Рауль Мир-Хайдаров. Пешие прогулки
страница №10
...поведения. Конечно, о том, чтобы совершать с ним вместе пешие прогулки повечерам не могло быть и речи, как не желал бы прокурор и есть с ним за одним
столом, хотя, надо отдать должное такту телохранителя, на такое фамильярное
отношение он и не напрашивался. Но тут был и пример: шеф не слишком
церемонился с Ашотом, о том, чтобы Шубарин подпускал охрану к своему столу,
не могло быть и речи - каждый знал свое место.
Даже чтобы изредка обмениваться рукопожатием с Коста, Азларханову нужно
было переступить в себе через многое, - он-то знал, что это за человек. Но и
перегибать палку не следовало: Коста не Ашот, хотя и тот, судя по реакции на
разговоры в машине, нисколько не доверял бывшему прокурору; а этот быстро
раскусит игру - и по таким мелочам, что только ахнешь, тем более что дел у
охранника других нет, и он мог держать прокурора под микроскопом.
Поначалу Азларханов просто-напросто вгрызся в работу: целыми днями
сидел, обложившись горами бумаг; он хотел быстрее выдать какой-то результат,
а заодно размагничивал Коста, стараясь не особенно общаться с ним якобы
из-за своей чрезвычайной занятости. Надо отдать должное, держался тот
хорошо, работал профессионально, и вряд ли кто мог разгадать истинный смысл
его занятий. Учтивый, общительный, щедрый, через две недели он повсюду - в
управлении, гостинице, ресторане - имел друзей и знакомых. Он мастерски умел
разыгрывать этакого беспечного доброго малого, сохраняя в то же время
предельную собранность. Прокурор, знавший приемы слежки, догляда, попытался
дважды, крайне осторожно, проверить, надежно ли он блокирован, и был поражен
его мертвой хваткой. Да, с Коста шутить не стоило.
Конечно, прокурор чувствовал и контроль хозяев, но то был догляд, так
сказать, администраторов, да и практиковался он эпизодически, у них обоих
забот невпроворот, огромная машина, все набиравшая ход, требовала внимания
гораздо больше, чем новый юрисконсульт с особыми полномочиями. И контроль
этот Азларханов предугадывал, психология дельцов была понятна ему.
Другое дело Коста, человек, с иной меркой подходящий к жизни, и с иным
опытом ее. Конечно, перед ним поставлена задача не только оберегать юриста
от внешних посягательств, но и смотреть за ним в оба, ведь день ото дня он
все больше обогащался информацией, к которой имели доступ всего три-четыре
человека. Кроме этих явных причин плотного надзора, наверняка были и другие,
которых прокурор до сих пор не мог понять, хотя проработал уже больше
месяца.
Бдительность шефа он уже заметно притушил несколькими удачными
предложениями. Первое, которое Шубарин провел через Госснаб республики,
Совет Министров и Министерство местной промышленности, давало управлению
возможность самостоятельно выходить к поставщикам за пределами республики с
правом выкупать у них нереализованную или сверхплановую продукцию. Этот
документ придавал законность многим разбойничьим актам Шубарина. Ему всегда
нужно было доказательство, что он получал оттуда-то официально, положим,
тысячу метров ткани, хотя на самом деле он мог получить и десять и сто тысяч
метров неучтенной продукции у таких же ловкачей, как он сам. Эта бумага
снимала в будущем обвинение в сговоре, подкупе поставщика, в противозаконных
операциях в крупном масштабе. Хотя без сговора, без толкачей, и по фондам
получить непросто. Это знает каждый, кто хоть немного знаком с материальным
снабжением. Шубарину сырье отовсюду отправляли в первую очередь и самое
лучшее, а уж потом, что осталось, выбирали те, кто имел фонды.
По мере того, как прокурор готовил все новые документы, получавшие
одобрение Шубарина, прокурор вдруг почувствовал, что ревностное отношение к
нему Файзиева неожиданно сменилось интересом, который тот, как ни странно,
не афишировал при шефе.
Эту внезапную перемену отношения к себе Азларханов анализировал долго,
недели две, и кажется, понял, что клан Файзиевых не прочь при случае скинуть
Артура Александровича, слишком уж тот властен, не подпускает к финансовым
секретам. Наверное, клан считал, что машина, запущенная Шубариным, теперь
уже может функционировать и без него. И по их подсчетам, юрист вполне
подходил на место Шубарина.
Открытие не обрадовало прокурора - меньше всего ему хотелось оказаться
между жерновами; его волновала только своя игра, и карты день ото дня шли к
нему козырные: он уже составил наполовину список людей в области и в
республике на самых высоких постах, состоявших на содержании у Шубарина, и
доказать это не составляло труда. Сложнее оказалось выйти на людей из
Москвы, но и тут следовало ждать и работать. Однако и не учитывать новый
расклад, принимать безоговорочно сторону Шубарина, как решил он прежде,
значило обрекать себя на дополнительный риск: из опыта противоборства с
Бекходжаевыми он догадывался и о возможностях клана Файзиевых. Оставалось
одно: осторожничать, потихоньку блефовать и, собрав достаточную информацию,
при первой же возможности исчезнуть.
Ремонт в квартире заканчивался, наводили последний глянец, оставалось
лишь отлакировать новые паркетные полы - и можно переезжать; у него уже не
раз интересовались, когда же новоселье? Прокурор прекрасно понимал, что вряд
ли ему удастся прожить в этой квартире хотя бы несколько месяцев, но начатую
игру следовало продолжать, всем своим поведением показывать, что вьет гнездо
всерьез и надолго.
Пачка денег, что вручил ему Шубарин за посредничество в сделке с
Хаитовым, так и покоилась в ящике стола, он даже не удосужился переложить ее
в сейф. Странно: он даже не считал эти деньги деньгами, они не вызывали
никаких желаний. То же самое и с квартирой, за ходом ремонта которой он
якобы ревностно следил... И деньги, и квартира, так неожиданно свалившиеся
на него, казались ненастоящими, обманом, миражом... Только свое положение в
"системе" он воспринимал всерьез.
Пачка в столе и навела на мысль хотя бы на полмесяца нейтрализовать
Коста, внушить ему, что хозяин пустил корни в "Лас-Вегасе" глубоко.
- Коста, я хотел бы обратиться к вам с личной просьбой. Во-первых, я
доверяю вашему вкусу, о котором все вокруг говорят, а во-вторых, у меня
совершенно нет времени. Документы, которые я готовлю, во сто крат важнее
моих личных дел. И мне хотелось бы скорее оправдать заботу и внимание, что
проявляют ко мне мои и ваши благодетели. Я уже не говорю о том, что, не
дожидаясь результата, меня щедро авансировали, а я человек старой школы, не
могу жить в кредит, оттого и корплю над бумагами день и ночь. А просьба у
меня такая... Через неделю-две закончится ремонт квартиры на Красина, где
вам тоже, кажется, сняли комнату. В общем, необходимо обставить квартиру
мебелью. — Прокурор достал нераспечатанную пачку банкнот. - Вот вам деньги.
Здесь есть хороший магазин, с выбором импортных гарнитуров. Пожалуйста,
вымеряйте квартиру и подберите мебель на ваш вкус в спальню, зал и на кухню.
Заодно присмотрите что-нибудь из посуды, - и он протянул Коста пачку.
Коста машинально, по привычке надломил пачку, проверяя, не подложили ли
ему "куклу", затем, вспомнив, с кем имеет дело, рассмеялся...
Засмеялся и прокурор, оба поняли жест однозначно. Предложение оказалось
для Коста столь неожиданным, что он, кажется, растерялся, хотя и пытался
скрыть это.
В первое мгновение Джиоев, похоже, подумал, что прокурор дает ему
возможность смыться с этими деньгами и не мешать ему в чем-то, но тут же
отбросил эту мысль, понимал: прокурор знает, что для него, Коста, одна
банковская упаковка денег, даже сторублевок, ничего не значит, и он не
станет даже мараться.
После ухода своего опекуна Азларханов как-то сразу сник, навалилась
усталость, и, если бы в кабинете стоял диван, , наверное, прилег бы, пропала
охота к бумагам... Хотя он начал вновь регулярно совершать пешие прогулки и
ел куда лучше прежнего, чувствовал себя неважно: сердце то и дело напоминало
о себе, спасали сверхдефицитные заморские таблетки, которые добывал ему
Шубарин, да обычный нитроглицерин постоянно держал в кармане. Прежде чем
совершить решающий шаг, следовало окончательно стать в компании своим, но он
не чувствовал пока к себе полного доверия ни со стороны старого бухгалтера
Кима, ни его давнего друга Христоса Георгади: они постоянно, очень ловко,
чего-то не договаривали ему, а без этого задуманное им дело заходило в
тупик, он должен был найти ключи к конструкции шубаринского "айсберга".
Оба старичка, несмотря на преклонный возраст, любили заглянуть в
"Лидо", каждый из них еще не прочь был пропустить рюмку-другую хорошего
коньячку, да и на кухне в такие дни готовили для них какие-то особые блюда и
тонкие закуски. В такие вечера и прокурор вынужден был появляться в "Лидо",
строить из себя человека довольного жизнью и своим новым положением. Гуляли
широко, к ним за стол, сменяясь, подсаживались разные люди, и ему
приходилось терпеть фамильярное отношение незнакомых типов и даже молодых
приятелей и приятельниц Икрама Махмудовича, лезущих в подпитии с объятиями.
Но более всего его раздражал ресторанный дым - он едва не задыхался в
табачных клубах, хотя ради поставленной цели терпел и это.
После ухода Коста прокурор вспомнил: опять не предупредил шефа, что
через неделю годовщина смерти Ларисы, пять лет; он собирался поехать на
могилу - надо было решить вопрос с машиной и сопровождением. Разговор этот
ему не хотелось откладывать, могли возникнуть и неотложные дела, требующие
его присутствия. В последнее время ни одно мероприятие не проводилось без
согласования или консультации с ним, в отсутствие Шубарина люди часто
обращались к нему с неотложными делами, и он никогда не уходил от решения, а
по одобрительному отношению хозяина понимал, что пока попадал все время в
точку.
Шубарин подписывал бумаги для бухгалтерии, но, увидев в дверях Амирхана
Даутовича, отложил их в сторону. Чувствовалось, что в последнее время он
убедил оппонентов в необходимости участия в "синдикате" опытного юриста, и
дела подтверждали его стратегию. Шубарин пошутил однажды наедине с
прокурором, что если он и дальше так будет огражден за счет умело
использованных юридических тонкостей, то вскоре, пожалуй, не ему, а он будет
предъявлять счет властям и требовать для себя особого положения в обществе и
признания заслуг.
Прокурор напомнил шефу о годовщине, сказал и о поездке. Шубарин как-то
очень странно выслушал простейшую просьбу, словно прокурор подслушал его
тайную мысль или даже оказался в курсе неких его сиюминутных планов, но, как
всегда, очень быстро овладел собой. Юрист уже знал, что в разговоре с
Артуром Александровичем следовало ловить его первоначальную реакцию, через
мгновение тот опять становился "нечитаемым".
Шубарин вышел из-за стола, что делал в сильном волнении или когда
распекал кого-то, прошелся по кабинету.
- Ну и задали вы мне задачу. Я обязан вас предупредить и, если хотите,
даже приказать: вам не следует появляться в том городе еще с полгода, однако
сегодня я не могу объяснить вам, почему. Поверьте, это в ваших интересах. А
что касается даты, я не забыл, и на этот счет уже дана команда. Мы, ваши
новые друзья, коллеги по службе, помянем вашу жену вместе с вами. Впрочем,
почему вам нежелательно там появляться, я объясню недели через две, а может,
даже раньше. Что касается могилы вашей жены, она в порядке. Григоряны,
сделавшие такой прекрасный памятник, - дальние родственники нашего Ашота. За
могилой хорошо смотрят, и в печальную годовщину она не останется без цветов,
пусть ваша душа будет спокойна...
Вернулся к себе в кабинет прокурор крайне озадаченный, - о работе не
могло быть и речи, да и нездоровилось что-то. Что крылось за этим
предостережением? Каким орудием он был в руках у Шубарина? Что тот еще
затеял и почему нежелательно или даже опасно появляться ему в соседнем
областном городе, где он долго пробыл прокурором?
Опять у него вопросов оказалось больше, чем ответов.
Он не сомневался, что Шубарин действительно был на прошлой неделе на
могиле его жены и, как человек деятельный, наверняка с кем-то договорился о
присмотре, оставил деньги. Не сомневался он и в том, что и цветы появятся на
могиле в годовщину, как обещано, и самые роскошные, а не жалкие жестяные
венки от общественности, что увидел он, когда появился в первый раз на
кладбище. Почему-то казалось, что умри он сейчас - неожиданно,
скоропостижно, от сердечного приступа, - похоронят его Шубарин с Файзиевым с
подобающим вниманием и наверняка положат рядом с женой. Не исключено, что
братья Григоряны сделают еще один, возможно, даже общий для них с Ларисой,
памятник, и для этого найдутся и деньги и время, которого всегда так не
хватает этим деловым людям. И поминки справят как положено, и добрые слова
какие-нибудь скажут, и на могилу хоть однажды, но заглянут...
ГЛАВА VII. ИГРА С ВЫБЫВАНИЕМ
1
Неделя прошла нервозная, напряженная, что сказалось на его
самочувствии. Дважды среди ночи пришлось вызывать "Скорую" - вот где
по-настоящему он оценил опеку Коста. В первый раз, когда почувствовал себя
плохо, прокурор потянулся к стене и слабо ударил по ней кулаком, так у них
было условлено, на всякий случай. Коста появился тут же - как сказали врачи,
весьма кстати, вызвал "Скорую" и просидел, не отходя от прокурора, до утра,
пока не стало лучше. Но к концу недели все как-то образовалось, прокурор
чувствовал себя прилично и вышел на работу; об одном жалел - что не может
поехать на могилу жены. С Шубариным они больше на эту тему не говорили, и
прокурор не допытывался, отчего же нельзя туда ехать; понимал - придет срок,
и он узнает.
В пятницу, когда они обедали вдвоем в "Лидо" - это был день смерти
Ларисы, - Артур Александрович протянул ему через стол цветную фотографию,
сделанную "Полароидом".
- Вот, привезли полчаса назад. Снято сегодня, в девять утра.
На фотографии могила утопала в цветах, не видно было даже кованой
ограды, только памятник. На переднем плане - несколько роскошных венков из
белых и красных роз. На самом большом, в центре, из одних белых роз, на
широкой муаровой ленте значилось: "От управления местной промышленности". На
другом можно было прочитать только краткое "От мужа".
Прокурор смотрел на фотографию и чувствовал, как слезы невольно
подступают к глазам, а комок в горле мешает говорить.
- Спасибо, - наконец сказал он. - Я очень тронут вашим вниманием, мне
даже неловко, что вы проявляете столько заботы обо мне.
- Не стоит благодарности. Я делаю лишь то возможное, что обязан сделать
как человек, а теперь уже и как ваш товарищ - ведь моя жизнь, мое
благополучие отчасти в ваших руках, мы повязаны одним делом, одними целями.
- Шубарин подбадривающе похлопал прокурора по руке. - Впрочем, не будем
опережать события. Вечером мы соберемся здесь в закрытом банкетном зале. От
вашего имени я пригласил узкий круг близких вам людей. Так что после обеда
вы поднимайтесь к себе, отдохните, а в восемь я зайду за вами, и мы
спустимся к гостям; надеюсь, сегодня никто не будет опаздывать. - И они
распрощались до вечера.
Вернувшись к себе, прокурор вспомнил тот давний августовский день,
когда он сидел в здании районной милиции и ждал сообщений от капитана
Джураева. Прошло всего шестнадцать часов, как не стало Ларисы, и он с
горечью подумал тогда, что к этим шестнадцати он теперь всю жизнь будет
прибавлять часы, дни, недели, годы, а теперь вот набежало пятилетие.
Пять лет! Разве мог он предположить, что потеря жены, сама по себе
трагедия всей жизни, обернется еще и такими крутыми зигзагами в его личной
судьбе. Странно, в свои пятьдесят он после смерти жены реальной своей жизнью
воспринимал только эти последние пять лет, остальное виделось как сквозь
туман, и он с трудом соотносил себя с теми давними счастливыми днями.
А теперь новый этап жизни, снова навязанный ему, мог продлиться
несколько месяцев, от силы полгода, на большее он не рассчитывал; слишком
неравны силы, чтобы долго противостоять изощренному Шубарину и его
компаньонам. А что дальше? Что ожидает его, когда он сделает последний шаг в
задуманном деле, как решил в первый же вечер, в тот давний и недавний вечер,
когда пришли вербовать его в полутайный синдикат? Чтобы раскрутить то, с чем
он собирался прийти к властям, нужны годы и годы, он-то знал стиль и темпы
работы прокуратуры - надеяться, что жизнь подарит ему такой срок, не
приходилось. Даже здесь, под неослабным вниманием всесильного Артура
Александровича, несмотря на полный комфорт и возможность в любую минуту
связаться с профессором в столице, заполучить консультацию, а если надо, и
самого профессора (не говоря уже о том, что доступны были лекарства, какие
только есть в природе), и то на неделе пришлось дважды вызывать "Скорую".
Но о том, что будет после, думать не хотелось... Путь свой он выбрал
давно, тридцать лет назад, еще там, на шаткой палубе эсминца, и сейчас, на
краю жизни, следовало последние дни свои прожить достойно и до конца
исполнить долг.
Ровно без пяти минут восемь раздался стук в дверь, на пороге стоял
Шубарин. Прокурор не сомневался, что тот уже провел инспекцию в банкетном
зале, отдал последние распоряжения, прежде чем подняться за ним. В той
торжественности, с какой отмечали день памяти его жены, Азларханов усмотрел
непонятную для себя значительность события в глазах синдиката - похоже, это
мероприятие Артур Александрович затеял с какой-то нужной ему целью. Может,
ему хотелось собрать людей, редко встречающихся за одним столом? А может,
кому-то лишний раз нужно было продемонстрировать единство и, так сказать,
благородство стиля своего консорциума? Впрочем, не стоило ломать голову,
Шубарин, как всегда, был труднопредсказуем, и все следовало принимать как
есть...
Прокурор никогда прежде не заглядывал в банкетный зал, хотя в последние
недели почти ежедневно бывал в "Лидо". У двери ресторана их встретил Адик,
одетый сегодня несколько торжественнее, чем обычно, он и провел их в зал.
Как только они вошли в ярко освещенную комнату, собравшиеся, не
сговариваясь, поднялись из-за стола, словно отдавая дань торжественности и
скорбности момента. Прокурора удивил состав собравшихся за столом: кроме
Кима и Георгади, оказались тут и Адыл Шарипович, братья Григоряны. Сидели за
столом и Ашот рядом с Коста, и еще несколько неизвестных прокурору людей -
одни мужчины.
Проходя на указанное Адиком место, Амирхан Даутович увидел на стене
большую цветную фотографию жены, наверное, переснятую из первого альбома, -
она улыбалась на фоне медресе в Куня-Ургенче, - снимок этот очень нравился
самой Ларисе. Угол фотографии перехватывала черная муаровая лента с датами
рождения и смерти. О скорбном дне напоминало и множество роз, все только
белые; высокие хрустальные вазы под цветами, наверняка доставленные на время
из магазина, тоже были перетянуты черными лентами, завязанными в кокетливые
банты.
Шубарин, деловито поправлявший цветы в напольных вазах у входа, сел на
свое место последним; во главе стола, слева от него, оказался прокурор,
справа Икрам. За время общения с шефом прокурор привык к хорошо
сервированным столам, но этот удивлял роскошью, чувствовалось, что Файзиев
перетряс не одну спецбазу; ножи-вилки-бокалы вряд ли были казенные: опять
же, наверное, зам постарался, то ли из дома привез, а может, и с
какой-нибудь обкомовской дачи или резиденции позаимствовал на время.
Прокурор как-то слышал за обедом, что Георгади, как человек европейского
воспитания, предпочитает столовое серебро и тяжелый голубой хрусталь -
может, добро из его запасников? И все это организовано в память Ларисы?
Зачем ей было бы все это?..
Сидели как на больших приемах - свободно, громадный стол позволял, и от
этого создавалось ощущение официальности, строгости - впрочем, как давно
заметил прокурор, некая чопорность была в духе Шубарина, а он и правил бал.
Имел Артур Александрович слабость, может, опять же наследственную или скорее
русскую: любил застолья, любил угощать, принимать гостей, хотя бражником не
был.
Адику сегодня помогали еще два официанта, и по какому-то неуловимому
знаку шефа они быстро разлили водку и коньяк, вероятно, знали, кто чему
отдает предпочтение.
Шубарин встал и попросил минутой молчания почтить память той, ради
которой они сегодня здесь собрались. Потом стал говорить о Ларисе Павловне,
наверное, адресуясь прежде всего к тем нескольким мужчинам за столом, что
были незнакомы прокурору. Говорил долго - он действительно знал о ней
немало... Упомянул события, подзабытые и самим прокурором. Память незаметно
унесла прокурора в минувшие счастливые дни, и он перестал слушать хозяина
стола. Он не отрывал глаз от портрета жены, висевшего прямо над головой
Коста... Мелькнула мысль, что ведь это первые многолюдные поминки Ларисы -
все прошлые годы он поминал ее один, и годы выпадали один безрадостнее
другого, единственным утешением ему служило то, что успел, не оставил ее
могилу безымянной.
Прокурор благодарным взглядом потянулся к Григорянам, поставившим
памятник Ларисе, - братья внимательно слушали эмоциональную речь. И когда
все подняли рюмки, Азларханов тоже выпил коньяку. Потом слово взял прокурор
Хаитов - он говорил о трагической судьбе Ларисы, которую хорошо знал,
говорил о нелегкой доле, выпавшей его другу, о том, с каким мужским
достоинством нес он свой крест. Слушая эти речи, прокурор вдруг ощутил,
какой волшебной магией обладает целенаправленное, страстное слово... Скажи
сейчас Шубарин, что нужно тут же встать и пойти врукопашную на Бекходжаевых,
вряд ли кто уклонился бы, не говоря уже о том, чтобы усомниться душой в
необходимости такого шага. Какой дух братства, единства, жертвенности витал
над столом! И создал эту атмосферу Шубарин. Собираясь на поминки, прокурор
никак не предполагал, что увидит такое сострадание своему горю, услышит
столько искренних слов сочувствия, взволнованные заверения в том, что он
всегда может положиться на них, сидящих за столом, в борьбе со своими
недругами, сгубившими его жену. Не рассчитывал он и выпить более одной-двух
рюмок армянского коньяка "Ахтамар", но как можно было отказаться, если
обращались к тебе с такими трогательными словами и заверениями?
Взволнованные речи не мешали бесшумным официантам без устали сновать
взад-вперед, меняя холодные закуски на горячие, одни деликатесы на другие,
выставлять все новые и новые батареи охлажденного "Боржоми". Принесли и
первое горячее - плов из перепелок, который, как объявил Файзиев, он
приготовил по такому случаю сам. Постепенно в банкетном зале становилось все
более шумно, к плову появились за столом новые лица. Шубарин, державший все
под контролем, глазами отдавал распоряжения все понимающему Адику, не
забывал ухаживать за соседом, замечая, что тот время от времени как будто
выпадает из компании, проваливаясь памятью в прошлое. Подкладывал прокурору
закуски, потчевал, как хлебосольный хозяин: попробуйте - это миноги, или вот
этот особый салат из молодого папоротника, его регулярно присылают
бухгалтеру с Камчатки, или шампиньоны, приготовленные по давнему греческому
рецепту, хранящемуся в семье Георгади.
На улице давно стемнело, и в распахнутые настежь окна банкетного зала
врывался свежий ветерок. Наступало время его каждодневной прогулки, но уйти
из-за стола было неудобно, хотя прокурору как никогда хотелось сейчас побыть
одному. И вдруг, в который уже раз словно читая его мысли, Артур
Александрович, наклонившись, тихо предложил:
- Не хотите ли выйти на свежий воздух? Здесь уже накурили не меньше,
чем в зале.
Не дожидаясь ответа, Шубарин встал, и Азларханов последовал за ним.
- Давайте пройдемся вашим маршрутом, - сказал шеф, - подышим. Может,
нагуляем аппетит - еще предстоит отведать какие-то особенные манты и самсу,
начиненную рубленными ребрышками из баранины. Привезли из кишлака какого-то
чародея по этой части, вы ведь знаете, Файзиев у нас гурман, и вкус у него
отменный. Ему бы еще такой вкус в делах проявлять, цены бы не было.
Прокурор понимал, нужно как-то поблагодарить и за цветы на могиле
Ларисы, и за вечер памяти, так прекрасно организованный, и за добрые слова о
ней, но что-то сдерживало, мешало ему говорить.
Шубарин сам прервал затянувшееся молчание.
- Я знаю, что на поминки не принято делать подарки, сюрпризы, но все же
не удержусь от возможности сообщить одну приятную для вас новость именно в
этот горестный день. Я буду рад, если известие утешит вас и отчасти вернет
утерянный душевный покой.
Прокурор почувствовал, что сейчас Шубарин скажет что-то важное, и не
ошибся.
- Сегодня, в день памяти Ларисы Павловны, хоронили убийцу вашей жены,
прокурора Анвара Бекходжаева...
- Вы не ошиблись? — спросил тревожно прокурор.
- Разве я до сих пор давал вам повод сомневаться в своих словах? - в
свою очередь, спросил Шубарин. - Его убили вчера вечером, и я даже знаю -
кто.
- И кто же? - Голос прокурора дрогнул, хотя он и попытался скрыть свое
волнение и охвативший его неожиданно страх.
- Вот этот молодой человек, - и шеф протянул снимок побледневшему
Азларханову.
На черно-белой фотографии крупным планом был заснят сам прокурор, а
рядом с ним прилепился невзрачного вида молодой человек с короткой стрижкой.
Сколько он ни вглядывался в снимок, сделанный в зале "Лидо", - человек с
раскосыми глазами на тонком бледном лице с крупным ртом, портившим симметрию
лица, был ему незнаком. Он не мог припомнить его, а фотография была
настоящая, не монтаж, скорее всего незнакомец присел рядом с ним на секунду
по сценарию и по приказу Шубарина в один из вечеров, когда прокурор
спускался выпить свой чайничек чая.
- И кто же это? - спросил уже спокойнее прокурор.
- Не узнали? Странно. Это же ваш старый знакомый, отбывающий срок за
убийство вашей жены, а точнее за своего дружка, Анвара Бекходжаева...
Прокурор еще раз внимательно посмотрел на фотографию.
- Возмужал, не узнать... Хищный какой-то, я запомнил его почти
мальчишкой...
- Пять лет все-таки прошло, выжил, заматерел, настоящий волк, он еще
дел наворотит. Я ведь уже говорил вам: зло рождает только зло... -
прокомментировал Шубарин.
Слушая шефа, прокурор вдруг вздрогнул от неожиданной догадки: он понял
ход Шубарина — для того и фотография на всякий случай. Вот оно, дело,
которым тот решил повязать его на всю жизнь. Теперь Шубарин не сомневается,
что прокурор у него на привязи, и крепко - даже мысли вильнуть в сторону не
может возникнуть - вместе до гробовой доски. Старый, как мир, прием
уголовников - привязать кровью, мокрым делом, то есть убийством. И если что,
Азат Худайкулов, приведись ему отвечать за содеянное, скажет, что нанял его
прокурор, чтобы отомстить за свою жену.
- За что же он своего дружка так?.. Ведь росли вместе, говорят, он у
того в адъютантах ходил чуть не с пеленок?
- Было, да быльем поросло. Разошлись далеко детские дорожки, в разные
стороны, оттого и месть крутая. Не сдержали Бекходжаевы свое слово... На
первых порах помогали, посылки регулярно присылали, наведывались, матери его
больной оказывали всяческое содействие. А потом подустали, видно - мало кто
выдерживает испытание временем - в обузу стали Худайкуловы. Мать умерла, а
перед смертью написала горестное письмо сыну и обвинила в своих бедах
Бекходжаевых. Каково в тюрьме получить такое письмо от матери, зная, что ты
отбываешь срок за них? И стал он жить одной мыслью, одной-единственной
надеждой: отомстить своему вероломному другу - других желаний, насколько мне
известно, у него в жизни нет. И подогревали его, конечно, дружки по тюрьме,
тем более узнав, что вероломный товарищ к тому же стал прокурором, злобным,
невежественным, свирепствующим, задушил поборами всех вокруг. Ведь в тюрьму,
как ни парадоксально, сведения доходят быстро и в большом объеме, и о
реальной жизни там знают получше, чем в райкоме. Так что он жил, моля
аллаха, чтобы не убили его врага другие, потому что год назад узнал, что
есть люди, и весьма серьезные, которые уже приговорили к смерти прокурора
Бекходжаева. А в той среде, где это было сказано и в которой Азат теперь не
последний человек, словами на ветер не бросаются, это не профсоюзное
собрание, отвечать приходится, - репутация в уголовной среде дороже жизни.
- Одно дело желать, другое выполнить. Ему удалось бежать из колонии?
- Не совсем так. Когда я узнал вашу историю, а затем историю этого
несчастного молодого человека, пострадавшего, как и вы, я понял, что ваши
интересы совпадают. А для себя я посчитал весьма благородным поступком, если
смогу помочь восстановить, хоть и запоздало, справедливость. Я попросил
доставить Азата в "Лас-Вегас" на несколько часов, тогда и засняли его в
ресторане. Я хотел поговорить с ним, понять, насколько серьезны его
намерения, что он за человек, можно ли положиться на него. В тюрьме он
прошел большую школу, рассуждал вполне здраво, а намерения его были
серьезные, дальше некуда. Я обещал ему помочь, обговорив кое-какие условия,
- он принял их.
- Вы помогли ему бежать? - нетерпеливо спросил прокурор.
- Нет, зачем же, побега я ему не обещал.
- Как же тогда удалось ему совершить свою месть?
- Ну, это несложно. Если ваш знакомый полковник Иргашев мог
воспользоваться услугами Коста, так почему я не мог взять Азата из колонии
всего на несколько часов. Люди Ашота, хорошо изучив привычки Бекходжаева,
разработали план, и Азату преподнесли все на блюдечке с голубой каемочкой,
вся операция заняла пять минут.
- Значит, раскрыть это преступление будет непросто и есть гарантии
безопасности? — уточнил Азларханов на всякий случай.
- Трудный вопрос, особенно насчет гарантий. Я не знаю, как раскрываются
у нас преступления, но то, что осужденный через три часа вернулся на место,
в тюрьму, это точно. А при его нынешнем опыте жизни брать на себя еще одно
убийство, теперь, правда, свое, - безумие, тем более он знает, что, когда
выйдет, получит помощь не от Бекходжаевых, а от меня. А о том, что я слов на
ветер не бросаю, он знает, убедился в моих возможностях. Гарантии скорее в
другом; помните, я говорил: нам неважно, кто нанесет удар врагу, мы не
тщеславны, нам важен результат. Я упоминал, что Анвара Бекходжаева уже давно
приговорили, и он об этом знал, знали и в прокуратуре. Впрочем, многие
хотели бы посчитаться с ним, и не только уголовники и дельцы, ему и за его
донжуанство давно обещали оторвать голову - вы же знаете, в районах на этот
счет строго, а он и тут плевал на понятия чести и морали своего народа. Так
что поле деятельности у следователей и без нас широкое; если надо будет,
подбросим и другие варианты, там есть кому держать под контролем ход
расследования. Свести счеты и дурак сумеет, а вот жить и радоваться назло
врагам не каждому удается. В конце концов, Азат у нас в руках еще лет
пять... - закончил, как всегда, неопределенно Шубарин.
Они ушли далеко, занятые разговором, почти до старой махалли Допидуз,
и, когда возвращались обратно, наткнулись на спешившего навстречу Коста.
- Я от общества, вас ждут к столу. Ким с Георгади хотели бы уехать
домой, - сказал Коста, обращаясь к шефу.
- Скажи, мы будем через пять минут, - ответил Шубарин, и Коста в
мгновение ока растворился в темноте.
Когда они снова вошли в банкетный зал, прокурор заметил, что поминки
превратились в очередную гулянку - прибавилось, и заметно, много новых лиц;
но стоило появиться Артуру Александровичу, как шум, гам, смех моментально
стихли, и все чинно заняли места за столом. Внесли ляганы с обещанными
особенными мантами - обложенные зеленью, посыпанные красным корейским
перцем, смотрелись они аппетитно, и все взгляды дружно потянулись к тамаде.
Но вдруг поднялся один из тех незнакомых мужчин, что находились в компании с
самого начала. Все за столом, как понял прокурор, делалось только с ведома
Шубарина, значит, настал черед и для этого человека. Говорил он тоже долго и
не менее искусно, чем другие, и хотя он старался придерживаться темы, то
есть поминок незнакомой ему Ларисы Павловны, он то и дело ловко съезжал на
другое, ради чего, наверное, и был приглашен сюда. Он говорил о том, что
удостоился большой чести разделить горе, выпавшее на долю большого друга его
давних друзей, и он готов служить верой и правдой таким людям, для которых
горе ближнего воспринимается как свое.
Говоря, он все поглядывал на Шубарина, как тот воспринимает сказанное.
Делал он это, на свой взгляд, ловко, осторожно, но ему мешало выпитое, и
прокурор ясно понимал, что сегодня шеф вербовал в свою вотчину еще одного
влиятельного человека, поражая его богатством стола, а главное, щедрым
вниманием к своему ближнему.
Слушая после прогулки говоривших, Азларханов пытался определить, кому
еще известна новость, которую сообщил ему Шубарин, но установить это было
непросто. Конечно, Файзиев знал, потому что слишком внимательно глянул на
прокурора, когда они вернулись, и, поднимая рюмку, кивнул с намеком, словно
поздравляя его.
Наверное, застолье продолжалось бы до глубокой ночи, потому что на
столе и выпить и закусить было более чем предостаточно, но засобирались
домой Ким и Георгади, и шеф вместе с Ашотом поехали развезти стариков по
домам. Это и послужило сигналом к завершению, и недогулявшие стали
переходить в большой зал, где оркестр наяривал жизнерадостные ритмы.
Вскоре за столом остались только прокурор и Икрам, да чуть поодаль
Коста с аппетитом доедал самсу. Наверное, заму хотелось что-то сказать
юрисконсульту, и он сделал знак Коста. Тот быстро оставил банкетный зал,
вместе с ним ушли и официанты. Прокурор, вроде не заметив жеста Икрама
Махмудовича, пересел поближе к Файзиеву и налил коньяку ему и себе - он
хотел сам завести нужный разговор, у него созрел кое-какой план.
- Давайте выпьем за здоровье моего самого ценного друга, всесильного
Артура Александровича. Отныне я ему обязан по гроб жизни и буду служить
верой и правдой до последнего дыхания.
Файзиев как-то странно посмотрел на него:
- За него выпью с удовольствием, - и опрокинул рюмку коньяка залпом,
как пьют водку. - А вот с тем, чтобы считать себя обязанным ему до гробовой
доски... По-моему, вы в этом несколько переусердствовали.
- Да вы же не знаете, - сказал с притворным возмущением прокурор. -
Он... он отомстил за смерть Ларисы и снял с моей души такой камень... Мне
теперь от жизни ничего не надо, справедливость восторжествовала, зло
наказано.
- Почему же не знаю? — усмехнулся Файзиев. - Знаю. Вы зря
недооцениваете меня, в этом деле, я считаю, есть и моя заслуга: к тюрьме
нашел подходы именно я.
- Спасибо и вам... - благодарно закивал прокурор.
- Дело не во мне, - нетерпеливо отмахнулся зам. - Устроил это Шубарин
вовсе не ради вас и уж тем более не ради торжества справедливости, как он
обычно любит представлять свои затеи, - он далеко не Робин Гуд, каким хотел
бы выглядеть.
- Тогда ничего не понимаю... — Азларханов изобразил на лице
недоумение. - Зачем же ему тогда так рисковать? Убийство прокурора
все-таки...
- Вот с этого вопроса и надо было начинать, - назидательно объявил
Икрам. Наверное, он решил, что именно сейчас ему предоставляется шанс
перетянуть юриста на свою сторону. - Дело в том, что пять лет назад, когда
вы еще были прокурором, он уже имел интересы в вашей области. Сначала,
правда, незначительные. Но вы ведь изучили его хватку, аппетиты, ему только
палец покажи, он всю руку отхватит. Знаете, как его в Москве называют?
Японец! Потому что ему удается наладить даже то производство, что всегда
прогорает и считается нерентабельным. Он действительно толковый инженер, а
как финансист и предприниматель - просто гений. Сколько раз мы выручали
прогоревших коллег, выкупая у них оборудование и сырье, разумеется, за
бесценок, и налаживали дело так, что вокруг только диву давались. Уметь
поставить на поток - главное наше дело.
Файзиев опрокинул рюмку коньяка, словно у него пересохло в горле.
- Тогда он полагал, что обоснуется в вашей области навсегда, там будет
у него резиденция. Много он своих денег вложил туда, и дела у него пошли не
хуже, чем здесь, и покровители у него были там, - кто бы вы думали?
Разумеется, Бекходжаевы... Наверное, помогая ему развернуться, они и не
предполагали, какой золотоносной курочкой окажется дело Шубарина - деньги
потекли рекой. Но Бекходжаевы не учли одного: Шубарин согласен делиться и
кормить многих, но хозяином дела и денег он считает только себя. Короче,
нашла коса на камень. Тогда он еще не имел власти над преступным миром, как
сейчас, иначе он бы живо поставил их на место. Бекходжаевы через нового
прокурора области, давнего своего друга, обложили Шубарина со всех сторон, и
он вынужден был оставить налаженное дело, личное оборудование, станки и
ретироваться из области, даже не выбрав паи. Я знаю людей, которые видели,
как лютовал тогда Японец. Нет, не о потерянных деньгах жалел - он не мог
простить предательства, коварства, не смог снести позора и унижения - он
поклялся тогда, что Бекходжаевы заплатят ему за это только кровью. Вот и
подкараулил свой час, да так расправился, что комар носа не подточит. Я
уверен, что пройдет какое-то время, и он пошлет к Бекходжаевым их старого
знакомого Коста и предъявит ультиматум, чтобы вернули ему то, что он вложил,
да еще и прибыль за все годы, - я знаю, такие расчеты старики Ким и Георгади
давно уже подготовили. А если не вернут - а сумма перевалила за миллион, -
будет убит следующий Бекходжаев, и так до тех пор, пока не добьется своего,
он безжалостный человек...
- Страшный человек! - невольно вырвалось у прокурора.
- Настоящий мафиози, - согласился Файзиев. - Не зря боится его прокурор
Хаитов. И знаете, любимый фильм у него "Крестный отец", он его каждый месяц
смотрит. Мне кажется, он и у них, в Италии или Америке, все быстро к рукам
прибрал бы. А теперь и вас в это дело впутал... - Он вдруг осекся, поняв,
что сказал лишнее, и громко позвал Адика, попросив чайник чая.
Разговор сразу как-то разладился, и прокурор понял: Икрам почувствовал,
что упустил шанс перетянуть его в свой лагерь, хотя нынче вроде, как
никогда, был близок к этому.
Вот-вот мог вернуться Шубарин, но Азларханов сегодня уже не желал ни с
кем общаться, слишком серьезный оборот принимали события. Не хотелось ему и
оставлять Файзиева без надежд, кто знает, к кому придется вдруг обращаться
за помощью, чтобы уцелеть, поэтому он сказал:
- Я признателен вам - вы на многое открыли мне глаза. Но я вынужден все
перепроверить и взвесить свое положение, разумеется, не затрагивая ваших
интересов, - вы ведь сами сказали, что шеф безжалостный человек. Я думаю, мы
с вами еще продолжим сегодняшний разговор и проясним свои отношения на
будущее...
И оставив зама переваривать сказанное, прокурор поднялся из-за стола и
направился в конец зала, где висел портрет жены. Осторожно сняв застекленную
фотографию, он вышел с нею в узкий коридор, что вел прямо в гостиницу.
- Пауки! - вырвалось у него вслух, едва он закрыл дверь своего номера.
Он понимал: не обладай Шубарин властью и не имей за плечами опыт
поражения, семейство Файзиевых и дня не церемонилось бы с ним, и так же, как
Бекходжаевы, попытались бы все прибрать к рукам; но теперь Японец был учен и
всегда начеку, оттого и не во всем доверял своему заму.
А может, убийство Анвара Бекходжаева заодно и предупреждение семейке
Файзиевых? Не мог не догадаться столь проницательный человек, как Шубарин,
на что нацелилось окружение Икрама Махмудовича. Опять возникали вопросы и
вопросы, и главный: почему вдруг осекся Файзиев, сказав: "Вот и вас втянул в
дело..."? Что крылось за этим? Во что еще втягивает его Японец?
Прокурор догадывался и о том, в какую зависимость попал к нему теперь
сам Файзиев: стоило ему только намекнуть Шубарину о разговоре в пустом
банкетном зале, и жизнь того не стоила бы и ломанного гроша.
Вдруг его взгляд упал на фотографию жены, и мысли о главарях тайного
синдиката, наемных убийцах и мерзавцах прокурорах улетучились сами собой -
сегодня день Ларисы, и кощунственно думать о другом, даже если это самые
неотложные дела. Он снял со стены блеклую репродукцию и повесил на ее место
фотографию, убрав траурную ленту.
"Благословила бы меня Лариса на то, что я задумал, будь жива, зная,
какому риску я себя подвергаю?" И, вспомнив давние дни и споры с ней о
законе и праве - она точно так же интересовалась его работой, как он ее
керамикой, - ответил себе утвердительно. Лариса понимала, чему посвятил
жизнь ее муж, и слово "долг" было для нее не пустым звуком, потому что
выросла она в среде русской интеллигенции. И опять мысли его закружились
вокруг понятий "честь", "достоинство", "долг", и, размышляя об этом, он
неожиданно наткнулся на парадоксальное открытие: хоть он обладал большой
властью - и не один год, ему ни разу не пришлось принимать такое
ответственное решение или совершать поступок, равный тому, который предстоял
ему теперь. И вдруг, только сегодня, сейчас, в день годовщины смерти жены,
он понял, что внутренне никогда не слагал с себя полномочий прокурора - от
этой мысли стало как-то спокойное на душе, исчез страх, сидевший в нем, как
гвоздь, весь вечер.
2
Прошло две недели... Прокурор ни разу не виделся с Шубариным после
поминок Ларисы, - в ту же ночь шефа поднял поздний звонок из Москвы, и он
срочно улетел в столицу. Две эти недели Азларханов провел с большой пользой
для себя, понимая, что времени у него в обрез: много занимался делами,
подготовил несколько документов, которые наверняка обрадуют Шубарина, а
главное, он понял из бумаг некоторые принципы непотопляемого "айсберга".
Хитрый трюк финансовых мошенников преклонного возраста Кима и Георгади и их
главаря Японца состоял в том, что они организовали немало предприятий на
стыке двух областей или двух районов, с одним и тем же штатом: по одну
сторону границы существовало реальное, по другую фиктивное производство, как
тот армянский авторемзавод, о котором рассказывал шеф, - это давало большие
возможности манипулировать финансами и сырьем, вроде как обходясь без
мертвых душ и без откровенного подлога. Вычислил прокурор и несколько
банков, откуда слишком щедро снабжали их чековыми книжками на крупные суммы,
которые без труда обналичивались; через эти банки они наверняка получали
деньги, "заработанные" и по другим каналам.
Прежде чем отдать Коста пачку сторублевок, прокурор отметил в записной
книжке банковский штамп и, выйдя по документам на этот же банк, утвердился в
своей мысли, что именно там приберегали для "Синдиката" крупные купюры. И
пачки денег - сторублевыми купюрами из этого же банка - наверняка хранятся в
тайниках у первого секретаря Бухарского обкома партии, главного покровителя
и друга Шубарина: вряд ли тот доверял такие суммы сберкассе.
...Вернулся из Москвы Шубарин днем и первым делом заглянул в кабинет
юристконсульта.
- Рад вас видеть в добром здравии, - едва переступив порог, сказал он,
радушно улыбаясь. - Надеюсь, вы не подумали, что в такой сложный момент я
бросил вас? Я наказал Коста до моего возвращения особо тщательно охранять
вас и через день звонил ему, не замечает ли он чего-нибудь подозрительного
вокруг вас. Слава богу, никаких происшествий. Но теперь я рядом с вами, и
душа моя спокойна, я не люблю удаляться от своих дел, даже если имею хороших
помощников. Но дела есть дела, и есть люди, которым я не могу отказать в
помощи, если они попали в беду. Вот почему пришлось срочно отправиться в
Москву: решил и свои, и чужие проблемы. Как служебные успехи?
Юрист молча пододвинул к нему красную папку с оттиском: "На подпись".
Шубарин быстро пробежал глазами все четыре документа и тут же дал им
оценку, правда, пытаясь придать сказанному шутливый тон:
- Каждый из этих циркуляров вы могли продавать мне поштучно, и сколько
бы я ни заплатил, думаю, что не прогадал бы. - Вспомнив что-то, добавил: - А
у меня для вас тоже припасены подарки, - и открыл "кейс", вроде того, что
прокурор некогда видел в руках у Коста. - Это швейцарские часы "Патек
Филипп", надеюсь, они вам понравятся - солиднее не бывает, золотые, с
платиновым циферблатом и стрелками. Многофункциональная счетная машинка
"Кассио" - она необходима вам в работе. И еще - маленький диктофон "Шарп" -
можете наговаривать текст для машинистки у себя в кабинете, я вижу, она
раздражает вас своей медлительностью.
Прокурор раскрыл коробку с часами, они и в самом деле сказались
великолепными - массивные, с сапфировым стеклом.
- Ну, теперь мне будет завидовать сам Коста, - пошутил юрисконсульт. Но
Шубарин покачал головой:
- Нет, не должен, ему я тоже привез прекрасные часы в подарок - "Юлисс
Нардан". Коста и для меня и для вас очень нужный человек, он долгое время
был у Бекходжаевых доверенным лицом, и мы нанесем им с его помощью еще один
сокрушительный удар.
Узнав о приезде хозяина, с третьего этажа спустился Икрам. Увидев в
руках у юриста коробку с часами, он совсем не солидно, по-мальчишески
обиженно спросил:
- А мне?
Шубарин в ответ рассмеялся - он, видимо, был в хорошем настроении - и,
приобняв Файзиева, сказал:
- А тебе подарок посерьезнее: я решил твой вопрос с белым "мерседесом",
посылай человека, пусть пригоняют. Машина Санобар, которой ты завидуешь,
просто колымага по сравнению с этой моделью: обивка из мягкой красной кожи,
белые, из ламы, чехлы, кондиционер, бар... двести сорок лошадиных сил!
Файзиев взвизгнул от радости и пустился плясать посреди кабинета, и в
этот момент вошли Ким и Георгади, неразлучные, словно сиамские близнецы,
старики.
Подарки открыто лежали на столе, юрист не пытался их убрать, и не ясно
было, доволен он ими или нет. Стало шумно, и шеф , незаметно озорно
подмигнув юристу, увел незваных гостей в свой кабинет.
Прокурор и после ухода Шубарина долго не убирал со стола дорогие
презенты из Москвы - нет, он не любовался ими, хотя они не вызывали в нем и
неприязни, он просто был равнодушен к ним; все эти страсти с модными
тряпками и престижными вещами прошли как-то мимо него и Ларисы. Он думал о
том, сколько есть путей и способов подкупа: деньгами, должностью, женщиной,
машиной, модной одеждой, редкой книгой, дачей, антиквариатом,
драгоценностями, спортивным снаряжением... Наверное, существует целая наука,
которой в совершенстве владел Артур Александрович, он-то знал, как к кому
подступиться: старому и молодому, мужчине и женщине, богатому и бедному,
жадному и моту, трезвеннику и пьянице, лодырю и трудяге...
Да, внимательный, тонкий человек Шубарин.
Прокурор вспомнил две прошедшие недели. Догляд за ним Коста в это время
действительно был особо тщательным, хотя тот ни о какой опасности не
говорил, не предупреждал и даже не намекал, видимо, чтобы не беспокоить. Но
несколько раз, выходя в гостиничный коридор, он встречал там Коста,
неизменно собранного, улыбчивого, учтивого. Значит, существовала какая-то
опасность, которой остерегался Шубарин? От кого она должна была исходить? От
Бекходжаевых? А может, его изолировали от человека, который хотел передать
ему особо важную информацию? Тогда кто же он? Не прокурор ли Адыл Хаитов? С
ним ведь они так толком и не поговорили, и на поминках Ларисы им не дали
возможности и минуты побыть вместе. Прокручивая в памяти вечер в банкетном
зале, он почувствовал, что, кажется, Хаитов действительно порывался что-то
сказать ему, а может, даже и что-то передать. О чем бы поведал ему старый
знакомый, дольше других сопротивлявшийся системе Шубарина? Надо как-нибудь
связаться или встретиться с ним, решил прокурор. Может, Хаитов так же, как и
он, вступил в контакт с Шубариным с единственной целью - нанести в конце
концов ему удар? Этот вариант следовало продумать и проанализировать особо
тщательно, он чувствовал страх прокурора перед Шубариным. Да, такой союзник,
обладающий официальной властью, ему не помешал бы, но пока приходилось
рассчитывать только на свои силы.
В конце рабочего дня Шубарин зашел к юристу еще раз.
- Поужинаем вместе по случаю моего приезда и обмоем "Патек Филипп",
чтобы носились? - предложил он и, по привычке не дожидаясь ответа,
продолжал: - Я привез кое-что из Москвы: ваше любимое баночное пиво
"Хейнекен" и к нему краба свежемороженного килограммов на пять. Икрам уже
отправился в "Лидо" распорядиться насчет ужина. И старики наши на краба
придут... Посидим, я люблю видеть своих людей рядом, и лучше всего за
накрытым столом. Это объединяет, дает чувство семьи. - Внимательнее
всмотревшись в осунувшееся лицо юриста, сказал неожиданно: - Что-то вы
неважно выглядите, прокурор, вас гнетет наш самосуд? Но другого способа
мести я, к сожалению, не знаю. У вас, мне кажется, психологический шок - это
бывает, бывало и со мной вначале, надо привыкать - большое дело требует
крепких нервов. А впрочем, может, вам стоит развеяться, сменить обстановку
на две-три недели, попутно и хорошим врачам показаться? Кстати, через неделю
Гольдберг, наш заведующий цехом овчинно-шубных изделий, едет в Москву, - как
обычно, снимать мерки с нужных людей для дубленок. Не составить ли вам ему
компанию? Он заодно и представит вас своим клиентам, многим мы уже не первую
дубленку шьем. Побудете в Москве, вы ведь там учились, тряхнете стариной.
Вам забронируют прекрасный номер в гостинице "Советская", будет закреплена
частная машина. Правда, Яков Наумович ездит только поездами, самолеты не
переносит, но двухместное купе в вагоне "СВ" вам обеспечат. Настоящее
путешествие, три дня у вагонного окна! Ну как? Соблазнил?
- А что, прекрасная идея, - оживился юрист. И впрямь разрядка и от...
