Елизавета Михайличенко, Юрий Несис. И/е_рус.олим
страница №3
... однозначность — путь внебытие. Это ловушка, из которой мало шансов выбраться. Мозг привыкает к
конкретным трактовкам, без них мучается, корчится, вынужден искать
объяснения, не найдя — придумывать их. И чем раньше поймешь и примешь
относительность трактовок, происходящего, всего, тем больше надежд на
свободу, которая все равно — горизонт. Но в любом недостижимом и
отодвигающемся горизонте почему-то возникает твой отрезок, который почему-то
слегка ближе, хотя в принципе так же недостижим. Это хотя бы задает
направление движения, и если оно не меняется вот уже некоторое достаточно
длительное время, то возникает иллюзия правильного счастья. А иллюзия не
длится долго. В какой-то момент или счастье исчезает, или ты понимаешь, что
счастье твое — неправильное.
Неправильное счастье — это еще более странное состояние, чем
правильное. Оно сопровождается вязким ощущением стыда или за себя, или за
другого, за недостойность происходящего счастья. Порой чувство того, что
вырвал у судьбы неположенное очень возбуждает. В это время лучше не давать
моральных оценок ни себе, ни другим, вообще не оперировать такими
категориями, как, скажем, нравственность. В крайнем случае можно подумать
привычными блоками о порыве яростного ветра, о трещине в устоявшемся
мироздании, которая конечно же через минуту сомкнется над обдавшей жаром и
смрадом бездной. И вот — остаешься один. На один с тем, что сможешь в этот
момент почувствовать. И хорошо, если это окажется покаяние, и ирония тут
абсолютно не к месту, прогони.
Очень важно пройти по всем ступенькам чувства правильного покаяния.
Сначала — перед собой, тихого, незаметного. Надо подниматься по этим
ступеням медленно, постепенно теряя гордость и самоуважение, приобретая
взамен то самое грозное ничего, которое гнездится в каждой душе, клубится
где-то в ее подвалах. Это самое ничего, расползаясь, вытесняет прежде всего
милые сердцу, простые, детские что-ли понимания себя, оставляя лишь чувство
вины и трепета от осознания полного своего ничтожества. Это невероятно
сосущее, тошнотворное, тяжелое покаяние, этакий минет, который твоя хрупкая
душа вынуждена исполнять вселенскому смраду, поскольку ничего другого она не
заслужила, она была плохой девочкой. Поднявшись до самой вершины покаяния,
стоя в рваных клочьях черной ненависти к себе, оглядись вокруг, дождись
просвета, увидь вдруг тот самый, твой отрезок горизонта (помнишь?) и ступай
себе с Богом туда, туда, туда, в ритме захлебывающегося ужасом и
предвкушением сердца...
Кинолог
Постарел лет на десять. Когда остаешься без тачки, сразу стареешь. День
в старческом темпе. Сколько можно ждать автобуса. Чем дольше ждешь, тем...
сначала хоть никого... Набежали... Вечные тупые разговоры... одних и тех же
зомби перебрасывают за мной, подгримировав... Опять звонят кому-то, а все
хватаются за карманы... надо же, мой... если опять жена... лучше просто
отвечать не буду. Номер знакомый. Белка. Этой что надо? Утром вроде обо всем
поговорили. Нет ничего никчемнее редко ходящих автобусов и часто звонящих
баб... мысль!.. точно ей что-то надо... че все на меня уставились, как будто
должен... ну звенит у меня в руке... ну думает человек отвечать или... что
такого... О, автобус. Ладно, хоть потрендю в дороге:
— Ле-о? Да, привет еще раз. Как оно?.. Картис эхад. Не, это не тебе,
это водиле. Я в авто. В смысле — в автобусе, гы. Да, бля, тачке шею свернул
днем. Жене? Гы. Не, уцелела. Аха, надо бы, все из-за нее, суки... Угробит
меня своей гиперактивностью. Не, я не пассивный. Прикинь, всю ночь в казино
проплавали, ясное дело продулись, она еще мне сказала, что из-за меня, что
не дал ей отыграться, заставил на берег сойти... Аха, заставил. Что, почему?
Другой бы нафиг за борт выкинул. Что, бедная Ларка? Аха, бедная. Если
столько просирать за ночь, богатой не будешь. Я после этой ночи тоже бедный,
надолго. А тут еще своей тачкой какую-то Пежопу трахнул... Увы... Нет, за
мой счет. Потому что в жопу. Я виноват? Не, я тут ни при чем. Да, я трахнул.
А виновата Ларка. Я как кэмэ пятьдесят от Эйлата отъехали, спать начал. Я ей
говорю — видишь, сплю. Говори со мной, а то вмажусь. Ну, ты знаешь как она
разговаривает. В режиме диалога же не умеет. А тут она вспомнила про блядки
подруги по службе... А-а, представила? Ну да. Естественно уснул. У нее же
монологи без абзацев. Да-а, и полный абзац. Тыщ на двадцать. Че я, дурак,
чтобы на мне страховщики наживались? Страховка — для лохов. Аха... Лучше
спускать бабки в казино. Но не с Ларкой, как оказалось. Да не, это не я
дурак, это она дура. Я же тебе все, блин, объяснил, че ж ты... А чего ты,
кстати, звонишь?.. Блинннннн! Бабы... Ну что, нельзя было сразу сказать, до
того, как я в автобус сел, как билет купил? Ну и что — не видела. Слышала
же! Ладно... Я сказал — ладно. Уволоку. Только одного. На твой выбор. Уже
слиняла? Ну ты и стерва. Ладно, сами разберемся. Где? Гдеее?.. А... Да.
Понял, понял. Отдыхай. Ну конечно, бедная-бедная, Ларке вон пожалься. Ладно,
конец связи.
Суки, суки, и никуда от них не деться!.. А вот эта блондища, как за
поручень уцепилась! Как за шест на стриптизе. И мини, и все прочее... и
подпрыгивающий автобус заставляет ее танцевать в том самом ритме... А тут --
переть Линя в Старый город... Щас, ага. Лучше уж Гришку в Нахлаот, все
ближе. Чтобы иметь возможность выбора, надо приходить первым... Значит, еще
и такси... Да что ж за день такой... Самые похабные такси — в Эйлате.
Стадо. Их там больше, чем нормальных машин. И реклама на них... "OIL
MASSAGE" и буквы большие, розовые, неровные, как акселератки. Если в гараже
снова прилепят наклейку на бампер — нарочно отдеру с краской и заставлю всю
жопу перекрасить! Это как если на этот самый "OIL MASSAGE" пойти, а тебе
после сеанса на жопе розовой помадой это самое и напишут... да еще с
ошибкой: "OIL MESSAGE"...
Реклам понатыкали... каждая учит меня жить... учителя! Ну кто на одном
щите пишет: "Прохладительные и горячие напитки. Фотопринадлежности." Чтоб ты
захлебнулся своим проявителем, сука!
Что ж это за кабак, что даже водила не знает? Или водила мудак, или
кабак отстойный... или и то и другое... или, наоборот, какой-то понтовый
кабак, к которому на простом такси и не подъезжают? Если бы не Ларка с
Эйлатом — мог бы быть третьим... сука! Ладно, сойду у Машбира. Блин, какая
мерзость... эта ваша заливная реклама Машбира... серая ткань палатки,
разрываемая красными, вульгарными ногтями... в разрыве — детское голубое
небо... заре навстречу... Не реклама, а кошмар Обломова!..
Ищи их тут, в потемках... еще и обувь жмет... на хрена ее Ларка
купила... какая, интересно, падла ей рассказала, что в Эйлате нет Н.Д.С.?
Ах, смотри как дешево, смотри как выгодно...
Да что обувь... Тело бы наконец разносить... Собственная телесная
оболочка уже и потрепанная, а все никак... не разносится... жмет, и
натирает, натирает, блядь, душу...
4. ГИПСОВАЯ СТАЯ
Гриша
Фотоаппарат я дал Давиду. Он удивился и даже отнекивался. Но я настоял.
На то было много причин. На этом этапе качество фотографий было не главным.
Не главным, нет. Главным было схватить в кулак нашего замысла правильные
типажи. Какие типажи правильные, я к стыду своему представлял смутно. Давид,
правда, и вовсе не представлял. И тут вся надежда была на его странную
способность чувствовать верное направление даже чужих замыслов. Словно тот
пресловутый ивовый прутик, с помощью которого можно обнаруживать воду, рос в
нем и вибрировал в непроглядной реальности, давая ориентир. Не всегда это
срабатывало, но все-таки совпадений было гораздо больше, чем бывает просто
совпадений. Он чуял.
Сам Давид терпеть не мог, когда я пытался говорить с ним об этом. Он не
соглашался отчаянно и агрессивно, вызывая сочувственную мысль, что он все
понимает и страдает от этого, а может и еще от чего-то, как-то связанного с
его ненормальным чуйлом.
Кроме того, Давид порой так заражался чужой идеей, что сам превращался
в мощный очаг заражения, не дававший уже никому вокруг успокоиться и
исцелиться.
О способности к перевоплощению можно даже не упоминать — если у
кого-то она и есть, эта способность, то в первую очередь у моего Давида.
Актерство тут ни при чем, он просто становится другим, и цепочки этих
превращений длинны и обрываются непостижимо или вообще по-дурацки.
Кроме того, он мне верит. Больше, чем я себе. Это мобилизует.
Еще у него отсутствует чувство юмора, а это важно, поскольку любое
чувство юмора когда-то сбраживается в кислую иронию, которая потом приводит
к изжоге и отрыжке. Давид всегда серьезен, даже когда пытается шутить. Кроме
того, он никогда не пытается шутить просто так, но к этому надо привыкнуть,
хотя не всегда можно.
Кроме того, я не уверен, что все про него знаю. А иногда почти уверен,
что все, что знаю — неправда. Это интересно.
В общем, когда я не знаю что делать, я прошу Давида быть рядом, и мы
всегда набредаем на что-то. Но объяснять ему это нельзя — он злится, да и
не получается тогда ничего, словно отменяется какая-то игра.
Поэтому я просто попросил его взять фотоаппарат и фотографировать в
людском потоке женщин, которые не посрамят памяти и мужской гордости
великого царя Соломона. Чужой юмор Давид, кстати, понимает почти нормально.
Он усмехнулся на "мужской гордости великого царя" и взял фотоаппарат. А я
собирался регистрировать "снятых" девушек — телефон, "приходите я вас
нарисую" и так далее.
Мы встали в самом центре Иерусалима, на "еврейском" или "сумасшедшем"
перекрестке — пересечении улиц Яффо и Короля Георга. Особенностью этого
перекрестка были идущие по диагонали, через его центр "зебры" — на
фотографиях это придаст женщинам стремительность и остраненность.
Я выбрал фоном красно-зеленую "пиццу Сбарро". Ее уже отремонтировали
после теракта. Но все равно, у переходивших улицу наискосок, за плечами как
бы маячил ангел смерти в цветах итальянского флага.
Давид примостил фотоаппарат на гриве гипсового льва, которого
установили тут на днях, да если бы только тут. Весь город был теперь в этих
гривастых "девушках с веслом". Фирма "Пежо" решила обыграть сходство
раскоряченного льва со своего логотипа с геральдическим иерусалимским львом.
И подарила городу внушительную стаю белых болванок, львов в натуральную
величину. Львы залегли на стадионе Тедди, они смотрели прямо перед собой
пустыми гипсовыми белками и вообще были похожи на непропеченные
полуфабрикаты шестого дня Творения.
Муниципалитет тут же сорганизовал стаю художников, чтобы раскрасить
этих штампованных альбиносов. Ага, сейчас. С детского сада я не принимал
участия в массовых раскрасках и не собирался. Разве что для оттяга. Но
никакого художественного браконьерства не допускалось. Чтобы получить доступ
к львиной шкуре надо было сначала сделать эскиз, утвердить его у куратора
проекта, а то и переделать в соответствии с полученными замечаниями. И лишь
после этого получить охотничью лицензию. И право на тридцатипроцентную долю
в грядущем "пушном" аукционе.
Однако, на пляшущий перед носом фантик народ повелся. Игаль даже
затащил меня на стадион, который пах своими новыми дорожками, как
разогретыми кедами. Там мы встретили маленькую галерейку знакомо-озабоченных
лиц, которые бродили среди белой львиной стаи. Только Вика, у которой были
свои заморочки с муниципалитетом, достала блядскую карминную помаду и
закрасила крайнему льву губы и зрачки. Жуткая морда проявилась. И мы с
Викулей пошли в "Холиленд" пить бельгийское пиво из больших винных бутылок,
под стенами безнадежно отставшего от археологических находок макета Второго
Храма.
А оставшиеся коллеги довели проект до позорного конца, и теперь эти
хвостатые раскрашенные болваны опускают мой безответный великий Город ниже
провинциального баварского Ульма. Потому что в Ульме все сделано иначе.
Болванки птиц там выполнены не болванами, а людьми с чувством юмора и стиля,
и дооформлены так, что рядом с магазинчиком женского белья у голубки
обнаруживаются ноги в узорных чулочках, а рядом с лавкой конторских
принадлежностей висит птица-клерк в пенсне и сюртуке, а посреди городка, где
родился Эйнштейн, вдруг возникает его голубиное воплощение, озорно косящее
на прохожих. Эх.
Лев нам попался сомнительный, красный в крапинку, словно больной корью.
Ладно, как штатив сгодится. Дождавшись, когда Давид наконец-то решился
щелкнуть затвором, я попытался перехватить невесту царя у кромки тротуара.
Но она не говорила ни на иврите, ни на английском, ни на русском. В Москве я
бы решил, что она просто не желала со мной разговаривать, но у нас это было
странно.
Вторая оказалась профессиональной моделью, вручила мне визитку,
сообщила, что с радостью поговорит о расценках при встрече и намекнула, что
несанкционированная публикация ее фотографии повлечет знакомство с ее
адвокатом. А деньги у меня были пока только теоретически.
Давид смотрел на мои попытки спокойно, даже отстраненно, долго
примерялся перед третьим кадром, наконец решился — быстро вскинул
фотоаппарат и, почти не наводя, кого-то щелкнул. Я почувствовал себя как
спаниель, не заметивший куда упала утка. Вопросительно взглянул на Давида,
но он смотрел на меня так отрешенно, что было бы просто неловко прерывать
его медитацию. Я в итоге выбрал девицу поприличнее из потока пешеходов и
только открыл рот — знакомиться, как невесть откуда подскочивший Давид
сказал:
— Нет, не надо. Уходим. Смысла нет.
Давид
Гриша не угадал. Он подошел к какой-то смазливой бабенке, но я
остановил его:
— Нет, не надо. Уходим. Смысла нет.
Смысла действительно не было. Лев мне мешал. Он как будто смотрел в
объектив вместо меня и искал не жену, а еду. Здесь ничего не могло
получиться. Надо было менять место. Гриша не возражал, кажется его тоже
раздражал этот идол.
Тогда мы пошли к пешеходной Бен-Иегуде. По дороге нам встретился
очередной лев. Он был разрисован цветочками, словно бы обтянут ситцем.
— Парковая, бля, скульптура,-- зло сказал Гриша.
— Или зоопарковая.
— Почему?
Гриша любит задавать мне вопросы. Даже когда все вроде бы ясно. А я
люблю на них отвечать. Это у него как игра "найдите пять отличий в двух
похожих рисунках". Художник, он стремится наложить мое "ясно" на свое и
создать объемную реальность.
— Зоопарк с исчезнувшими клетками,-- сказал я.-- А все посетители
уверены, что это такие специальные невидимые клетки. И поэтому нет никакой
паники. До первой жертвы... Интересно, сколько времени надо гипсовому льву,
чтобы проголодаться?
Сказав это, я тут же понял, что был неправ, что гипсовый лев не
чувствует голода, а чувствует что-то другое, например — тоску или скуку. И
если соберется убивать, то не для еды, совсем как человек.
Иерусалим словно бы дремал. Ощущение было как если бы спящий
какой-нибудь кот увеличился в сто раз и надо было бы долго идти рядом с его
горячим, дышащим, животным телом, боясь, что он проснется. Я подумал об этом
непонятно почему, вдруг, а подумав, забеспокоился.
— Смотри-ка, столько львов, а ведь ни на одном дети не играют,-- вдруг
сообщил Гриша.-- Ни дети не ползают, ни влюбленные имен не выцарапывают.
Странно, нет? Это не потому, что люди у нас такие культурные, это потому,
что львы такие уроды!
Я хотел ответить, что это может быть потому, что львы — мертвые. Но на
самом деле они ведь не мертвее скамеек. Значит, получалось наоборот — на
львах не играли и не рисовали потому, что они недостаточно мертвые. То есть,
недостаточно живые. А значит, они застряли между жизнью и смертью. И можно
ли быть уверенным, что они застряли там навечно? Когда-нибудь они
окончательно умрут, станут памятниками самим себе, и мы увидим на них детей
и надписи.
Но есть вероятность, что они двинутся в другую сторону. Как пробка,
которую обычно вытаскивают, но иногда и проталкивают...
— Простите, вы не могли бы меня сфотографировать? — девушка уже
протягивала мне свой фотоаппарат-мыльницу. Рука ее была такая белая, словно
алебастровая. А лицо яркое. Она его умело раскрасила.
Я почему-то медлил и фотоаппарат не брал, просто ее рассматривал, эту
гипсовую девушку, приглашавшую царя Соломона на белый танец. А она терпеливо
протягивала мне фотомыльницу, которая раскачивалась на шнурке, словно черный
маятник. Вокруг было привычное хаотичное движение, а мы так и стояли,
замерев, пока Гриша не спросил:
— Ну?
Они вообще сказали это хором, Гриша и девушка, оба обращаясь ко мне.
Оба "ну" были нетерпеливыми, только Гришино нетерпение было вопросительным,
а ее возмущенным. Потом они так же синхронно рассмеялись, глядя уже не на
меня, а друг на друга. И Гриша сказал:
— Знаете, а давайте мы вас сами сфотографируем. У нас ведь
профессиональная камера. Будет отличный снимок...
"Дарна"
Ортик заботливо прислонил портфель к собственному боку, снял черную
шляпу и замешкался, прикидывая куда бы ее примостить. Наконец, осторожно
опустил на диван. На парчовом восточном диване с вышивками, подушками и
прочим орнаментом, черная шляпа с лихим шпиц-хаббадским заломом и потертый
рыжий портфель смотрелись странновато. Еще более странно выглядели
официантки этого лучшего в Иерусалиме марокканского ресторана. Три русые
ашкеназийские девицы в традиционной восточной одежде — тяжелых расшитых
хламидах насыщенных цветов, перепоясанные блестящими поясами, со знанием
дела несуетно суетились вокруг столика, составляя на него плошки, чашки и
тарелки с чем-то мелко измельченным, пряно пахнущим, похожим по цвету на
глубокие тона платьев.
Но Линю это странным не казалось, таким и должен быть дорогой восточный
ресторан. Впрочем, если бы официантами были ешиботники, генералы ЦАХАЛа или
дауны, его бы тоже это не слишком впечатлило после всего, что он услышал от
Ортика.
Получив от Линя приглашение поужинать, Ортик удивился. И даже подумал,
не посоветоваться ли с равом. Но кухня ешивы настолько приелась, что он
решил не подвергать себя мучительной внутренней борьбе, если рав скажет не
идти. Чего спрашивать? "Дарна" ресторан кошерный, Линь хоть и не свой, но и
не совсем чужой — приятель Белки, все-таки. Да и сидели уже вместе за одним
столиком, пили из одной бутылки, правда тогда Ортик еще не знал, что Линь --
гой, поэтому нарушил заповедь. Да все равно с этой заповедью Ортик, если
честно, был не очень-то в ладах. И не только с этой. У него было более
важное предназначение, чем стремление к собственному совершенству. И потом,
было очень любопытно — чем Ортик может быть полезен, то есть интересен
русской мафии, даже если она не совсем мафия, но все-таки. Вдруг они знают о
нем что-то такое, о чем он сам не догадывается. Или о его возможностях. В
общем, решил идти.
Линь еще тогда, в кафе, чем-то его к себе расположил. Ортик даже жалел,
что Белка увела нового знакомого, и он не успел рассказать умеющему слушать
человеку о том, что его самого воодушевляло, страшило и манило вот уже
несколько лет. После благословения рава Кадури этот Линь уже дважды
пересекался с его судьбой, причем второй раз по собственной инициативе, для
которой не было ни малейшего рационального объяснения. Все это наполняло
Ортика каким-то будоражащим предчувствием, как весной — в те сибирские
времена, когда весна наступала после долгой зимы.
Для разгона они немного выпили, причем в этот раз Ортик уже следил,
чтобы вино разливала официантка, а когда она отошла, то он сам успевал
перехватить бутылку прежде, чем Линь ее коснется, а потом и вовсе поставил
поближе к себе. Он решил не объяснять Линю, что еврей не может пить вино,
если открытой бутылки касался гой. Зачем объяснять? Лучше так. Если уж
что-то объяснять, то главное. Потому что говорить о главном всегда
интереснее, даже со случайным собеседником — ведь это уже наполовину
неслучайный разговор, а если повезет, то и на все сто.
Так вот, когда они немного выпили, а Линь все не спешил раскрывать свои
бандитские или гэбистские интересы, Ортик заполнил молчание рассказом о
сокровенном. Он был почти счастлив, потому что нельзя надолго оставаться
наедине с такой идеей, а все знакомые уже давно умело и старательно избегали
разговоров на эту тему. Мысли же копились и давили на мозги, хуже чем сперма
в пубертатном возрасте, и Ортик все чаще боялся сойти с ума от своего такого
значимого и невыносимого, а главное — вредного и несправедливого
одиночества. Он даже собирался идти сдаваться к раву — сказать, что ладно,
согласен жениться на женщине с детьми... потому что ведь жена обязана не
только слушаться, но и слушать своего мужа.
А Линь слушал сам, по собственной инициативе! Внимательно. Даже не ел.
И лицо у него было не вежливо-усталое, а удивленно-застывшее. И Ортик
понимал, конечно, что не надо бы с таким азартом все рассказывать, потому
что эмоции всегда подкрашивают немыслимую идею безумием, но ничего не мог
поделать. Его темперамент и увлеченность уже сорвались с привязи и понесли к
обрыву, а он просто скакал, подставляя разгоряченные щеки под встречный
ветер, пусть даже кондиционерный, глотал пряные закуски и концы фраз,
запивал вином жгучий перец и наслаждался всем сразу.
Так Линь узнал, что Ортик несколько лет назад сопоставил число букв в
ивритском алфавите с числом аминокислот во всем, что движется. Двадцать две
и там, и там. И это не могло быть простым совпадением, потому что в наше
время уже не надо быть каббалистом, чтобы знать — этот мир был создан
Всевышним посредством букв ивритского алфавита.
— В начале было Слово? — догадался Линь.-- С этого ведь Библия
начинается?
— Нет,-- поморщился Ортик.
— Ну, ТАНАХ, как вы его называете. Какая разница. Не придирайся.
— И тем более не ТАНАХ,-- скорбно сказал Ортик.-- Так начинается
Евангелие от Иоанна: "В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было
Бог. Оно было в начале у Бога. Все через него начало быть, и без него ничто
не начало быть, что начало быть. В нем была жизнь..."
— Убедил,-- сказал Линь и потянулся к бутылке, но его снова опередили.
— Вообще-то для меня это не аргумент,-- сказал Ортик, разливая.-- Я
это уже потом обнаружил. Но тебе так должно быть понятнее. Короче, буквы --
это аминокислоты, а аминокислоты — это буквы. Понял?
— Понял,-- кивнул Линь.-- А чего тут понимать? Белок — это текст.
Причем, на иврите. Разворачиваем и читаем.
— Догоняешь! — уважительно сказал Ортик.-- Обычно на этой стадии еще
не догоняют. За твою сообразительность!
Вино закончилось, и тут явились три сияющие гурии. Две улыбались на
тридцать два зуба, а одна на шестнадцать, но с верхней десной. Она-то и
несла поднос с зажаренной бараньей лопаткой — фирменным блюдом заведения.
Мясо дымилось, благоухало, глядя на него становилось совершенно ясно, что
именно так надо жарить бараньи лопатки. Следующая девица принесла
остроконечный глиняный сосуд с окошками, из которых тоже шел неописуемо
аппетитный запах серьезного мясного блюда. Ортик внимательно, даже как-то
благоговейно пронаблюдал почти хирургическую операцию по отделению мяса от
лопатки и удовлетворенно улыбнулся на многообещающую улыбку гурии.
Благосклонно кивнул на вопросительный взгляд второй официантки, как раз
поднявшей конус глиняной крышки и открывшей для обозрения и обоняния кускус
с мясом, полный таких тонких и правильных цветовых переходов, что хотелось
поинтересоваться чьей кисти принадлежит этот шедевр, носящий гордое название
"кускус Атласных гор". Третья волоокая блондинка уже поигрывала новой
бутылкой вина, покручивала ее в руках, как бы приглашая оценить достаточно
ли хороший выбор она сделала для столь изысканных блюд.
Ортик не удержался, сделал почему-то кистью руки такой характерный
восточный жест, каким обычно приветствуют друг-друга на расстоянии таксисты
и рыночные торговцы, изумился этому, а потом уже просто загреб рукой воздух
и окаменел, подавляя инстинктивное желание не поддаться чарам гурии и не
дать ей унести наполовину полное блюдо с так понравившимися ему мясными
"сигаретами".
— Этот белок,-- сообщил Ортик,-- мы читать не будем. Этот белок мы
будем есть.
— А что же мы тогда будем читать? — поинтересовался Линь.-- Не
Сорокина же.
— Коэнов мы будем читать, Коэнов. И не белки, а ДНК. Белок — это
промежуточная субстанция между двумя информационными системами. Божественным
ивритом и человеческим геномом.
— Геенномом? — мрачно пошутил Линь, у которого с утра это была уже
третья деловая встреча с застольем.-- Ну давай, за геенном внутри нас!
— Кстати, а зачем ты пригласил меня сюда? — спросил Ортик неожиданно
и подозрительно.
Линь рассмеялся:
— Не знаю, как объяснить. Из суеверия... нет, чтобы отдать долг... В
общем... короче, когда мы встретились, ты упомянул, что прямо перед этим
получил какое-то крутое благословение. Потом ты сказал, что его должно
хватить на исполнение хотя бы одного, главного желания для всех нас. Я сразу
не обратил внимания, но у меня хорошая память. И мое двадцатилетней крепости
желание тут же исполнилось. Процентов на сто двадцать.
— Рав Кадури! — обрадовался Ортик.
— Неважно. Теперь ты мне скажи, какое у тебя главное в жизни желание?
— Так а я о чем тебе рассказываю? Прочитать запись на У-хромосоме
Коэнов.
— Ага,-- сказал Линь.-- Главное, что оно у тебя есть. Главное, что оно
конкретное. Мы сначала выпьем, или ты сначала объяснишь?
Ортик поспешно схватил бутылку:
— А мы параллельно. Лехаим! Так вот, что такое У-хромосома помнишь?
— Ну, смутно,-- слегка ошарашено ответил Линь заглядывающим ему в душу
пронзительным Ортикиным глазам.-- Мужская хромосома, пол ребенка определяет.
Так?
— Так. Пять баллов. То есть, ты понимаешь, что это единственный
генетический материал, который в неизменном виде передается от отца к сыну
из поколения в поколение. То есть, у тебя твоя У-хромосома копия той, что
была у твоего предка по мужской линии много тысяч лет назад.
— Или той, что была у его соседа.
— Верно мыслишь. Но если к школьной программе мы прибавим знание Торы,
то обнаружим, что только для Коэнов существовали особые законы. На первый
взгляд совершенно нелепые. А на второй — нацеленные именно на защиту и
сохранение коэновской У-хромосомы. Поэтому у меня, скажем, она такая же, как
у Аарона.
— Аарона?
— Брата Моше. Моисея. Который вывел.
— Ага. Красное море. Египет, рабы. Сорок лет. Понял. То есть, ты
считаешь, что на У-хромосоме Коэнов отправлено послание человечеству, так?
Такое послание, которое должно дойти до потомков не раньше, чем будет
достигнут определенный уровень развития?
Ортик просиял:
— Совсем тепло! Только не просто — определенный уровень развития. А
непосредственно перед тем, как человек постигнет тайны генной инженерии и у
него возникнет соблазн уподобиться Творцу.
— Ты ешь, а то остывает,-- сочувственно посоветовал Линь.
— Ага, спасибо. И ты ешь. Так вот, это уже конец человеческой истории.
А в конце всего кто к нам должен прийти?
— Дед Мороз?
Ортик заржал:
— С бородой из ваты! Так вот, это не случайное совпадение. Мы все
ждем, что придет Машиах. Мессия. А на самом деле он не придет. Мы должны
будем его создать. Ну, понял?
— Конечно понял. А что тут понимать? "Мы не должны ждать милости от
природы". То есть, на твоей У-хромосоме записана инструкция по созданию
Мессии. Так?
Ортик кивнул. Просиял. И погрустнел. Он не знал о чем дальше говорить.
Как-то разговор получился слишком конспективный, тезисный. Линь был слишком
сообразительный. А может быть, ему рассказала обо всем Белла, хотя вряд ли.
Можно было уже и расходиться, хотя сладкого еще не подали. И по-прежнему
оставалось непонятным — зачем его кормили таким ужином в таком месте.
Линь достал навороченный мобильник, начал что-то выводить на экран,
потом махнул рукой:
— Нет, это не вилла на Канарах. Мы пойдем другим путем,-- он раскрыл
чековую книжку.-- Итак, еще раз. Формулируем твое главное желание.
Ортик максимально сконцентрировался. Только сейчас, после упоминания
рава Кадури и появления чековой книжки, он понял, что происходит нечто
судьбоносное. Понял, но поверить еще не мог. Но ощущение, что нужно быть
крайне аккуратным и четким, в нем возникло:
— Значит. Я хочу расшифровать. Последовательность нуклеотидов. В ДНК
У-хромосомы Коэнов...
Линь слушал речь с подчеркнутым вниманием, как грузин — грузина во
время застолья. На самом деле он отключился — все было и так ясно. Это
"грузинское" выражение лица он выработал еще в студенчестве, для лекторов.
Оно позволяло уплотнять время. Выклевывать скудные познания из словесной
шелухи и обдумывать как повернуть в свою пользу очередной расклад.
Линь думал о Грише. Со вчерашнего дня он не мог о нем не думать. Не в
связи с Беллой, хотя что в этой стране было не в связи с ней, но здесь Линя
бесило другое. Снова, как в детстве, его сумели использовать. Расслабился.
Не хватило быстроты реакции. Или просто не захотел доводить свои ощущения до
логического конца — жалко было того хорошего настроения. Тогда, в
мастерской, Линь подавил достаточно ясное ощущение, что Гриша ведет с ним
продуманную игру, где ставка делалась на его специфическую смесь пижонства и
щепетильности. И почти уже решил быть великодушным, но как-то не получалось.
Денег было не жалко, Линь даже поначалу обрадовался, считая, что
ощущение меценатства перехлестнет все прочие застарелые, забытые, но
зачем-то пробудившиеся здесь комплексы. Но не получалось. Наоборот, чем
больше он проигрывал какие-то Гришины фразы, жесты, мимику, тем больше у
него возникало ощущение, что его держали за какого-то ну, не идиота,
конечно, а как бы иностранца, которого нужно убедить в чем-то таком,
заведомо ему непонятном, и для этого нужно прибегнуть к серии фраз,
телодвижений и дешевых аргументов. То есть, к тому, что в послевкусии
оставляло ощущение фальши и лжи. Линь, сам часто пользуясь в деловых
переговорах чем-то подобным, тонко улавливал все эти нюансы. В случае с
Гришей это было слишком уж неприятно, потому что... потому что. Линь готов
был платить, чтобы показать как все нынче изменилось, но не готов был
расплачиваться потому, что все они с детства к этому привыкли. И с ситуацией
надо было что-то делать. Надо было оставить последний ход за собой. Линь не
собирался забирать у Гриши обратно ничего из того, что пообещал дать. Кроме
торжества. Этого он Грише не обещал, нет. И сейчас, вдруг, сложилось.
Ортик уже стал посматривать озабоченно, потому что даже самому
глубокому восхищению или изумлению есть предел, а пауза очень уж затянулась.
Наконец, Линь уважительно кивнул:
— Я тебя понял. Но знаешь, у меня ощущение, что ты не доформулировал
свое желание. На полпути завис.
Ортик пожал плечами, недоуменно поводил взглядом вокруг, не увидел
ничего нового, устремил застывший взор в бесконечность, явно шаря по
внутреннему ощущению своей правоты, затем ожил и упрямо возразил:
— Почему, я все правильно сказал.
Линь вдруг озорно улыбнулся и быстро цапнул бутылку из под носа у
Ортика.
— Я больше не буду вина,-- печально констатировал Ортик и испуганно
добавил,-- там уже мало осталось, лей себе. А я водку буду. Можно?
— Гавновопрос. Так вот. Ты бумажку с анализом хочешь или Мессию?
— Сначала бумажку. А дальше уже вопрос техники.
— Не знаю, не знаю,-- сказал Линь, мечтательно улыбаясь.-- Мессию, как
я понимаю, в пробирке не вырастишь? Это все-таки Мессия, а не гомункулус. То
есть, что нам нужно к анализу?
— Суррогатная мать нам нужна,-- сказал Ортик.-- Ты об этом?
— Да. Вот эту сторону вопроса освети. Ты думал на эту тему? Нам
подойдет любая здоровая телка?
— Ничего себе любая! — возмутился Ортик.-- Конечно, я думал. На ее
поиск вообще непонятно сколько времени уйдет. Ты почему сказал "телка"? Ты
на Красную Корову так намекал?
Линь улыбнулся:
— Намекал, да. Но не на Красную Корову. Это, кстати, что еще такое?
Ортик вздохнул. Он не хотел уходить на боковые ответвления основной
темы, кто знает что ждало их там, на неведомых дорожках. Можно было и
поскользнуться, и оступиться. Ну да делать нечего, и он кратко объяснил, что
пеплом Красной Коровы очищались священники во времена существования
еврейского Храма, когда в нем приносились жертвы Всевышнему. Что Красная
Корова — это совершенное животное, абсолютно однородного красного цвета,
таких сейчас нет. А без нее, даже воздвигнув Третий Храм, не очиститься,
чтобы принести очистительную жертву.
— Это очень, просто очень правильно,-- сказал Линь.
— В смысле?
— Это объясняет зачем я ввязался в этот проект.
Ортик вздохнул, обреченно ожидая, что чековая книжка упорхнет со стола,
не обронив ни перышка на благо человечества.
— Я тут зачем-то в один проект ввязался,-- задумчиво продолжил Линь,
словно разговаривая со своим отражением в зеркале.-- С другом, понимаешь ли,
детства. Он решил нарисовать... он художник вообще-то, он будет рисовать
тысячу женщин царя Соломона. Рисовать-то он умеет. А вот отобрать правильных
женщин... которые соответствуют случаю — вряд ли. Он падок на внешние
эффекты. А тут надо... Знаешь что тут надо?
Ортик вскочил. Сел.
— Потрясающе! Ну, ты понял теперь, что значит благословение рава
Кадури, данное у Стены Плача?! Что значит зачем ввязался в проект? Да
поэтому и ввязался! Чтобы выявить идеальную суррогатную мать! У нас будет
табун в тысячу прекрасных женщин! И мы будем их наблюдать и изучать, пока не
выявим из них ту самую, совершенную. А потом она исполнит свое
предназначение! А этот твой друг детства, он пусть себе женщин рисует, от
них не убудет. Только лучше за собой следить будут.
Линь окончательно повеселел, велел официантке подать шампанского. И
подвел итог:
— Значит так, Михаил. Будем собирать Мессию. Командовать парадом
будешь ты.
Ортик кивнул с сосредоточенным лицом и лишь потом улыбнулся.
А Линь продолжил:
— Итак, у нас два проекта. Первый — расшифровка У-хромосомы Коэнов.
Здесь ты осуществляешь общее руководство. Будешь генеральным директором
проекта. Для начала найди специалистов нужного уровня, определись с
лабораторией, ценами, сроками, в общем сделай то, что называется
"бизнес-план", Белка тебе поможет,-- Линь раскрыл чековую книжку и что-то в
ней написал.-- Один я такой грандиозный проект финансировать не смогу. Но
этого тебе хватит чтобы начать. А там видно будет. Или я поднимусь. Или
поищем спонсоров. Или они сами слетятся.
Ортику было неловко заглядывать Линю под руку, поэтому сумму он не
увидел. Да и не в сумме было дело. А в ощущении, что здесь и сейчас творится
история, и даже больше — определяется судьба человечества.
— Леня... Ты первый человек, который пытается мне помочь... хотя
помогаешь ты сейчас всем людям, вообще — человечеству... Извини, что я как
идиот говорю. Но... но я давно ждал этой минуты. У меня есть план, правда. Я
знаю что делать, чтобы не терять время и деньги.
— Действительно,-- грустно улыбнулся Линь.-- Знаешь, все приходится
суетиться, чтобы деньги не кончились раньше времени. И не думаешь почему-то,
что время может кончится еще раньше, чем деньги.
— Ты о чем?
— Да так, о своем... Ладно, теперь второй проект. Тысяча женщин. Там
ты получаешься кем-то вроде комиссара. Тебя это не смущает?
— Да хоть в роли гинеколога! Речь-то идет сам понимаешь о чем! Для
этого можно снять белые перчатки и надеть кожаную тужурку.
— О'кей. Тогда за тобой будет последнее слово и во втором проекте. Я
скажу Белле — а она там вроде финансового директора будет — что без
согласования с тобой Гриша никого не рисует. То есть, запретить рисовать я
ему, конечно, не могу, пусть рисует кого хочет, но не для этого проекта, а
для собственного удовольствия,-- Линь подмигнул официантке, умело
откупорившей бутылку.-- И вот еще. Для порядка. Ты теперь ключевая фигура,
поэтому в твои обязанности входит отправлять мне еженедельные отчеты по
обоим проектам, желательно подробные. Тебя это не затруднит?
— Наоборот. Мне это поможет. Я человек неорганизованный, но
ответственный, меня это дисциплинирует.
— Тогда за удачу! — Линь встал. Вскочил и Ортик. Они чокнулись
высокими хрустальными бокалами, издавшими высокую нефальшивую ноту и выпили
стоя, привлекая внимание и не стесняясь этого, поскольку каждый честно
отыграл роль и был ею доволен.
Линь вручил Ортику чек и протянул руку для рукопожатия. Ортик сунул чек
в карман, спеша потрясти протянутую руку. Он только сейчас осознал, что
свершилось. Прислушался к своим ощущениям и понял, что больше терпеть он не
сможет — надо в туалет.
Закрыв за собой тяжелую цветную дверь с изображением усача в феске,
Ортик оказался внутри расписной восточной шкатулки. По мере убывания
физиологического давления, Ортик все более изумлялся убранству клозета.
Горела в полутьме огромная ароматическая свеча. Загадочным медным блеском
мерцали сосуды для омовения рук, раковина, ваза с вычурным букетом. Стены,
испещренные мелким цветным орнаментом, блестели позолотой, даже уходящий в
темноту потолок был того же стиля. Ощущение сказки усилилось и довело Ортика
до состояния, что, казалось, крикни ему: "Подъем!", он бы только тоскливо
простонал: "Гады, такой сон досмотреть не дали!".
Ортик резко сунул руку в карман. Чек. Чек! На месте! Или что-то похожее
на него, какой-то листок. Вытащил, поднес ближе к свече. Чек, точно. Только
вот количество ноликов он все не мог сосчитать. Они двоились. А ведь не так
много и выпили. Или это свеча мерцала. Ортик закрыл один глаз, но половина
нолей не исчезла.
Белла — Гриша
— Гриша? Привет. Ты дома? То есть, конечно ты дома, я же по
домашнему...
— Привет, Белка, привет. Да работаю вот, с утра уже нащелкал кучу
теток, чуть по морде не схлопотал от мужа. Еще одну уговорил позировать. Что
вообще нового? Линь еще здесь?
— Да вот как раз я по этой теме и звоню... Нет, Линь уже уехал,
сегодня утром, обещал скоро наведаться. А на когда ты пригласил натурщицу?
— Не попрощался?
— Просил передать привет.
— Угу. И ему тоже. На завтра, на одиннадцать пригласил. А что?
— Тогда знаешь что... Я перед этим, скажем в десять, приду к тебе с
редактором проекта.
— С кем?
— Ну... надо же вам познакомиться. С редактором этого нашего проекта.
А ты приготовь фотографии, ладно? Чтобы можно было портретный кастинг, что
ли, провести. Его Миша зовут, он отличный парень, тебе будет интересно.
Может, ты его даже и видел. Или я тебе, конечно, рассказывала...
— Миша? Нет, не знаю.
— Да конечно рассказывала. Миша, да. Ортик. И точно ты его видел! Я
даже скажу где. На Юлиной выставке. Вспомнил? Я вас, кажется, знакомила.
— Стоп... стоп... это такой... такой... Пингвин???
— Да. Пингвин. Но это наш пингвин. В смысле — наш человек, разумный.
Свой, короче.
— Ага.
— Гриша. Ну, в чем дело?
— Просто хотелось бы знать. Какова роль этого пингвина в нашем
проекте? Он что, искусствовед? Имеет какое-то отношение к живописи? Откуда
он взялся? И какое он имеет отношение к моему проекту?
— Имеет. Смотри, Линь, как я поняла, о Мише очень высокого мнения.
— Очччень интересно. И какие это высокое мнение предполагает
— У Линя свои планы на этот проект
— полномочия? Планы?
— который он финансирует. Гриша, перестань. Линь просто хочет, чтобы в
проекте была не только история и эротика, но и религия, и духовность. Он
тебя Ортиком хочет дополнить.
— Блин, Белка, я понял! Он нарочно подсовывает мне этого пингвина!
Какой это, нафиг, редактор? Это инспектор по кашруту!
— Гриша...
— Будет мне заглядывать в палитру, а не в тарелку.
— Слушай...
— Или в тарелку тоже?!
— Да не будет он никуда заглядывать.
— А что тогда он будет делать? Что именно он будет мешать мне делать?
Комиссар пейсатый.
— Слушай, ну ты уже вообще... Ортик не такой уж пейсатый. А по
ментальности вообще не пейсатый. Он хаббадник. Давай ты с ним сначала
познакомишься, а потом уже будешь...
— Какие у него полномочия. Конкретно. Какие?
— Честно? Большие. Почему даже не спрашивай, я не знаю.
— Я так и знал! Знал, что Линь завернет какую-нибудь подляну. Чисто в
его стиле — завернул и сбежал. Но я думал, подляна будет мелкая. А она
оказалась крупная. Оно и понятно, у него теперь другие масштабы...
Давид
Надо было отдавать котенка сразу, как и собирался, на следующий же
день. Поленился. А потом стало жалко, привязался. Да и котенок оказался
интересный. Взгляд у него... Продвинутый кот получится. Но отдавать надо. И
поэтому я взял рыжую бестию, посадил в сумку и повез к ©.
© жили в Бейт а-Кереме, районе, который мне нравился тем, что в нем
обнаруживались странные потоки ветра. Я попадал в Бейт а-Керем только когда
специально ехал к ©, поскольку "русские" там почти не селились, а
общественные события не происходили. Зеленый район, тихая заводь с
водоворотами ветра. Подходящее место для эмигрантских писателей.
Две створки раковины, мужчина и женщина и генерируемая меж ними энергия
совместного созидания, становящаяся пока только текстом. Пусть две ладони
сомкнутся над заброшенной в них песчинкой. Да, я заброшу эту рыжую песчинку
в надежде... На что? На жемчужину, в том или ином смысле. Но сколько раз
надо забросить песчинку в раковину, чтобы получить уникальную жемчужину, об
этом даже не знают, но могут лишь догадываться ловцы жемчуга, братья мои по
надежде на чудо, по поиску его. И если этой песчинке суждено превратиться в
жемчужину, то в этом будет и моя заслуга.
Я понимал, что © не будут счастливы получить котенка. И даже попытаются
сохранить свое бинарное состояние, потому что инстинктивно, конечно же,
понимают — любое изменение в их взаимодействии может привести к необратимым
изменениям. Но я чувствую, что их равновесие устойчивое и выдержит не одного
такого кота, а все, что угодно. Я верю в это и буду очень удивлен и
разочарован, если ошибусь.
Мне оставалось придумать причину визита, чтобы отвлечь внимание © и
дать проскочить котенку в образовавшуюся брешь. Очень просто — рассказать
про женщин царя Соломона, наш с Гришей проект. Вот именно, причем Анат
должна в нем участвовать — пусть Гриша ее рисует. Фотографироваться она
точно любит, значит любит и позировать. Можно еще рассказать как мы покоряли
иевусейский Иерусалим.
А пока они будут вытягивать из меня интересные лишь писателям детали,
котенок приживется сам собой, он такой.
Анат к нему сразу привяжется. Сложнее с Максом. Впрочем, он ведет
странный образ жизни, зарабатывает на жизнь городской охотой, как кот. Не
бегает регулярно на службу, а выпрыгивает за добычей, подстерегая ее.
Значит, даже не любя кошек, все равно согласится поселить котенка в доме,
просто из-за соответствия.
Дверь открыла Анат, и это уже было хорошо:
— Вот это цвет! Откуда он у тебя? Краси-и-ивый. Породистый?
Я сразу попросил дать котенку молока. Потому что если кот начал есть в
доме, он тут же считает дом своим и поведение его меняется на расслабленное
и дружественное, что отражается на восприятии. А у женщины инстинкт
кормления молоком расширенно распространяется и на кормление молоком из
пакета.
Мы пошли на кухню. Забавное место. Всюду знакомые по прошлой жизни
предметы — хохломские деревянные доски, жостовские подносы, на железной
этажерке пылился самовар, с потолка свешивалась бронзовая лампа и корзинка с
пасхальными деревянными яйцами и глиняными свистульками. На стене висела
гроздь рогов, оправленных в металл — для кавказских застолий. Над балконной
дверью притаился инкрустированный топор со сценой зимней охоты на зайцев, а
рядом стояли большие деревянные счеты и пионерский горн с надписью "Всегда
готов!" на красном вымпеле. Еще на шкафчиках, почти под потолком выстроился
целый ряд керамических сосудов — грузинских ваз, украинских макитр, русских
горшков. И весь этот бывший советский антураж создавал почему-то уютное
несоветское пространство.
Действительно, уже через несколько минут и Анат, и котенок считали друг
друга своими. И только тогда я сообщил, что вообще-то принес котенка в
подарок. И сделал безмятежное лицо человека, не ведающего последствий.
Анат погрустнела и вздохнула, что некому, совершенно некому, особенно
когда уезжают, и вообще — ответственность и прочее, поэтому наверное ничего
не получится, хотя кот, конечно, непростой, именно такой, как хотелось бы...
Короче, дожать было делом техники.
А Макс все не появлялся, он не выходил из кабинета. Оттуда доносился
его голос, какой-то напряженный, но слов было не разобрать. А в паузах ему
никто не отвечал, значит, говорил по телефону.
Я ждал, а сам рассказывал про наш с Гришей проект, про женщин царя
Соломона, про картины, которые организуют и зациклят историческое
пространство, и объедут весь мир. Анат поглядывала на котенка, поворачиваясь
ко мне то греческим профилем, то скуластым славянским фасом. Хотелось даже
как-нибудь остановить ее движение, сделать раскадровку, чтобы понять этот
почти компьютерный переход лиц, проследить как превращается античный резной
профиль в широко, по степному расставленные холмы скул.
Котенок вылакал все молоко и сытой походкой отправился обследовать
квартиру, скрылся с глаз. И тогда появился Макс. Явно чем-то раздраженный.
— Слушай,-- Анат даже не дождалась стандартных обменов
приветствиями,-- тут Давид такого котенка нам принес хорошего, даже
классного. Рыжего, но такого, не банально-рыжего, а черепичного. Пушистого.
— Нет, нам скоро уезжать. Да и вообще... Запах.
— Ты просто его не видел! Очень достойный котенок. А где он, кстати?
Давид, он вообще откликается?
— Нет,-- сказал я терпеливо.-- Он ждет, чтобы его назвали.
— Просто не кот, а свеженький текст,-- усмехнулся Макс.-- Кис, кис,
кис...
Зов не подействовал. Я пошел как бы на поиски. Я почему-то был уверен,
что котенок сидит под дверью, словно подслушивая, и ждет момента. Он там и
сидел. Тогда я взял его за шкирку — мне показалось, что так он выглядит
наиболее трогательно и беззащитно. Даже активно-беззащитно, то есть как бы
требуя всем своим видом защиты. Так и принес его в холл, на вытянутой руке,
обвисшего, нескоординированно машущего лапами и по-китайски косящего из-за
натянутой шкуры.
— Ну ты какой...-- сказал Макс,-- Действительно...
Теперь надо было только выиграть время, потому что оно работало на
меня, то есть на нас с котенком. Оставалось только отвести внимание, не дать
Максу произнести решительное "нет" сразу, а потом он свыкнется с мыслью о
появлении кота в доме. И я сказал первое, что пришло в голову:
— У тебя такой вид, будто ты говорил с кем-то, но был не уверен что
именно с ним.
Макс уставился на меня, задумчиво поболтал мое отражение в стеклах
своих очков, наконец, улыбнулся:
— В смысле?
Мне стало неуютно. В этой уютной непричесанной квартирке это было
особенное ощущение. Как я мог объяснить смысл того, что сам не знал? То
есть, был умысел отвлечь внимание, но об этом говорить не следовало. И
появилась фраза, которая оказалась не абсолютно бессмысленной.
Действительно, дает ли телефон уверенность, что на другом конце провода
именно тот, кого ты себе там представляешь? Стоит только над этим
задуматься, и сразу же уверенность плывет, как зыбучий песок. Вспоминается
куча историй про телефонные розыгрыши, ошибки и путаницы.
— Просто я подумал... скорее даже обратил внимание, что повесив
трубку, часто словно бы сопоставляешь разговор с человеком. Как бы
проверяешь еще раз нет ли несоответствий, действительно ли говорил с тем, с
кем говорил... И часто уверенности нет.
© переглянулись, словно бы проверяя мое соответствие их представлению
обо мне. И я почему-то приобиделся. Действительно, в последних моих словах
был явный логический изъян, но из контекста ясно же, что я имел в виду.
Зачем же издевательски переглядываться?
Вообще-то обычно мне не особенно важно кто как меня воспринимает и кем
считает. Но сейчас мне захотелось, чтобы не произошло ошибки в восприятии,
чтобы меня не считали глупее, чем на самом деле. Если я буду казаться глупым
или неинтересным, они не захотят со мной общаться, начнут избегать. Этого я
не хотел. Не хотелось мне терять возможность наблюдать за ними вблизи. И я
решил придумать что-нибудь такое, что им самим не приходило в голову.
— Да,-- зло сказал Макс.-- Это точно. Особенно если накануне
договариваешься об одном, а сегодня тебя пытаются убедить, что с тобой
договорились о чем-то другом.
Анат уже взяла котенка на руки, Макс на это молча поглядывал. Все шло
как надо, и я спросил:
— А вчера ты с ними говорил тоже по телефону, да? Наверняка еще и по
мобильному.
— Да. Вообще я тебя понимаю, у меня тоже какое-то инстинктивное
недоверие к этим мыльницам.
— Нет, у меня не инстинктивное,-- возразил я.-- У меня оно вполне
осмысленное. Просто я как-то представил — от всех мобильников тянутся
ниточки куда-то вверх, к какому-то, скажем, центру. Как это все действует я
знаю лишь в самых общих чертах: радиоволны, "тарелка", спутник, процессор.
Поэтому для меня, как и для большинства, это... ну, что ли, чистая магия.
Вместо заклинания: "О, Дух Связи! Вели Ирке из Гило завтра в восемь прийти к
Машбиру", я совершаю ритуальные движения пальцами, шлю наверх свои слова и
фанатично веру...
