана
трудиться на них кошачья душа. И нельзя им зажигать в этот день огня, чтобы
не отпугивать пламенем обретенную кошачью сущность. Бережнее всех к
шаббатней душевной добавке относятся караимы. Даже субботнюю трапезу
завершают они в темноте, как настоящие коты.
Вертикалы, избранные для получения порции шаббатней кошачей души, учат
свое потомство, что суббота дана им, дорогим, как напоминание о том, что
служащие Всевышнему не должны подчиняться людям. Тяжкий антропоцентризм,
меняющий направление даже верной мысли, как "черная дыра" искривляет
траекторию света. Вертикалам повезло, что коты не умеют смеяться.
12. ШАРОВАЯ МОЛНИЯ
©
Чемоданы в этот раз решили до конца не разбирать — все равно через
неделю снова в дорогу. Прилетев ночью, © с утра уже успели вытолкать в школу
проспавшего Подростка; пригасить конфликт с соседям из-за недельного
сотрясения ночного подъезда в музыкальных конвульсиях; купить новый
электрочайник вместо старого, расплавленного, пока их не было, при попытке
вскипятить в нем воду на газе; а также дойти до почты, заглянуть в заветное
дупло и получить две бандерольки. © вскрыли их у первой же мусорки, разорвав
обертку ногтями.
В первой, из Питера, было несколько поэтических сборников Кота
Аллергена "В реальности дочерней", выкупленных в издательстве "Геликон-плюс"
и присланных надежной и неболтливой одноклассницей Макса.
Из второй, московской, извлекли "@нтологию" — сборник сетевой поэзии,
детище Кости Шаповалова ака КШ. Анат давно ждала эту книгу, в которой она
была автором не только стихов, но и послесловия.
— Представляешь, у меня подборка больше, у Кота,-- гордо заявила Анат.
— Покажи,-- не поверил Макс.
Бесснежная аллея с распальцовкой зимних деревьев приманила их пустой
скамейкой. © полистали книжки, попялились на облачное небо.
— Живем под знаком абсурда,-- обронила Анат,-- и небо наше — это
рисовое поле, на котором вырос хлопок.
Все слои Города двигались с разной скоростью — по небу плыли облака,
под ними качались деревья, ниже — машины, люди, коты. Облетевшие деревья
открыли разбросанный по холмам Иерусалим. Макетные пейзажи чужих кварталов
соединились с абсолютной реальностью первого плана.
— Они долго выращивали в себе внутреннего редактора,-- сказал Макс,--
чтобы в одну пречерную ночь его убить. И на унавоженной почве выращивать
внутреннего кота.
Вернувшись, © долго расчищали забитый "джанками" электронный ящик.
Среди е-мусора и нескольких личных писем, они обнаружили приглашение
вступить в фан-клуб "оригинальнейшего поэта современности Кота Аллергена".
Обратный адрес был не знаком. Постоянный автор "Русского журнала"
литературовед Мария Митренина отозвалась на кошачий манифест статьей
"Нетнеизм и традиционная культура". А в Livejournal Дима Вернер, создатель
чуть ли не самого посещаемого в Рунете сайта anekdot.ru, написал: "Этот кот,
дорогой, сочиняет очень дорогие для меня стихи".
Макс взглянул на приунывшую Анат и, раскрыв книжку Аллергена, воздел
указательный палец вверх:
— Пункт 12 Манифеста. "НЕТНЕИЗМ предполагает любые отношения создателя
со своим созданием, дорогим — от любви до ненависти, включая любовь без
взаимности или творческое соперничество".
— Ой, смотри-ка! — Анат зашла в журнал Кота.-- Какая прелесть!
Даже Пушкин, дорогой, не сказал всей правды о Лукоморье. Почему? Потому
что правда, дорогая, всегда относительна. И зависит от времени и от
субъективных особенностей доносящего эту правду до масс. Например, истинную
правду способен выразить идиот. Но это будет правда идиота, дорогого. Зачем
она нам? Так вот, помните, дорогие: "Златая цепь на дубе том, и днем, и
ночью кот ученый все ходит..." Здесь Пушкин, дорогой, сказал не всю правду.
А вся правда такова. Когда кота спускают с золотой цепи, он постигает
свободу. Испытание дорогой свободой длится ровно до того момента, когда
рванувшийся прочь дорогой кот не повисает на более длинной, но уже
серебряной, менее дорогой цепи. Ходит кругОм. Затем — снова свобода. И хрип
на медной через какое-то энное расстояние. Далее — железо. Но это уже очень
далеко от пресловутого дуба. Шелковый шнурок. Короче, дело заканчивается
чем, дорогие? Пеньковой веревкой дело заканчивается. Длинной. Почти не
стесняющей свободу передвижения. Она даже ровно на шаг длиннее высокого
обрыва в пропасть. Так что свобода, дорогая, соблюдена до полной и
окончательной ее стадии — до свободы выбора.
— Признавай, что я был прав! — потребовал Макс.-- Только громко и
отчетливо! Теперь видишь, насколько Белла стиль чувствует. Правильно ей
пароль дали.
— А если, все-таки, проболтается?
Перед отъездом © отдали Белле кота Аллергена. Не навсегда, на недельку,
по ее убедительной просьбе. Просьбы людей, переживших теракт, обладают
особой убедительностью.
Белла сама зашла к ним — проведать Кота, как она объяснила. После
такого объяснения ©, уже аллергизированные социальными успехами собственного
Кота, сделались официальными и некоторое время улыбались криво. Когда же
Белла начала неожиданно подробно и не очень связно рассказывать о своих
проблемах и предчувствиях, © стали стремительно проникаться сочувствием.
Белла рассказывала, что старается не быть одной, но у нее это плохо
получается, потому что сидеть долго в гостях она тоже не может, а сидеть в
кафе боится, что по ночам по дому не ходят приведения, конечно, но что-то
такое все же бывает — промелькнет и все, как мышка, только больше и в
инфернальном смысле. И если она сидит в Интернете, например, то не
возникает, как раньше, ощущение открытого пространства впереди, а, наоборот,
она все время ощущает за спиной пустоту. Ей и раньше было страшновато одной
в этом доме, но и близко не так, потому что теперь бывает просто ужасно, да
даже и не бывает, а постоянно. А вот когда у нее жил вот этот вот
здоровенный теплый рыжий бандит, то страшно почти не было.
Тут с © случился рецидив благодарности Белле за согласие вернуть им
блудного Аллергена. Поэтому, когда Белла узнала об их отъезде и попросила
дать ей на это время Кота, © не раздумывая закивали.
Белла очень обрадовалась, но не ушла, а стала вслух мечтать, как будет
теперь сидеть ночами у компьютера с Котом на коленях, а он будет мурчать, и
пусть даже не будет чашки кофе, зато можно не заставлять себя идти спать, а
просто разговаривать в чатах... хотя в чатах разговаривать стало невозможно,
потому что, видимо, в ней самой что-то испортилось — она чувствует, что с
ней неинтересно общаться, да и никто не общается, а на форумах еще хуже --
там, сколько тем она ни открывала, никто их не подхватывает, а в гостевых ее
реплики просто перестали замечать и перешагивают через них, и она себя
вообще стала чувствовать звонящим в никуда мобильником... таких мобильников
было много в кафе, тогда, когда она вышла из туалета, увидела, отключилась,
а потом уже пришла в себя и услышала, как из еще неубранных тел звонят, и
звонят, и звонят...
© притихли. Их пробило на жалость, хотелось сделать для Беллы что-то
большее, чем просто дать кота на недельку или порекомендовать хорошего
психолога. Кроме того, они внутренне сочли образ про звонящие на тот свет
мобильники подаренным и желали отдариться. Первым не выдержал Макс — он
придумал способ сделать Беллину виртуальную жизнь яркой и интересной, но не
решался без согласия Анат его предлагать. Обычно © понимали друг друга с
полужеста. Поэтому Макс затащил Аллергена на колени и, встретившись глазами
с Анат, потыкал Котом в сторону компа и перевел взгляд на Беллу. Анат
покачала головой. Макс кивнул утвердительно. Анат снова покачала головой.
Макс снова утвердительно кивнул и показал взглядом на субботние подсвечники.
Анат вздохнула и пожала плечами.
Так Белла стала хранительницей страшного секрета и обладательницей
пароля к кошачьему журналу. И после полуторачасового инструктажа получила
право мяукать. Уходила она от © почти счастливой, она знала — что бы ни
сказал Кот Аллерген, в Сети будет живое эхо...
— Вот же подстава! Макс! Макс, иди сюда! — заорала Анат, проскроллив
кошачий журнал на предыдущую запись.-- Да где ты там? И что теперь с этим
делать?!
Макс подскочил, и © вместе прочитали есенистые куплеты Кинолога.
— Не ожидал,-- расстроился Макс.-- Думаешь, это Белла?
— Нет. Не думаю. Скорее всего нет. Просто отдала пароль.
— Кому?
— Кому-то. Какая разница. Пошли, заберем Аллергена и спросим...
Слушай, а может это ты? — Анат подозрительно покосилась на соавтора.
— Нет. И не ты, правда? — Макс ответил не менее проницательным
взглядом.
После этого озадаченные © пошли релаксировать на балкон. И обнаружили
там прожженные сиденья, разбитую плитку, холодный ветер и моросящую водную
труху. © нахохлились в креслах и зло уставились на университет, который в
осенней атмосфере зимнего Иерусалима выглядел вполне по-европейски.
Голубь на проводе поднял крыло, промыл. Поднял второе. Дождь вдруг
прекратился. Голубь недоуменно посмотрел вверх.
— Вода кончилась, парень,-- сочувственно сообщила Анат.
— Помнишь, как-то давно Давид придумал забавное... Что когда мы
общаемся по мобильникам, то на самом деле каждый говорит с тем, кто черпает
из той "тарелки", к которой тянется сигнал. И в итоге мы говорим неизвестно
с кем и слышим непонятно кого. Но проявляется это редко, только когда этот,
с тарелкой, хочет нас использовать и начинает редактировать.
— И что?
— Просто если бы это было правдой, то в Интернете все это должно
усугубиться.
— Да ну, что такое Интернет? Всего лишь вовремя придуманный инструмент
для размывания реальности. Процесс-то давно пошел, но Интернет его здорово
катализирует.
— КОТОлизирует... Холодно так просто сидеть. Глинтвейн?
— Именно!
© ушли на кухню, варганить фирменный экспресс-глинтвейн. Там был
грязноватый поспешный порядок — явно в последний момент перед их появлением
что-то заметалось, замывалось и размазывалось. © осмотрелись, вздохнули и
убежали обратно на балкон с полными бокалами тепла. Начатая тема дожидалась
их там, как зайчик под елкой, и тут же бодро забарабанила:
— Вот смотри — тысячелетиями коллективное человеческое сознание
комфортно обитало в сумеречной зоне между освещенной реальностью и
затемненной мистикой.
— Для человеческого сознания вообще нормально стремиться в сумеречные
зоны... Серое вещество тяготеет к серым зонам.
— И тут появилась еще и третья координата. Виртуальная. И
реальности...
— реальности приходится воевать на два фронта — мистики и виртуала...
Война на два фонта...
— всегда стратегическая ошибка. Реальность обречена. Если не на
гибель, то, как минимум, на размытые границы.
© согрелись, увлеклись и подобрели. Еще немного потерзали тему о
сгущении рационально-мистического тумана в головах. И замолчали, наслаждаясь
ощущением правильно сформулированной правоты. Они просто ощущали в сыром
холодном воздухе как все реальное размывается в мистику и виртуал.
Современный человек еще шел по земле, но уже почти не чувствовал ее своими
подошвами — каждый шаг сопровождался взмахом двух крепнущих крыльев --
мистики и виртуальности. Существо шагало-летело с сосредоточенным лицом и
под ноги уже не смотрело.
— Да нет у него вообще никакого лица,-- вдруг передумала Анат.-- Там
дыра.
Макс смотрел на раскачивающиеся, как евреи на молитве деревья:
— Но и виртуальная реальность становится все менее надежной.
— Все более лживой она становится! Потому что порождает новые
виртуальные реальности. И каждая со своим кривым зеркалом. И через эти
зеркала они друг с другом переглядываются.
В дверь постучали.
— Легок на помине,-- сказал Макс.
— Думаешь, Давид?
— А кто еще может материализоваться после такой фразы?
Давид принес выражение обобщенного недоумения на своем новом безбородом
лице и решительность в пластике. Раньше он двигался иначе — словно
подкрадывался к спящей птице — как-то это © обсуждали. Теперь птица
улетела, и он шел к гнезду, зная где оно.
Давид
Тогда у Кинолога, строя ловушку для Аллергена, мы попались сами. Я
попал в расставленные Котом сети. Глупо, легко, сам побежал на звенящий
колокольчиками и блестящий игрушками аттракцион. Комната смеха оказалась
западней. Потом когти втянулись. Мне вроде бы вернули свободу воли, я снова
делаю, что хочу и считаю нужным. Но я-то уже знаю, что это свобода мышки,
вольной отбежать на расстояние протянутой лапы, что в любой момент
виртуальные когти могут снова подцепить мое сознание и волю. Страж не может
быть игрушкой. Поэтому я иду к Аллергену. Проиграв в виртуальном мире, я
хочу победить в реальном.
Стучу в дверь ©. И думаю — почему я не позвонил, как обычно? Неужели
только из-за того, что они установили новый звонок? Мяукающий. Содержимое
Храмовой Горы превращено в мяуканье. И сделано это с моей подачи, я
подбросил им котенка, оказавшегося кукушонком. И теперь © — одно из звеньев
цепи... Цепи... потом пойду к Рахели, пусть объяснит почему давнишняя
аллегория Белки появилась у Аллергена в журнале.
© дома. В коридоре лежат распотрошенные чемоданы. Приехали или уезжают?
— Давид, как ты узнал, что мы вернулись?
— Я не знал, что вы уезжали... А Кот дома?
— Ты, собственно, к нам или к нему?
Странно, что они спрашивают без улыбок. Как будто действительно
допускают эту возможность.
— Я мимо проезжал.
Плохой ответ. © живут в тупике. На столе вижу книжки. На одной
написано: "Кот Аллерген. В реальности дочерней". Неужели, все-таки ©? Не
может быть, я ведь проверял... Беру желтенькую книжку в руки, открываю. На
титульном листе написано каким-то корявым детским почерком: "Дорогой Анат от
дорогого Кота". Смотрю на Анат.
— Видишь,-- улыбается она,-- сам прислал.
— Почему прислал? — мне неясен мотив Кота.-- Откуда прислал?
— Наверное, потому что я Аллергеновский лауреат,-- не без гордости
отвечает Анат.-- Кот Аллерген, когда вел Анти-Тенета, отметил мое
стихотворение, как лучшее в Сети за неделю.
Я раскрываю книжку Кота. Ну конечно, она открывается "Манифестом
Нетнеизма". Первый стих всегда программный. Поэтому я читаю его вслух,
медленно:
Мы — рыжие. Я, осень и огонь.
Меня назначили шутом на праздник жизни,
чтоб забывалась в смехе рвань и голь,
и чтоб спектакль был безукоризнен.
Сгореть в депрессии осеннего огня --
поступок, восхитительный для черни,
но слишком схематичный для меня,
живущего в реальности дочерней.
— Как ты хорошо читаешь! — тепло говорит Анат.
— Стихотворение же хорошее,-- вкрадчиво отвечаю я.-- Или нет? Ты как
считаешь? Как ты вообще относишься к стихам Кота Аллергена?
Анат пожимает плечами:
— Смотря к каким. Ты этот кошмар в Ливжурнале видел, куплетики эти?
Если ты, конечно, по-прежнему наблюдаешь за Котом.
— Нормальные куплетики,-- вдруг говорит Макс таким тоном, что не знай
я кто их авторы, заподозрил бы, что это он их насочинял.
Я как раз хотел узнать мнение © о Бавильском. И спрашиваю об этом.
Макс пожимает плечами:
— Критик из обоймы. Пытается пробиться из провинции, что само по себе
непросто. На мой вкус для критика слишком бесконфликтный. Хорошист.
— Мы недавно вообще поняли, что литература — это барское дело. В
смысле, что важен не статус, а как ты его получил,-- Анат, как двуликий
Янус, мерцает своими греко-славянскими образами.
— Если потно, угодливо, суетливо или нечистоплотно, то талант мстит,--
добавляет Макс после секундного колебания.
Это колебание я отношу к их роли в цепи, тянущейся с Храмовой Горы в
пропасть. Неужели ведают, что творят?
— А откуда вы знаете, что он такой? — спрашиваю я.
© смеются одинаковым смехом. Макс хлопает меня по плечу:
— Да ладно. А вот про барство мы не додумали. Трудно, знаешь, найти
определение литературного барства. Такое, чтобы Алексей Толстой оказался
меньшим барином, чем Мандельштам. Хочешь попытаться?
Но мне не до этого. Мне бы их заботы!
— Что-то Кота не видно,-- говорю я озабоченно, потому что я
действительно озабочен.-- Опять за сундуком, что ли, спит?
— Он в такую погоду под батареей спит, он же не дурак.
— Где?!
— Сейчас? У Беллы. Мы перед отъездом ей отдали. Надо будет съездить
забрать.
Аллерген в Старом Городе! Снова! В третий раз! А я ничего не
чувствовал... Я еще как-то на автопилоте вежливости соглашаюсь посидеть, как
мы всегда делали, на балконе — выпить стакан глинтвейна. И чуть не
захлебываюсь пряным горячим напитком, когда на перила пикирует жирная наглая
сойка и, нагло глядя мне в глаза, душераздирающе мяукает.
Белла
В этом Городе ты всегда одна. И он сам — тоже один. Здесь одиночество
не сосуще, не беспросветно, оно здесь единственно возможно, потому что все,
что происходит с тобой здесь — это происходит только с тобой и только
здесь. Ты всегда остаешься наедине с этим Городом. Но он не замечает тебя.
Он — один, он концентрирует взгляд на том, что происходит в его тайных
пластах, он оголен в своем божественном одиночестве и ждет лишь
взаимодействия с Тем, Одним, жилищем которого он является. То есть, является
он жилищем кого попало, но это так, временно. Поэтому наш бледный белый
Город при каждом закате розовеет от стыда за пройденный день. На то ему и
белая облицовка. Город помнит о своем истинном Предназначении. Все мы
помним.
Нас много, одиночек, которым позволено находиться в этой странной
атмосфере духовного ожидания. Мы напряжены и наэлектризованы каждый — своим
ожиданием. Общая у нас лишь игра в духовную шаровую молнию, которая
происходит не по нашей воле, не по нашей вере, не по нашим правилам, а
потому, что происходит. Какая это игра, знает только сама шаровая молния.
Ведь на самом деле не мы играем с ней, а она с нами. И мы соглашаемся на эту
игру без правил, соглашаемся ради декораций, в которых она происходит, ради
предков, скрытых в темноте зрительного зала. Ради того, чего нет в нас, но
хочется верить, что есть.
Духовная шаровая молния плывет над раскрытой обнаженностью этого
Города, крутится в потоках его испарений, ускользает от дуновения
рациональности, сдержанным страшным свечением обнаруживая себя вдруг,
внезапно, у самого твоего лица. Ты избран! Ты рад? Ты боишься? Замри, может
быть она не почувствует твоего напряжения, твоего одинокого тепла,
скользнет, вылижет пространство вокруг, исследуя его, да и улетит на поиски
иного. А ты будешь жив, лишь слегка опаленная кожа напомнит о
несостоявшемся, о том, что все не так однозначно, что в любой момент может
повториться. А ты будешь жив и несчастен, потому что знаешь, что самое
главное в твоем иерусалимском одиноком существовании — это встреча с
духовной шаровой молнией, это жертвенность, которая живет в тебе и которая
тоже — одна. Всегда одна. И сжечь ее можно только одним способом, который
тебя миновал...
Мы с Леей сели пить чай на втором этаже, в моей обжитой комнатке. Из-за
этого придурка приходится карабкаться с подносом наверх, чтобы не сажать Лею
там, где я их познакомила.
— У тебя красивое кольцо,-- говорит Лея.-- Новое?
Я снимаю кольцо, протягиваю ей. Кольцо я купила недавно, уже после
кафе.
— Совершенно необычный дизайн,-- хвалит Лея, а смотрит на меня
недоуменно — еще бы, такого размера кольцо можно надеть только с какой-то
странной целью. Такая цель у меня была. Ее мне подсказал Кинолог, когда
утешал меня после теракта. Вернее, когда он серьезно сказал, что я, по
еврейской традиции, должна помолиться за свое чудесное спасение --
специальной молитвой. И я, как идиотка, спросила — какой? И подставилась.
— Тут меня Кинолог молитве научил. Сказал, что такие, как я, вместо
принятой "Биркат а-гомель" должны произносить: "Благодарю тебя, Господь,
сохранивший мне пальцы, чтобы надевать кольца". Я тут же пошла и вот это
купила. На память.
Лея сразу откладывает кольцо в сторону, как-то чуть брезгливо:
— Кинолог? От него ты и не такое могла услышать. Тебе, Белла, еще
повезло. Ведь он мог бы и что-нибудь вроде такого предложить: "Благодарю
тебя, Господь, что я пережила критические дни моего Города и вступила живой
и здоровой в его новый цикл".
— Знаешь, чем дальше, тем больше слова "живая" и "здоровая"
расползаются в разные стороны...-- говорю я.
— Ты что, плохо себя чувствуешь? Мне казалось, ты справилась с этим.
— Да не настолько. Уже проходит. Вот только вчера гуляла, специально
подальше от центра... Смешно просто — гуляю, гуляю, осень, солнышко, а на
переходе светофор на зеленый свет затикал, для слепых... А я как шарахнусь в
сторону... Сначала шарахнулась, а потом поняла почему — на мину же
похоже... При этом я мину ни разу не видела, конечно. Может они и не тикают
совсем, как ты думаешь?.. О, смотри, явился рыжий!
Кот никогда не упускает случая поваляться на диване в нашем обществе.
Кот — дамский угодник. Его скоро заберут. И что я без него буду делать?
Надо мне отсюда переезжать... Но для этого надо родить и унаследовать... А
до этого надо дожить.
— Смотри, Лея, какой котик замечательный. Дааа, ты замечательный... Он
у нас и мурлыка, и лентяй, и ласкун, и стихи никакие не пишет, как его
мерзкий тезка, даааа, хороший котик, тепленький животик, и не спамит никому
про свои гадкие книжки, и за ушком его чешут, и по спинке гладят, и не хамит
он никому, никого не воспитывает... Лея, ты знаешь какой я вчера спам
получила?
— Спам — это что?
— Это электронный мусор, рекламы всякие, которые сразу на миллион
электронных адресов шлют... Вчера получаю е-мейл с предложением купить
книжку стихов Кота Аллергена, представляешь? "Ваша киска, если бы у нее был
хоть один доллар, купила бы не "Вискас", а сборник стихов Кота Аллергена".
Котик, а давай накупим тебе кучу книг твоего тезки. Но чур вместо "Вискаса",
а? Тебе это понравится?
Лея почему-то смеется. Надо мне у нее учиться, учиться и учиться. Как
она решилась рожать, зная что могут быть отклонения?.. И так легко сказать:
"Могут. Но могут и не быть. Не нам решать". Давид сволочь, все-таки. Даже
если псих.
— Ты знаешь... Есть шанс, что я в этом виновата... Косвенно. Я
подумала — ну если меня бросили ради какого-то там виртуального кота, то
могу я получить с этого паршивого кота хоть шерсти клок?
— То есть?!
Лея чуть краснеет:
— Ты же знаешь, я занималась психодрамой. Вот я и придумала
"клонотерапию". Вместо того, чтобы играть роль в пьесе, больной заходит в
Интернет, приняв прописанный врачом виртуальный образ...
— Ой, нет!
— Понимаешь, главная проблема была в том, что терапевтический эффект
ожидалось получить в результате активной социализации больных, а на
разработанные нами виртуальные образы в Сети реагировали слишком вяло.
Я чувствую на собственной физиономии, как "лицо ее исказила грустная
улыбка". Ну вот я и стала героиней сериала. Хорошо, хоть Лея занята
объяснением:
— В общем, подобрала я группку сохраненных шизофреников. Дала им Кота
Аллергена. И так все сразу здорово пошло-поехало! Один, Олег, программист,
кстати. Может, это он рассылает рекламу книжек?.. Ну что ты так странно
смотришь...
— Я не странно... Как раз очень... интересно...
— Ну, литературные сайты я не трогала, туда все-таки настоящий
Аллерген первым пришел. А выбрала несколько политических, где постоянно
присутствует еврейская тема... Знаешь, пух и перья! А какой лечебный эффект,
ты просто не поверишь!.. Наверное, тут еще был и момент мелкой мести... Я-то
себе так не формулировала. Ну был, был. С другой стороны — ну и что? Кому
это мешает?
Какая-то пауза возникает неприятная. Мне нечего ей сказать, а она хочет
услышать одобрение. Точно, сериал. Восточный. Две сытые белые госпожи сидят
в задрапированной тяжелыми коврами комнате, пьют слабый чай из хорошего
сервиза, говорят о своих проблемах. Проблемы, соответственно, вечные --
любит-не любит, уходит-приходит, мы беременные, а они, сволочи, нет...
— Скажи...-- наконец, придумываю я продолжение серии,-- только не
обижайся... Просто мне показалось... Ты не пыталась как-то на Давида через
Аллергена влиять? Не задавала Коту такие наводящие вопросы, предполагающие
нужные тебе ответы?
Такого цвета я Лею еще не видела. Зачем было спрашивать? И я поспешно
говорю:
— Я спрашиваю, потому что я сама так делала. Хотела хоть как-то тебе
помочь, достучаться до Давида... Ну, что не ведут себя так, как он,
нормальные мужики...
Она вздыхает:
— Как раз ведут. Давид демонстрирует хрестоматийную схему поведения
мужика, желающего уйти от ответственности.
Жаль мне ее. И себя мне тоже жаль. Мы с ней теперь почти родственницы
— обе беременны от моих одноклассников, если даже не...
Стоило лишь подумать о своих соучениках, как тут же в интеркоме
прорычал голос Гриши и потребовал впустить и напоить погорельца.
Давид
Я выхожу от © в отсыревшую зябкую реальность Города. Время утекает и
впитывается в пространство. Ветер налетает порывами и хлещет по земле, как
мокрый хвост нервничающего льва. Сев в свою "канарейку", я ощущаю хрупкость
временного пристанища... защитился от ветра, но почувствовал себя внутри
консервной банки... Куда теперь? Чувство кончающегося времени было для этого
вечного Города невероятным, чужим. Но оно возникло, и я поверил в него. Это
означает, что у меня больше нет права на ошибку. Вместо того, чтобы завести
мотор, я закуриваю.
Что же, получается, Кот переиграл меня и в реальном мире? Или меня,
все-таки, переиграл Хозяин? Ведь это он желал, чтобы Кот находился при
Рахели, в Старом Городе.
Они не теряют времени даром. Кто они? Вот это я и должен понять. Они.
(Он. Она. Оно.) Но успею ли? Ведь с момента, как пьяный Ортик разболтал
такие важные факты, я не сдвинулся ни на сантиметр. И все мои усилия — это
тщетные попытки, бессмысленные, как рев мотора буксующего грузовика. Я
зачем-то оборачиваюсь. В моих выводах все время возникает неискоренимое
логическое противоречие. Это бесит.
Итак, я в тысяча первый раз с того момента, как Ортик ушел не
похмелившись, повторяю свои выводы. И снова чувствую, насколько близка
разгадка. Итак:
Рахель и Лея беременны от Хозяина.
Хозяин — не человек.
Хозяин не может защитить Рахель от какой-то угрозы, носящей "львиный"
("кошачий") характер.
Лея забеременела в результате изнасилования, носившего "львинокошачий "
характер.
То есть, Лея с одной стороны беременна от Хозяина, а с другой стороны
— от чего-то "львинокошачьего". Значит, "львинокошачесть" — это свойство
самого Хозяина. И раз он не может защитить Рахель от "львинокошачьей"
угрозы, то получается, что он парадоксальным образом не может защитить ее от
самого себя.
Разгадать это логическое противоречие мог бы помочь Ортик, согласись он
рассказать от кого беременна Рахель. Но он слишком запуган, чтобы на это
надеяться. Поэтому надо попытаться понять, что сделал Ортик, потеряв
контейнер со спермой Линя. А как это понять? Что бы сделал я на его месте? Я
бы признался Белле в случившемся. И если бы попросила меня молчать, чтобы
она не потеряла наследство, молчал бы. Но Ортик не тот человек, да они и не
друзья детства, он, конечно, не смог ей в этом признаться.
Что бы сделал Кинолог? Тут просто — признался бы Белле во всем и
предложил бы сделать совместного ребенка, а наследство Линя поделить. Не для
Ортика.
Что сделал бы Гриша? Гриша не стал бы признаваться. Вместо спермы Линя
отдал бы свою и никогда бы никому не рассказал. И это Ортик мог бы сделать.
Но... В возрасте Ортика у религиозного еврея должна быть куча детей. А у
него ни одного. Он был женат, а детей тоже не было, и после этого он уже не
женился. Религиозный еврей не может говорить, что не стоит иметь детей, как
он говорил мне, потому что есть главная заповедь "плодитесь и
размножайтесь". Поэтому, скорее всего, у Ортика какие-то проблемы в
репродуктивной сфере. Значит, с большой вероятностью от его спермы Белла не
забеременела бы, начались бы проверки и тайна раскрылась.
А вот что Ортик мог сделать... Он ведь был координатором этого
безумного проекта, о котором мне мало что известно... они пытались применить
новые достижения генной инженерии для получения Машиаха и, по словам Ортика,
многого добились, но смерть Линя проект оборвала. Ну вот и сперма.
Если это просто сперма анонимного донора, то откуда у Ортика этот
панический ужас от вопроса об отцовстве? Если он все равно уже сказал, что
это не Линь. Значит, это была не просто сперма, а некий измененный
генетический материал. Неужели смена Белкой имени связана не с какой-то
угрозой, а с тем очевидным фактом, что мать Машиаха не может носить собачье
имя Белка?!
Спокойно. Надо уметь поверять логику здравым смыслом. Я, конечно, в
этом совершенно ничего не понимаю, но из самых общих соображений ясно, что
на начальном этапе их исследований, ни о каком Машиахе не могло быть и речи.
Но Ортик, как бывший генетик и вообще сдвинутый на этом проекте, мог
захотеть (раз уж все равно все пропало) использовать ситуацию хотя бы для
опыта. Чтобы получить, например, промежуточный результат и подвести черту
под этапом своего генетического проекта, который летом так трагически
оборвался.
Логично. И правдоподобно. Но тогда получается, что Белла забеременела
не от Хозяина. Но я уже вывел, что Хозяин — отец ребенка Рахели. Просто как
будто Белла и Рахель — не одна и та же женщина.
Я долго кашляю, поперхнувшись сигаретным дымом. Слишком глубоко
вдохнул, когда все понял. Конечно! Хозяин — не человек. Следовательно,
сперма его — метафизична, не материальна. То есть, неважно чья сперма
оплодотворила женщину. Ребенок принадлежит Хозяину по другой причине. Он не
начинает акт оплодотворения, но завершает его. Вот так.
Я уверен, что прав во многом, если не во всем. Но из понятого, кроме
общего ощущения безысходности и желания с ней бороться, не вытекает
конкретных приказов. Мне нужно в Грот. Только там я смогу поставить
последнюю точку или последнюю кляксу — это уже от меня не зависит.
Я завожу мотор и еду на поверку. Синюшное венозное опускающееся небо,
тромбы машин по артериям дорог. Посеревший, посиневший город задыхается от
сердечной недостаточности.
Лес. Тут дышится легче. Никого. Ветки-корни растущего из Грота дерева
гибко шевелятся на влажном ветру, как щупальца. Я ныряю под них, в пасть
этого холодного скользкого спрута. Как я хочу, чтобы там оказался хоть
кто-то, с кем можно говорить. Но уже понимаю, что не встречу никого, кроме
себя. Подсказки кончились.
Холодно. Грязно. Покрывало исчезло. Я не сажусь на мокрую землю, а
засовываю руки в карманы, ежусь против воли. Рука натыкается на камень.
Гришин сфинкс! Отдергиваю ладонь от его жгучего холода. Я нарочно последние
дни носил его с собой. Положил в карман в тот самый вечер, когда бродил
вокруг Гришиной мастерской, заглядывал в щели ставен, чтобы убедиться...
Убедился... С тех пор сфинкс со мной. Чтобы натыкаться и обжигать руку его
древним пламенем.
Бродя вокруг Гришиной мастерской и сжимая сфинкса, я вдруг ощутил, что
это такое — большее и меньшее зло, как они недолюбливают друг друга,
поскольку одно стремится к злу абсолютному, а второе — все-таки к добру.
Добро может оставаться добром пока не начинает сопротивляться злу. А когда
начинает, превращается в меньшее зло. "Меньшее зло" — это то, чем
становится добро, вынужденное вступать со злом в странные взаимозависимые
отношения, чтобы потом сильнее и смертельнее поразить своего главного
противника...
Сфинкс все время то греет мою ладонь жарким львиным телом, то холодит
прохладным человеческим лбом. Двойственность его словно продолжается в меня.
Она органична. Органичная двойственность. Та, которой не бывает в жизни, но
без которой и самой жизни не бывает... ДВОЙСТВЕННОСТЬ! ДВОЙСТВЕННОСТЬ
ХОЗЯИНА. Я понял!
Как Вселенная — это хаос и структура, как человек — зверь и Бог, так
и мой Город, поворачивающийся то к луне, то к солнцу, причащается то светом,
то тьмой.
Сначала Лея беременеет во тьме, от львиной сущности, и Хозяин пытается
уравновесить это беременностью Беллы, которую переименовывает в Рахель. Два
разъединенных продолжения Хозяина растут и готовятся бороться друг с другом
за Город. И дряхлеющий, умирающий Хозяин не сможет остановить распрю, не
удержит равновесия, не сохранит баланс.
И Город накренится и падет к ногам Леиного потомства. А ведь Иерусалим
— замковый камень мира. И в глобальной катастрофе буду виноват один я.
Потому что Страж львиной стороны успел больше.
Я Страж той стороны ДВОЙСТВЕННОСТИ, которая обращена к человеку.
Аллерген же на другой стороне. И пока эти стороны сжимали Город, он замыкал
мир. Но вмешалась новая, созданная другими буквами реальность. И там, в
Интернете, я лишь трусливо следил, а Аллерген действовал и распространялся.
Изменения произошли и продолжают происходить, и баланс меж ликами
ДВОЙСТВЕННОСТИ утерян. Хозяин борется сам с собой, он распадается, а это
значит, что скоро наступит конец всему, что сначала Хозяин, потом Город, а
за ним и все, обладающее хоть какой-то структурой, исчезнет в Хаосе.
И теперь я понимаю, почему Хозяин забрал моих жен в свой гарем. Это
знак, что он ждет от меня помощи. Он взял на себя заботу о них, чтобы
развязать руки Стражу!
Я осторожно разжимаю судорожно сжатую руку, и сфинкс падает вглубь
кармана.
— Я понял! — отчеканиваю я негромко, но этого достаточно, чтобы быть
услышанным.-- Я сделаю, что должен.
И я слышу — сначала как будто отовсюду шуршит чистая магнитофонная
лента. Конечно, мой Грот связан с другими пустотами Города, с
дополнительными резонирующими емкостями Иерусалима, которые доносят сюда
редкое тяжелое дыхание Хозяина и, наконец, вздох облегчения.
Гриша
Теперь главное не подсесть на сочувствие. Погорельцем я быть перестану,
а желание барахтаться в теплой водичке людской жалости может и не пройти.
Ладно, поживу несколько дней у Белки вместо любимого кота. Вот судьба у нее
— раньше регулярно подбрасывала чужих мужей, теперь вот — чужого кота.
Как странно, что окружающие меня люди настолько не понимают, где как и
чему сочувствовать. Летом, когда вся моя судьба горела синим пламенем, как
десница Сцеволы, даже хуже — ведь он-то был левша — я только и слышал: "До
свадьбы заживет!" Теперь все сочувствуют тому, что сгорел каменный сарай,
причем застрахованный. Как был бы я счастлив, случись со мной лишь то, чему
они все так трогательно сочувствуют. "Боже мой, все картины!" "Ты
переживаешь, да? Бедный..." "Значит и фотографий не осталось? И все
документы?!" "Остался вот так совсем ни с чем? Держись!" Сгорели, да.
Несколько средней руки картин, старые электроприборы, скарб, а заодно,
по-мелочи, сгорели и уникальные археологические ценности, цены не имеющие,
не застрахованные, потому что нелегальные. Так что я не остался "вот так
совсем ни с чем". Об этом я могу только мечтать. У меня, а вернее у мужа
Алины, остался непокрытый гарантийный чек, который я ему отдал в обмен на
древности. От количества нулей там рябит в глазах. То, что привезли © не
покроет и четверти.
Зато как же профессионально и нежно умеют сочувствовать наши психиатры!
А ведь всего-то и требовалось не только трахаться с мужиком, но и лечить
его. Глядишь, она бы замужем за Давидом была, а я был бы богаче, да и
здоровее.
— Спасибо, девочки, за сочувствие,-- киваю я.-- Что бы я без вас
делал.
— А что без нас, девочек, делают? — Белка как-то аллергически
усмехается.-- Других бы девочек нашел.
Она не права. Она даже не догадывается, что сегодня никто не смог бы их
заменить, как обе они оказались мне нужны. У нас тут просто консилиум
состоялся. Как много удивительного узнал я на этом заседании Триумвирата про
новую виртуальную жизнь Давида, зихрано левраха. Врочем, не надо спешить.
Человек предполагает, а располагает не будем поминать кто.
— А ты Давида после этого видел?
— Нет, но собираюсь на днях навестить...
Беременные девочки обмениваются испуганными взглядами. Белка не
выдерживает:
— Гриш... Может, лучше через полицию? Официально? Мы ведь уже не в том
возрасте...
Я изображаю легкое недоумение, граничащее с замешательством:
— Полиция?! Да вы что, правда считаете, что это Давид все сжег? Да ну,
сплетни, ерунда. Не мог он.
Белка недоверчиво на меня щурится. Черт, переигрываю. И продолжаю:
— Хотя... Вообще-то, когда речь идет о Давиде, понятия "не мог" не
существует... Наверное, мог. То есть, сжечь мастерскую он, конечно, смог бы.
А вот заявить потом, что этого не делал — нет, это уже не Давид.
О, психиатр со мной согласна, кивает. Отец нашего ребенка — не подлец.
И не псих, да?
— Верно,-- говорит Лея.-- Давид патологически честный человек.
Да-да, из тех, кому убить легче, чем соврать. Да и что значит для него
соврать? Из корысти — никогда. А вот ради высшей цели... Впрочем, если
девочки говорят правду, а врать им незачем, да и не придумаешь такое, то
высшая цель последних недель Давидовой жизни попеременно валяется у них на
коленях. Неужели вот этот рыжий клубок шерсти и выведет меня из лабиринта к
грамотному сценарию мести? Даже не только грамотному, но и нестандартному. Я
слишком хорошо знаю Давида, чтобы действовать стандартно. На кондовую месть
у полиции существуют отработанные методы.
Впрочем, какая это месть? Это не месть, нет. Это — оборона. Пусть
профилактическая, но оборона. Я же его не трогал, я ему, как убогий --
убогому, правую руку простил. Он сам загнал меня в угол. Что я должен
делать? Как отдавать астрономический долг? Не начинать же еще раз новое дело
при живом Давиде!
— Вот я и собираюсь зайти к нему, сказать, что не вешаю на него
поджог. Потому что ведь все вокруг в этом уверены, наверное, ему неприятно.
Белла усмехается:
— У него стопроцентное алиби.
— Я слышал.
А Белку беременность не портит. Вообще, она взялась за дизайн дома
после этого теракта, звонила все время — куда, что, где купить. Неплохо
получилось. Надо похвалить:
— Белка, ты все классно подобрала по цвету, умница. С мебелью немного
не в ту степь.
— Почему?! А что тебе не нравится?
— Диван вот этот. Зачем он тебе такой квадратный?
Звонок. Неужели © за котом явились? Надо было самому им позвонить и
кота завезти — все равно за "инкассаторской сумкой" ехать. Да нет... Легок
на помине. Не знаю второго человека, появляющегося так скоро после
разговоров о нем. А что, выйду на пустырь, прошепчу три раза...
