Рауль Мир-Хайдаров. Пешие прогулки
страница №3
...тюрьма явно плачет,второй, а третий, имеющий прикрытие и тылы, и вовсе перестал обращать
внимание на прокуратуру, посчитав, что власть имущим закон не писан.
Когда прокурор был моложе, энергичнее, когда беда еще не приключилась с
ним самим, дав почувствовать, кто и в чьих интересах распоряжается в стране
от имени закона, - ему думалось: вот тут подтяну, тут уберу, еще одно усилие
- и пойдут дела на лад. Сегодня прошлая уверенность, оптимизм по поводу
светлого завтрашнего дня правосудия вызывали печальную улыбку.
Признавал он и более жестокое крушение своих жизненных надежд.
Много лет назад, на борту эсминца в Тихом океане, он дал себе клятву,
что посвятит жизнь правосудию, чтобы не было вокруг ни одного униженного и
оскорбленного, чтобы каждый нашел защиту и покровительство у закона. Так
думал он и позже, повторяя клятву в акмолинской степи, среди сотен
безымянных могил. Теперь он понимал: его поколению, детям тех, сгинувших без
следа в жерле ГУЛАГов, не удалось вернуть правосудию безоговорочную чистоту
и непогрешимость.
Он был кандидатом юридических наук, занимал немаловажную должность - и
не раз выступал на совещаниях с докладами, приводившими в замешательство не
только коллег, но и членов Верховного суда и Прокуратуры республики. Имел
репутацию теоретика, хотя свой воз областного прокурора, практика, тянул
куда исправнее многих других. Не раз и не два садился он за докторскую
диссертацию, контуры которой определились еще в аспирантуре, но текучка так
и не дала довести задуманное до конца. А предлагал он решения по тем
временам смелые, именно они и вызывали споры.
Юриспруденция не медицина, где бывали случаи, когда иную вакцину врач
сначала проверял на себе, чтобы обезопасить здоровье человечества. Но раз
так распорядилась судьба, что он полной мерой испытал на себе силу
беззакония, для него, как для юриста, невозможно было не сделать вывода,
осмыслить случившееся с ним лично. Происшедшее лишь подтверждало его прежнюю
позицию, его точку зрения по поводу сложившейся в республике и в стране
ситуации с органами правопорядка - назрела необходимость перемен. И теперь
главным делом его жизни стало завершить работу, исследующую деятельность
правовых органов. Потому-то он и берег время, и не хотел размениваться по
мелочам. Врачи ведь ясно предупредили: третьего инфаркта сердце не выдержит,
то, что остался жив после второго, - и так подарок судьбы. Да и то надолго
ли?
Каждый год он инспектировал подотчетные ему в области правовые органы,
- делал это без предупреждения, внезапно. Бывало, инспекция проводилась в
несколько этапов, потому что в соседних районах руководители уже были
заранее оповещены о его поездке. Но к концу года - шесть ли, семь ли раз ему
приходилось начинать инспекцию - в каждой из пятнадцати толстых амбарных
книг, заведенных по числу районов, появлялась подробная запись - и многое бы
отдали руководители, чтоб заглянуть в эту книгу. Лет через пять спустя, как
он их завел, прокурор узнал, что за книгами охотились: взламывали машину,
рылись в номерах, где он останавливался в поездках.
Уделял он внимание и обстановке в исправительно-трудовых колониях
области, организации труда в местах лишения свободы, степени его
воспитательной эффективности. По его мнению, тут требовался ряд неотложных
мер, усиление материально-технической базы труда в колониях,
заинтересованность осужденных.
Как и некоторые другие юристы, он предлагал, вывести следственный
аппарат из прокуратуры, рекомендовал увеличить число народных заседателей в
суде, расширить их права. Настаивал на усилении роли адвоката в судебном
процессе, на том, чтобы к лицам, взятым под стражу, допускать адвоката с
момента предъявления обвинения.
Именно такого рода идеи в его выступлениях приводили в замешательство
коллег по службе, членов Верховного суда и Прокуратуры республики.
Однако, кроме общих, характерных для всей страны, были в республике и
свои, специфические проблемы, и мимо них тоже никак нельзя было пройти.
Революция отмела сословия, но осталась живуча, затаилась иная зараза,
набиравшая год от года силу - принадлежность к тем или иным родам. И опять
негласно стало выползать на свет определение: белая и черная кость. И надо
было уже заводить специалистов по генеалогии в каждом районе, чтобы
разобраться, какими кадрами комплектуется та или иная отрасль: в высшем
образовании люди из одного рода, выходцы из одной местности, в торговле -
другие, в здравоохранении - третьи, и так куда ни глянь, особенно в ключевых
и денежных отраслях. Забралась эта зараза и выше. Как рассказывал
Азларханову его товарищ, прокурор соседней области, у них все восемь членов
бюро обкома - выходцы из одного рода, пятеро к тому же состоят в близком
родстве, и куда бы он ни писал, мол, все остается по-прежнему, потому что
представители рода сидят и наверху, в республике.
Нынешние обязанности юрисконсульта на консервном заводике едва ли
отнимали у него больше часа в день, в остальное время он писал, печатал на
машинке, делал выписки, запросы, заказывал нужные книги. Это и впрямь была
работа ученого. Давно известно, что многое в жизни сделано не теми, кому это
положено по должности, а теми, у кого душа болела за дело. Душа у прокурора
болела, это уж точно...
С работой этой, никому не известной пока, никто его, естественно, не
торопил, не подгонял; не связывал он с завершением ее и каких-то перспектив,
перемен в своей судьбе, не мечтал ни о славе, ни о признании заслуг; труд
этот успокаивал душу, и день ото дня крепла в нем уверенность, что таков его
человеческий и гражданский долг. Наверное, он был похож на тех чудаков, что
в одиночку в глухих горах строят мост через ущелье, или изо дня в день, из
года в год наводят переправу через бурную реку, или растят на пустыре сад,
заведомо зная, что никогда не будут наслаждаться его плодами. Не нужна им ни
слава, ни признание, им важно, чтобы остался на земле сад, мост, переправа,
колодец в пустыне. И как тот возводящий мост или роющий колодец, он не
сомневался в необходимости своей работы и, как всякий мастер, - а дилетанты
вряд ли взваливают на себя подобную ношу, - верил в ее необходимость. Ну, в
его случае пусть не каждая строка станет законом или постановлением, но эта
работа может послужить толчком для некоторых важных решений.
Нервничал и торопился он лишь в те дни, когда заметно поднималось
давление, болело сердце, съедала тоска: не успею, не успею... На всякий
случай в служебном столе и дома лежали письма, куда все это отправить, если
вдруг с ним что...
Выполненная часть работы, уже перепечатанная и вычитанная, хранилась в
отдельных папках в сейфе на службе; в каждой папке имелось и
сопроводительное письмо. Многие, с кем он заканчивал аспирантуру в Москве,
стали крупными юристами, занимали высокие посты, и он верил, что его бумаги
попадут в надежные руки.
А тут и новая тема стала занимать ум: разве он не должен как-то
обобщить опыт последнего года жизни в этом необычном со всех точек зрения
городе. Будь Азларханов лет на двадцать моложе, он, конечно, не задумываясь,
назвал бы деяния своих новых земляков незаконными. Но подойдя к
пятидесятилетнему рубежу, позабыв о спецбуфете и спецпайке, он теперь не был
столь категоричным. Однажды, совсем не в русле "законно или незаконно", у
него вырвалось: "Как много удобств в этом городе!" И в самом деле: нужен
небольшой ремонт в доме - нет проблем: чайхана, где собираются малярных дел
мастера, за углом. Корзину цветов ко дню рождения жены? Оставьте на базаре
адрес цветочницам, - к определенному часу у вас дома раздается звонок.
Перекрасить машину, устранить вмятину - это у Варданяна, на выезде из
города. Хорошо сделает? Обижаешь - золотая голова, золотые руки, и берет
по-людски.
У вас свадьба, день рождения, голова кругом идет, никогда не принимали
гостей больше пяти пар? Ничего страшного, в обед возле автостанции найдите
Махмуда-ака. Плов на сто человек, триста палочек шашлыка, двести горячих
самсы, сотню горячих лепешек - все будет обеспечено по высшему разряду.
Живете в коммунальном доме, в квартире не развернуться? Нет проблем. Сделают
навесы, собьют временные столы у вас же во дворе.
Зная не понаслышке о состоянии общепита, он сам охотнее ходил в чайхану
при автостанции, чем в заводскую столовую. Ну ладно, в этом городе так
случилось, неожиданно, незапланированно, и жизнь сама отрегулировала
существование жителей. И стало очевидным, что индивидуальная деятельность не
помеха государству, а подспорье, вон как расцвел город, вместо того чтобы
захиреть после закрытия рудника.
Конечно, не всякая деятельность во благо. И не оттого ли, что многие
понимают незаконность своего промысла, так переполнены по вечерам рестораны:
гуляй, однова, брат, живем! Узаконь, разреши, помоги людям на первых порах,
пусть поверит народ, что это всерьез и надолго, и вряд ли кто из местных
станет заглядывать так часто в "Лидо". С годами он понял, что хоть запретить
легче легкого, да сила закона совсем не в запрете, на интересе должен
держаться закон.
Конечно, никому он о своей работе не говорил, в помощи ничьей не
нуждался, да кто и чем мог ему помочь? Скорее следовало оберегать свой труд
от любопытных, узнай кто-нибудь, чем он занимается, подняли бы на смех: тоже
законодатель выискался! А уж поверить в то, что даже не закон, а какая-то
строка его могла родиться в обшарпанном кабинете юрисконсульта консервного
завода - вряд ли нашелся бы хоть один такой человек. Здесь властвовала иная
психология: законы вынашиваются и рождаются где-то там, наверху, в огромных
роскошных кабинетах, где уходящие в высоту стены обшиты темным мореным
дубом.
И в тот вечер, когда прокурор единственный раз зашел поужинать в
"Лидо", встреться он случайно с кем-нибудь из бывших коллег, окажись с ними
за одним столом, конечно, не обмолвился бы ни словом о главном сейчас деле
своей жизни. Ну, этого разговора он, положим, избежал бы. Но разговора о
том, как он, один из самых известных прокуроров республики, покатился вниз,
избежать вряд ли удалось бы.
Да, от разговора о собственной жизни, о судьбе, ему вряд ли удалось бы
уйти.
2
Хотя прокурор не хотел возвращаться памятью к тем страшным дням
пятилетней давности, сегодня, как никогда за эти годы, он вдруг ясно
вспомнил тот ранний междугородный телефонный звонок. Звонили ему домой, на
Лахути. Взволнованный мужской голос, назвавший его по имени-отчеству,
сказал:
- Беда, большая беда, товарищ прокурор. Убили Ларису Павловну, срочно
приезжайте... - и тут же положил или уронил трубку.
Он не успел спросить: как - убили?! Где?! Но минут через пять, когда он
лихорадочно собирался, телефон уже звонил беспрерывно.
Вызвав машину, Азларханов сделал единственный звонок; работал у них в
областной милиции толковый парень, капитан Джураев, сыскник от бога. Но жена
Джураева ответила, что тот уже час назад вылетел на вертолете на место
происшествия; значит, милиция уже была поднята на ноги. После первого звонка
еще оставалась какая-то смутная надежда, что произошла ошибка или, если что
и случилось с Ларисой, то по крайней мере жива, но после второго и третьего
звонка он понял, что надеяться не на что - в таких случаях даже районные
судмедэксперты точны в диагнозе.
Через три часа он был на месте - в самом дальнем районе области, хотя
точно знал, что Лариса с коллегами работала неподалеку, но уже в другой
республике, где ее тоже хорошо знали. Там местные археологи вскрыли крупное
захоронение шестнадцатого века, и ее пригласили как специалиста, -
обнаружилось много хорошо сохранившейся домашней утвари из керамики.
У морга районной больницы, куда привезли Ларису, после того как ее
обнаружил мальчик, случайно наткнувшийся на тело во дворе заброшенной
усадьбы, прокурора поджидало все руководство района. Азларханов вошел в морг
один и оставался так долго, что капитан Джураев на всякий случай осторожно
заглянул в приоткрытую дверь. Прокурор стоял в изголовье жены и окаменело
глядел то ли на нее, то ли в пространство, все еще не веря в случившееся.
Густой кровоподтек на левом виске и явно испуганное выражение лица говорили
ему и без подсказки медиков, что смерть наступила почти мгновенно. "Я не
уеду отсюда, пока не найду негодяев сам", - молча поклялся он жене и вышел к
дожидавшимся его людям.
- В нашем районе двадцать лет не было убийства, - удрученно сказал
глава поселка.
Район, не имевший каких-либо серьезных промышленных предприятий и
избежавший наплыва людей из других мест, и впрямь числился в благополучных,
но до статистики ли было ему сегодня?
- Я думаю, что к вечеру выйду на след, - уверенно сказал капитан
Джураев, когда они остались одни в комнате милиции, которую выделили
специально для прокурора, и протянул ему цветную фотографию, сделанную
"Полароидом".
На веранде сельской чайханы, на айване, покрытом грубым домотканым
дастарханом, где лежала кисть винограда и стояла тарелка с парвардой,
постным сахаром, сидели четверо стариков, перед каждым чайник и пиала.
Живописные старцы, в глазах удивление. Отчего - он догадывался: Лариса
вынимала из "Полароида" готовый снимок и дарила каждому из них, как тут не
удивиться. "Полароид" помогал Ларисе устанавливать контакты с людьми на
базаре, в чайхане или в частном доме.
- Я успел побеседовать с каждым из них, они выражают вам
соболезнование, говорят - очень милая женщина, так много знает о нашем крае.
Она выпила с ними чайник чая и все расспрашивала о Каримджане-ака, которому
уже почти сто лет, а он до сих пор делает из глины игрушки. Ее интересовало,
не работал ли он в молодые годы в русских мастерских на станции Горчаково,
потому что старики уверяли, мол, родом тот из Маргилана. Вот и весь
разговор. Она пробыла с ними почти час и, расспросив дорогу к дому
Каримджана-ака, отправилась к нему.
- Как она попала сюда? - спросил прокурор, всматриваясь в снимок,
словно пытаясь увидеть там, за ним, свою жену.
- Они вчера возвращались домой с раскопок в Таджикистане на "рафике"
краеведческого музея. По пути подвезли какую-то женщину, которая и
рассказала о старике, что живет тут в районе и делает потешные игрушки из
глины, этим всю жизнь и кормится. Лариса Павловна и загорелась, сошла,
машину задерживать не стала, - коллеги спешили домой, сказала, что зайдет в
районную прокуратуру и попросит, чтобы как-нибудь ее отправили. До
Каримджана-ака она не дошла, но двор, где ее нашли в глухом переулке, по
пути к нему. - Джураев тяжело передохнул. - Ясна мне и причина. При ней
осталась сумка, а в ней триста восемьдесят рублей, судя по документам,
взятые в подотчет в бухгалтерии, на случай, если придется что-нибудь
приобретать для музея. Скорее всего кто-то польстился на необычный
фотоаппарат, пытался вырвать, а она оказала сопротивление, и тот, или те, со
страху или по злобе ударили ее чем-то тяжелым и тупым по виску.
Прокурор невольно передернул плечами, словно воочию видел эту картину и
слышал душераздирающий крик жены о помощи. Крик в глухом безлюдном переулке.
- У нее должен был быть с собой еще один фотоаппарат, более дорогой,
западногерманский "Кодак", - обронил Азларханов. - Она всегда брала с собой
две камеры.
Джураев покачал головой...
- Этого я не знал. И никто мне о втором аппарате не говорил. "Кодака"
при ней не оказалось, не было его и в сумке, где лежали деньги. Это меняет
дело. Она сошла с "рафика" на автостанции, где в тот час было многолюдно.
Человек, понимающий толк в аппаратуре, склонный к преступлению, увидев
ценную вещь у хрупкой женщины, к тому же одинокой, мог пойти за ней следом.
Но знающий цену "Кодака", скорее всего не из местных. С "Полароидом" проще:
его явная необычность могла привлечь и местного, это сужало, по-моему, круг
поиска. Но если человек, которого мы ищем, пошел вслед за ней с автостанции,
сейчас он вполне может гулять по Москве или Ростову, в любой точке нашей
страны... - Тут Джураев осекся: - Амирхан-ака, клянусь вам, я добуду негодяя
хоть из-под земли, такие преступления не должны прощаться... - и с
покрасневшими глазами выскочил из комнаты.
Прокурор просидел в комнате час, другой, - телефон молчал, новостей не
было. Он держал в руках фотографию и вглядывался в добродушные лица
стариков, беседовавших с Ларисой всего шестнадцать часов назад, всего
шестнадцать... И при этой мысли он как бы наперед почувствовал всю
предстоящую горечь жизни, одиночество, пустоту, ибо знал, что до конца дней
своих будет теперь прибавлять к этим шестнадцати сначала часы, затем дни,
месяцы, годы... Ему вдруг так захотелось увидеть стариков, последних, с кем
говорила его жена, увидеть без всякой цели, без намека на допрос, ибо ничего
нового они ему сказать не могли - все, что нужно, уже выспросил дотошный
Джураев.
Он выглянул в коридор, - у двери дежурил милиционер, так, наверное,
распорядилось местное начальство, на всякий случай. Передал милиционеру
фотографию, чтобы вернули ее хозяину, - он не хотел отнимать подарок жены;
попросил собрать стариков в чайхане через полчаса.
Машина вернулась минут через десять, старики, оказывается, в чайхане с
утра и готовы встретиться с ним. Но аксакалы были явно чем-то напуганы, и
разговора не получилось, хотя он понимал, что вряд ли их напугал Джураев -
не та школа, не тот стиль. Настораживало его и то, что они прятали свой
испуг. Одно прояснилось: был у Ларисы и второй фотоаппарат, и они точно
описали его. Значит, версия с человеком с автостанции могла быть верная.
Когда прокурор шел к машине, на высокой скорости подскочил милицейский
мотоцикл. Сержант, не слезая с сиденья, выпалил:
- Поймали, товарищ прокурор. Поймали...
Прокурор прыгнул в кабину, и машина рванула с места.
В милиции толпился народ в штатском и в форме. Когда в узком коридоре
появился Амирхан Даутович, толпа расступилась, растекаясь вдоль обшарпанных
стен, и он шел как сквозь строй, но вряд ли кого видел, взгляд его тянулся к
полковнику, стоявшему у распахнутой настежь двери в середине длинного
безоконного прохода. Полковник широким жестом хозяина пригласил его в
кабинет и торопливо, боясь, что его опередит кто-то из местных должностных
лиц, мигом заполнивших помещение, выпалил:
- Признался, подлец, признался. Все бумаги подписал.
Посреди комнаты на стуле сидел неопрятного вида мужчина средних лет, по
виду бродяга. Шум, гам, толчея в коридоре и в кабинете его словно не
касались, отрешенный взгляд анашиста говорил о покорности судьбе, лишь бы
его оставили в покое. Прокурор, лишь мельком глянув на задержанного, сказал
собравшимся:
- Оставьте меня с ним наедине.
Люди нехотя освободили помещение.
Через полчаса Азларханов попросил зайти в кабинет начальника милиции.
Полковник, не отходивший от двери все это время, переступил порог, заметно
волнуясь.
- Послушайте, Иргашев, разве я когда-нибудь давал повод, потакал
раскрытию преступлений любой ценой? Может, это практиковалось там, откуда
вас перевели, но вы работаете у нас в районе давно, пора бы и уяснить. Я не
могу вас благодарить за рвение, даже если в данном случае оно касается меня
лично. Признание, которое вы выбили у этого несчастного, ничего не стоит.
Что же до ваших методов - заглядывайте иногда в Уголовный кодекс, советую,
иначе мы с вами не сработаемся. - Потом, после долгой паузы, от которой
полковника прошиб пот, продолжил: - А этого человека определите на
принудительное лечение и не числите его фамилию в резерве, чтобы "закрыть"
еще какое-нибудь очередное преступление, память у меня крепкая, не советую
вам испытывать ее.
Полковнику хорошо была знакома статья, которую имел в виду прокурор,
когда говорил об Уголовном кодексе: именно из-за должностных злоупотреблений
он с поста начальника областной милиции слетел сначала до поста руководителя
городской службы, затем районной в городе, пока не докатился до сельской
местности, что, впрочем, никак не отразилось на его погонах - может, оттого,
что ему до сих пор так открыто, в лицо, никто не говорил о служебном
несоответствии.
Едва за полковником закрылась дверь, в коридоре дружно прошагали к
выходу сопровождающие его чиновники, захлопали во дворе дверцы машин, и
площадь перед зданием быстро опустела.
В зарешеченное окно прокурор видел, как по двору тащился задержанный,
он испуганно оглядывался, все еще не веря в свое освобождение, ждал: вот
сейчас из какого-нибудь окна раздастся грозный окрик и наручники снова
сомкнутся на его трясущихся руках, как бывало прежде, когда ему уже
приходилось отвечать за чужие дела. И только дойдя до калитки и оглянувшись
в последний раз, он неожиданно побежал, хотя жалкую дерготню больного
человека вряд ли можно было назвать бегом. "В каждом человеке, даже таком,
где до распада личности остался всего лишь шажок, живуч инстинкт
самосохранения", - почему-то подумал прокурор и впервые почувствовал, как
острая боль кольнула в сердце.
3
Наступил вечер, милиция опустела, исчез даже старшина, стоявший весь
день у двери временного кабинета прокурора, тишина легла в длинном и мрачном
коридоре бывшего барака. Только у входной двери, в комнате дежурного, то и
дело раздавались звонки, но телефон перед Азлархановым молчал. Дежурный по
райотделу время от времени заносил в кабинет чайник чая, но заговорить не
решался, не спрашивал его ни о чем и прокурор. Обхватив голову руками, он
сидел, упершись локтями в залитый чернилами грязный стол, и, казалось,
дремал, но это было не так: он вздрагивал от каждой трели звонка в конце
коридора, от каждой проехавшей мимо милиции машины. Он ждал вестей от
капитана, но от того не было сообщений с самого утра.
Скоро опустились легкие дымные сумерки, и во дворе милиции появился
садовник со шлангом. Быстро и ловко он обдал мощной струей воды свободную от
машин площадь, запылившиеся за долгий день розарии и даже нижние ветви
мощных дубов, наверное, посаженных первыми жильцами этого мрачного,
уходящего окнами в землю старого барака.
Прокурор не видел, как управлялся во дворе садовник, хотя все
происходило у него под окном, но неожиданную свежесть из распахнутой настежь
форточки он почувствовал. Наверное, он еще и потому особенно остро ощутил
спасительную свежесть, что уже часа два-три чувствовал, как ему отчего-то не
хватает воздуха, хотя прежде никогда не жаловался на здоровье, легко
переносил жару и духоту.
У розария уже зажглись фонари, в ярком освещении жирно поблескивал
свежевымытый асфальт, над лужицами поднималась легкая пелена пара.
"Дождь, что ли, прошел?" - очнулся Азларханов, но тут же отмел эту
мысль, дождь летом в южных краях большая редкость. Он поднялся из-за стола -
при этом заныли затекшие ноги - подошел к форточке, и, расстегнув ворот
рубашки, жадно вдохнул свежий воздух. Потом подумал, что ему ведь ничто не
мешает выйти из душного кабинета во двор, телефон он услышит - лишь бы
позвонили.
Первая горячая волна от вымытого асфальта и освеженной земли прошла, и
все вокруг уже не источало накопленный за день жар, как час назад, а дышало
прохладой; в палисаднике, под окнами, и чуть дальше, у розариев, остро пахло
землей и зеленью, как после дождя. "Волшебная сила воды!" - машинально
отметил прокурор. Он стоял во дворе, напротив ярко освещенного зева
распахнутых настежь дверей затихшей к ночи милиции и вглядывался в темноту -
не вынырнет ли вдруг из-за высоких кустов колючей живой изгороди ловкая и
бесшумная фигура лучшего розыскника области Джураева, не раздастся ли шум
подъезжающей машины, не засветятся ли фары вдалеке.
Дежурный районной милиции, заступивший в ночь, видел через окно, как
областной прокурор вышагивал вдоль розария. Ему нравилось, как тот по-мужски
держался в горе, но ему еще больше понравилось, как тот отчитал сегодня
начальника милиции, как поступил с бродягой. Милиционер был молод, заочно
учился на юридическом факультете университета и, конечно, как многие юристы,
мечтал стать прокурором. Потому и вглядывался он пристально в молчаливого
прокурора, о котором был достаточно наслышан и от коллег по службе, и от
товарищей по университету. Дежурный жалел, что должен всю ночь просидеть за
столом, он знал, что сегодня все силы милиции, вплоть до работников
вневедомственной охраны, брошены на розыск убийцы, и не сомневался, что
сейчас, в эти минуты, несмотря на позднее время, идет напряженный поиск, и
не только у них в районе или области.
Заступив на дежурство, он прочитал в журнале две телефонограммы,
переданные капитаном Джураевым в Министерство внутренних дел республики и во
всесоюзный уголовный розыск. Первая была зарегистрирована еще до приезда
областного прокурора на место происшествия:
"Прошу обратить внимание на всех подозрительных лиц, имеющих при себе
фотоаппарат "Полароид", делающий моментальные цветные фотографии".
И вторая:
"Разыскиваемый с "Полароидом" может иметь также и другой фотоаппарат -
последней модели "Кодак".
"Жаль, нет пока никаких вестей, - подумал дежурный. - Как хорошо бы
сейчас выйти и сказать: не волнуйтесь, товарищ прокурор, нащупали кое-что
ребята, надо только ждать". Но не мог он сказать этого и, снова заварив
свежий чай, взял стул и вышел к прокурору.
Ни от чая, ни от стула прокурор не отказался и, поблагодарив кивком
головы, продолжал вышагивать вдоль забора. Но когда дежурный направился к
себе, прокурор все же спросил:
- Нет ли вестей от капитана Джураева?
Милиционер сожалеющее вздохнул:
- Пока нет, товарищ прокурор... - Затем, помедлив секунду - говорить
или не говорить, - все же стал докладывать: - Час назад звонил лейтенант
Мусаев, он из местных - его отрядили в помощь капитану Джураеву. Так вот, он
с обидой сказал, что Джураев оставил его в дураках и без машины. А дело было
так... Зашли они пообедать к Мусаеву домой. Джураев попросил вдруг
гражданскую одежду, переоделся очень простецки, под кишлачного парня. После
обеда они выехали на личной машине Мусаева, - был у них кое-какой совместный
план, - но неожиданно Джураев попросил подъехать к автостанции. Пропадал он
там минут двадцать, затем вернулся в машину и приказал лейтенанту, чтобы тот
занял удобную позицию в чайхане при автостанции, и, если появится человек,
приметы которого он довольно подробно описал, велел задержать того любой
ценой. А сам он, мол, на машине поедет к вам, поставит обо всем в
известность и тотчас же вернется на подмогу. Наказав не покидать пост ни при
каких обстоятельствах, Джураев уехал. Наш Мусаев добросовестно просидел в
чайхане семь часов, до самого закрытия, и понял, что капитан почему-то решил
от него избавиться и что тому нужны были лишь "Жигули" с местным номером.
Вот и все, товарищ прокурор. А Джураев сюда не заезжал, как обещал нашему
Мусаеву...
Но прокурор уже не слушал его. Что еще за трюки с переодеванием, угоном
машины? Все это никак не походило на Джураева, он как раз из всех
розыскников, - а там подобрались неплохие ребята, - меньше всего увлекался
внешними эффектами, хотя результаты его работы поражали видавших виды
спецов. Отказаться от помощи местного человека? Казалось, не было в этом
никакой логики. Да, не было логики, если бы это был не Джураев! "Значит, ему
как раз местный чем-то мешал, - подытожил прокурор. - Ждать! Ждать!" -
приказал он себе и продолжал вышагивать вдоль высоких кустов живой изгороди.
Неожиданно к зданию из темноты вырулила машина, на звук ее из дежурки
кинулся милиционер. Волнения оказались напрасными: приехал районный прокурор
и пригласил коллегу на ужин, но тот, перекинувшись с ним двумя-тремя
словами, отказался.
Ночь прочно вступала в свои права: погасли в соседней махалле огни,
угомонились поселковые псы и последние магнитофоны, все реже и реже шум
какой-нибудь случайной машины нарушал тишину поселка. Заметно посвежело, и
Амирхан Даутович вернулся в свой временный кабинет. "Теперь уже до утра не
будет вестей", - решил он, поглядев на упорно молчавший телефон, и надолго
задумался, провалился памятью в какой-то давний, счастливый день с Ларисой.
Потому, верно, не услышал нарастающего шума двигателя. И только когда свет
фар влетевших во двор "Жигулей" полыхнул по стеклам, Азларханов, ослепленный
на миг, услышал визг тормозов и одновременно, еще из машины, голос капитана,
который сегодня прокурор узнал бы из тысячи.
- Закрой ворота на замок, сейчас налетят родственнички! - громко
приказал он дежурному. - И не открывай никому с полчаса. Слышишь, никому -
даже полковнику Иргашеву. Скажешь, ключ забрал Джураев, пусть лезут через
забор, если кому удастся. - И, уже обращаясь к кому-то еще, велел: - А вы
вытряхивайтесь из машины и живо в тот кабинет, где горит окно. Там вас ждут,
и очень давно.
Не успел прокурор очнуться от воспоминаний, вернуться в настоящее, как
Джураев энергично втолкнул в комнату двух парней. Каждый жест, движение
капитана говорили, что он почему-то очень спешит.
- Посмотри за ними, и пусть не разговаривают! - бросил Джураев
появившемуся в дверях дежурному и жестом пригласил прокурора в соседний
кабинет.
Амирхан Даутович включил в комнате свет и, видя, как устал, издергался
розыскник, предложил ему сесть. Но тот жестом отказался от предложения,
плотнее прикрыл дверь.
- Нет, товарищ прокурор, садитесь вы, вам предстоят нелегкие часы. Я
свое дело сделал, и, пожалуйста, выслушайте меня, не перебивая, у нас очень
мало времени. Сейчас примчатся десятки машин, налетят родственники, друзья и
начальство, несмотря на полночь, и вряд ли тогда они дадут мне возможность
остаться с вами наедине.
Он чуть ли не силой усадил прокурора в драное кресло, протянул ему
фотографию.
- "Полароид"?! - вырвалось у прокурора изумленно.
- Тише! - предупредил его капитан. - Да, "Полароид".
С примятой фотографии прокурору улыбались два парня, стоявшие в
обнимку. Один был рослый, перекормленный, барственно-надменный. Другой, не
достававший ему до плеча, - типичный дистрофик, с таким подобострастным
лицом, что казалось, он вот-вот сорвется с фотографии и бросится исполнять
любое желание своего господина. И мысль о какой-то дружбе, взаимной
привязанности между ними как-то не возникала, сколько ни вглядывайся в их
счастливые лица.
- Запомнили? - почему-то настойчиво переспросил капитан.
Прокурор кивнул головой; именно эти парни сейчас находились в соседней
комнате. Капитан взял фотографию и, на глазах прокурора изорвав на мелкие
кусочки, положил их к себе в карман.
- Будем считать, что фотографии у нас нет. Я дал слово, что снимок
нигде фигурировать не будет, иначе этой семье здесь не жить, но это вы сами
скоро поймете. Главное, что убийцы у нас в руках, и сейчас, пока не
понаехали их защитники, надо в присутствии дежурного успеть провести первый
допрос. У меня такое впечатление, что местная милиция вышла на них гораздо
раньше меня и они о чем-то уже столковались. В доме Бекходжаева, того,
мордатого, мелькнуло несколько важных лиц, мне кажется, я даже слышал голоса
полковника Иргашева и районного прокурора Исмаилова, но я на этом не
настаиваю. Несмотря на поздний час, находился там и второй парень со снимка.
Его я собирался взять первым и допросить одного, но дома его не оказалось,
мать с гордостью объяснила, что два часа назад приехал на мотоцикле его друг
Анвар, сын очень больших людей, и пригласил в гости, мол, они сегодня
черного барана зарезали1.
- Кто такие Бекходжаевы? - быстро спросил прокурор.
- Суюн Бекходжаев - председатель хлопководческого колхоза-миллионера,
Герой Социалистического Труда, депутат Верховного Совета республики. У него
еще шесть братьев и две сестры, которых он вырастил и поставил на ноги, и
всех братьев и сестер его вы хорошо знаете, они в области на больших
должностях. Но и это не все: они из самого знатного и влиятельного рода в
здешних краях, и много людей поднялось благодаря финансовой помощи Суюна
Бекходжаева.
- А вы, капитан, из рода ходжа2? - неожиданно спросил прокурор.
Джураев улыбнулся:
- Разве похож? Когда-то я любил девушку, оказавшуюся из очень знатного
рода. Нам не разрешили обручиться ее родители и братья, они с дружками много
раз избивали меня до полусмерти. Мужчина из знатного рода может себе
позволить жениться на простолюдинке, а вот женщине никогда не разрешат выйти
замуж за неровню. И вот тогда я на собственной судьбе... - Джураев вдруг
оборвал себя на полуслове. - Нам пора, уже едут.
В тишине слышалось, как вдали надсадно ревели моторы: машины - оба это
знали - спешили сюда.
Они вернулись в смежную комнату. Не успел капитан приготовить бумаги
для допроса, как у высокой милицейской ограды появились первые машины, лучи
фар скрестились на единственном окне, где горел свет. Увидев замок на
воротах, приехавшие загомонили, закричали, нажимали на клаксоны, зазвучала
брань. Перекрывая шум, послышалось уверенное и возмущенное:
- Что, если убили жену прокурора, можно допускать произвол, хватать
наших детей среди ночи?
- Знакомьтесь, это сам Суюн Бекходжаев, - объяснил капитан, обращаясь к
прокурору.
Шум, гвалт, автомобильные гудки подняли на ноги махаллю, залаяли
собаки, зажглись во дворах огни, кто-то уже молотком сбивал замок. А вот и
зычный бас полковника Иргашева:
- Немедленно откройте ворота! Приказываю открыть ворота!
Но дежурный неподвижно стоял в дверях, смотрел на бледного парня,
дававшего показания.
- Студент юридического факультета? - поразился прокурор.
- Да, отец сказал: прокурором буду, - промямлил трясущимися губами
Бекходжаев-младший.
Капитан пытался остановить прокурора, чтобы успеть задать свой главный
вопрос, но тот не слышал его: поднявшись над столом, вдруг закричал:
- Ты - будущий юрист?! - Затем, словно спохватившись, сел и сказал
капитану: - Продолжайте.
Но не успел Джураев задать новый вопрос, Азларханов встал из-за стола и
подошел к окну. Прямо напротив, у ворот, бесновалась родня и дружки
Бекходжаевых; увидев прокурора в окне, толпа зашумела пуще прежнего.
Прокурор повернулся и, оказавшись между капитаном и допрашиваемыми, стал
медленно надвигаться на дружков, те испуганно заскрипели стульями.
Джураев почувствовал неладное; зная, что прокурору нельзя допускать ни
малейшей ошибки, он метнулся к нему. Когда тот поднял руку, то ли
замахиваясь, то ли желая схватить за грудки закричавшего от страха Анвара
Бекходжаева, капитан уже был рядом, готовый предупредить любое опасное
движение прокурора. Но Амирхан Даутович с поднятой рукой вдруг стал медленно
валиться на него.
Капитан подхватил Азларханова, не давая упасть, и крикнул дежурному:
- Срочно "Скорую"! - И добавил вдогонку: - Спецсвязь с Ташкентом на
этот телефон! - А сам, сунув под голову прокурора чужой чапан, осторожно
уложил его на полу.
Вместе со "Скорой" из районной больницы, находившейся неподалеку, во
двор милиции ворвалась и толпа, но дежурный по приказу Джураева пустил в
здание только должностных лиц, которых в такой поздний час оказалось
неожиданно много. Тут же раздался звонок из Ташкента по спецсвязи.
- Это капитан Джураев, - докладывал розыскник. - Убийц я задержал,
подробности через час-полтора в Ташкенте. А сейчас немедленно свяжитесь с
санитарной авиацией и вышлите к нам в район самолет, десять минут назад у
областного прокурора случился тяжелый инфаркт.
- Зачем самолет, можно к нам в районную больницу, можно в областную, -
недовольно заметил полковник Иргашев, как только капитан положил трубку.
Держался он теперь куда увереннее, чем днем.
Джураев внимательно оглядел полковника, словно чувствовал, что впереди
им еще предстоит долгая борьба, и, чеканя слова, ответил:
- Ни у вас, ни в области я прокурора не оставлю, передам с рук на руки
врачам в Ташкенте.
ГЛАВА IV. БЕКХОДЖАЕВЫ
1
Все эти годы прокурор ощущал посмертную вину перед женой, ведь он даже
похоронить ее не мог - в последний путь провожали ее друзья, коллеги по
музею, его товарищи по прокуратуре, но главная тяжесть пала на капитана
Джураева: он доставил Азларханова на санитарном самолете в кардиологический
центр республики, а убитую - в осиротевший дом на Лахути. Он же
сфотографировал для Амирхана Даутовича похороны, - так в последний раз
сослужили службу отыскавшиеся "Полароид" и "Кодак".
Приехал прокурор на могилу жены поздней осенью, в дождливый слякотный
день, прямо из аэропорта, когда через два с половиной месяца его выписали из
клиники в Ташкенте. Выписали с весьма суровыми предписаниями. Была у него на
руках и путевка в кардиологический санаторий в Ялте. Лечение следовало еще
продолжать и продолжать, ни о какой работе не могло быть и речи, хотя он
по-прежнему занимал пост областного прокурора. Как ни пытались врачи
охранять его от волнений, прокурор, как только пришел в себя, конечно,
узнал, как развивались дальнейшие события. Узнал он кое-что новое и от
Джураева, когда капитан привез ему в больницу фотографии с похорон жены.
Полковник Иргашев обвинил Джураева в превышении своих полномочий,
ведении розыска недозволенными методами, и капитана отстранили от
расследования.
Дело для суда затруднений не представляло. Преступник, которому до
совершеннолетия не хватало двух месяцев, в содеянном полностью сознался.
Сказал, что это он "задумал и осуществил разбойное нападение на
искусствоведа Турганову". Нет, убивать ее он не собирался, все получилось
непреднамеренно. Когда он сорвал фотоаппараты и побежал, потерпевшая
кинулась за ним, а он, отбиваясь тяжелым мотоциклетным шлемом, случайно
попал ей в висок. Его товарищ Анвар Бекходжаев, владелец мотоцикла "Ява", на
котором они догнали женщину и, совершив разбойное нападение, потом уехали,
от этой затеи его отговаривал, но желание завладеть диковинным фотоаппаратом
было настолько велико, что он, Худайкулов, пригрозил приятелю ножом, и
Бекходжаев был вынужден подчиниться.
На вопрос судьи, почему он в момент задержания оказался в доме
Бекходжаевых, обвиняемый объяснил: мол, он знал, что ведутся поиски убийцы,
и боялся, что товарищ может его выдать, потому пошел к нему домой и еще раз
пригрозил убить, если тот кому-нибудь проговориться. Он представил суду и
нож, которым якобы угрожал другу. Суд, учитывая непреднамеренность
содеянного - что подтвердил и свидетель, студент юридического факультета
Бекходжаев, - а также то обстоятельство, что обвиняемый не достиг
совершеннолетия и искренне раскаивается в преступлении, учитывая и его
семейное положение - на его содержании находится тяжело больная мать, -
приговорил убийцу к десяти годам. Следствие и суд провели оперативно, в
кратчайшие сроки. Правда восторжествовала, преступник найден и осужден, едва
не пострадавший от руки негодяя студент Бекходжаев приступил к занятиям на
третьем курсе университета, неожиданно обретя опыт свидетеля в суде, который
может пригодиться ему в дальнейшей практике будущего юриста.
Человеку безучастному, постороннему, конечно, могло бы показаться, что
справедливость и в самом деле восторжествовала, зло наказано быстро,
оперативно, чем обычно суд похвалиться не может. Заседание суда было
открытым, хотя открытость эта, если разобраться, тоже имела свою историю.
Суд по разным причинам трижды откладывали, и коллегам Ларисы Павловны,
приезжавшим на заседание, приходилось всякий раз возвращаться назад в город
рейсовым автобусом, и с каждым разом их становилось все меньше и меньше -
путь все-таки неблизкий, да и рабочий день как-никак. А затем вдруг процесс
состоялся, но на день раньше объявленного срока, и тому тоже нашлась вроде
объективная причина - пожелай кто-нибудь выразить недовольство, не
придерешься. И зал был полон, - однако людей, действительно неравнодушных к
судьбе Ларисы Павловны и находящегося в критическом состоянии прокурора,
здесь почти не было. Зато наехали люди из области - родные дяди и тети
свидетеля Анвара Бекходжаева, все до одного, а также прибывшие с ними на
белых и черных "Волгах" сочувствовавшие беде, в которую попал несмышленый
студент, сын уважаемых родителей. Было бы, конечно, несправедливо
утверждать, что в зале все поголовно переживали за студента, боялись, как бы
он из свидетелей не перекочевал на скамью подсудимых. Нет, местный люд
хорошо знал, кто на что способен, и без помощи суда, но им хотелось увидеть,
как выпутается на этот раз из истории всесильный Суюн Бекходжаев. Он уже не
один год, подвыпив, орал на колхозников: "Закон - это я!" - и показывал
жирным пальцем на Звезду Героя и депутатский значок. И вот представился
редкий случай проверить, не переоценивает ли свои возможности их
председатель. Хотя мало кто сомневался в силе Бекходжаевых, но иным казалось
- а вдруг? Суд все-таки, и убили не какую-то темную кишлачную бабу, за
которую и заступиться толком некому, а жену областного прокурора, говорят,
ученую, известную даже за границей.
А вышло так, как и судачили люди по углам, правда, шепотом и с
оглядкой, не дай бог дойдет до героя-депутата...
Присутствовал на суде и капитан Джураев. Его, конечно, никто специально
о заседании не предупреждал, не извещал, более того - его отстранили от
дела, недвусмысленно посоветовав подальше держаться от этого случая. Правда,
официально все же поблагодарили и поощрили за скорую поимку преступников. Но
его, опытного розыскника, трудно было сбить с толку: сценарий, который
разыграют на суде, он уже знал наперед.
На суд он явился, не привлекая внимания, спрятав под просторным плащом
небольшой японский магнитофон. Трех кассет хватило, чтобы записать
катившееся без сучка и задоринки судебное заседание.
И все это время Джураев не спускал глаз с нужного ему человека. Этого
человека капитан "вычислил" еще в день убийства и обязательно встретился бы
с ним в ту же ночь, если бы не приключилась беда с прокурором.
После суда капитан не сразу вернулся в город. До вечера он пропадал на
базаре, слонялся из чайханы в чайхану; везде судачили о сегодняшнем суде.
Последние часы, пока не стемнело, он провел в чайхане при автостанции, куда
когда-то спровадил порядком струсившего лейтенанта Мусаева. Жуткий портрет
гипотетического убийцы он тогда нарисовал лейтенанту; впрочем, ничего не
сочинял - в прошлом году взял именно такого на одной квартире. А что ему
оставалось делать? Он быстро понял, что старики со снимка Ларисы Павловны
видели кого-то у чайханы, но боялись назвать, а это могло означать только
одно - человек этот местный. Из области ему сообщили, что в райцентре
постоянно не проживает ни один уголовник, ни один рецидивист, вернувшийся из
мест заключения, а только бывшие растратчики да казнокрады. Значит, боялись
они не местного человека с преступным прошлым, а того, с кем связываться
было нежелательно, Так выстроил свою версию Джураев в день поимки
преступников и понял, что лейтенант Мусаев, которого в округе знает любая
собака, ему не помощник, и даже наоборот - в его присутствии вряд ли кого
расположишь к откровенности.
Он тогда сразу обратил внимание и на дом на взгорке, наискосок от того
двора, где нашли убитую, - с его веранды хорошо просматривалась и улица, и
весь двор за дувалом. Но к дому этому он вернулся позже, уже вечером. Время
бежало, а у Джураева не было никакой ниточки, за которую можно было бы
зацепиться, и капитан решил еще раз начать все сначала - со встречи с
мальчиком, нашедшим Турганову. Ему казалось, а точнее хотелось, чтобы именно
мальчик забрал второй фотоаппарат, "Кодак", если он находился у нее в сумке.
Через несколько минут разговора капитану стало яснее ясного, что
мальчик никакого фотоаппарата не видел, хотя, конечно, он его так в лоб не
спрашивал. Чтобы как-то оправдать свое вторичное появление в доме, капитан
просил поподробнее рассказать, как тот нашел убитую женщину. Может, в такой
вот интуиции и таился его талант сыщика. В который раз мальчик говорил:
играли уже в поздних сумерках в футбол, тут, прямо на улице, мяч залетел во
двор, и старшие ребята, как обычно, послали его за мячом...
Джураев на всякий случай дотошно расспрашивал: какие мальчики, после
чьего удара мяч улетел за дувал... И тут-то мальчишка вспомнил, что мяч
поначалу влетел во двор напротив, к Суннату-ака, тот как раз копался у себя
в огороде. Обычно он сразу возвращал мяч ребятам, перекинув рукой через
дувал, а тут запузырил его ногой во двор через дорогу и добавил еще: "Ищите
теперь во дворе бабушки Раушан, пока окончательно не стемнело". И как только
нашли убитую, тут же набежали взрослые, и кто-то сказал, что нужно позвонить
в милицию. Телефон на этой улице был только у Сунната-ака, но он,
оказавшийся во дворе со всеми, заявил, что телефон не работает, и попросил
ребят на велосипедах доехать до милиции. Вроде несущественная деталь, но
восточному человеку она говорит о многом: здесь поостерегутся сообщить
неприятную весть, даже если к ней и непричастны, или, как говорят на языке
юристов, имеют стопроцентное алиби. Мог, мог видеть со своего двора случайно
Суннат-ака то, что совершилось в этот день на пустынной улице, может, хоть
самый конец, может, крики слышал, оттого и направил ребят во двор, чтобы
наткнулись на убитую. Но Сунната-ака в тот час дома не оказалось, а чуть
позже Джураев уже вышел на фотографию, сделанную "Полароидом", и точно знал,
кто убил жену прокурора. В суде Джураев не спускал глаз с Сунната-ака -
вроде подтверждалась и вторая его версия. Вот к нему-то и направился
капитан, как только стемнело...
Суннат-ака оказался человеком вовсе не робким, как предполагал вначале
капитан, встретил он его без всякого замешательства и суеты, хотя ночной
гость, предъявляющий милицейское удостоверение, заставит растеряться любого,
тем более человека сельского. Он провел капитана на открытую веранду, откуда
действительно хорошо проглядывались улица и двор напротив, и усадил за стол,
над которым свисала яркая, без абажура, лампочка. Потом, тут же извинившись
за оплошность, сказал:
- Наверное, здесь вам будет гораздо удобнее, - и показал на низкий
айван в саду.
"Пожалуй, так будет удобнее нам обоим", - согласился про себя Джураев,
потому что с улицы освещенная веранда дома на взгорке тоже хорошо
просматривалась.
Суннат-ака, захватив со стола чайник и две пиалы, подсел на айван, с
вызовом и нескрываемой усмешкой заявил:
- Я слушаю вас, человек закона.
Но капитан от него лучшего приема и не ждал, опасался, что и во двор в
такое время могут не пустить, поэтому сделал вид, что не заметил иронии, и
начал издалека:
- Суннат-ака, я не стану вас спрашивать, почему вы навели ребят на
двор, где нашли убитую, почему не позвонили в милицию, хотя телефон у вас
работал - это я знаю точно, потому что звонил к вам и разговаривал с вашей
женой. Понимаю, вам не хотелось иметь дело с милицией. Не знал я одного,
когда и как вы узнали или увидели, что во дворе напротив находится убитая
женщина. Может, это случилось за час перед тем, как ребята начали играть в
футбол, а может, несколько раньше, а может, даже в тот же час, когда ее
убили, с вашей веранды улица и усадьба Раушан-апы как на ладони - в этом я
убедился сейчас еще раз. Так вот, до сегодняшнего дня я не мог ответить на
вопрос, что же вы знаете об этой истории: какую-то малость или все.
- И почему же вы прозрели именно сегодня опять же с вызовом, но без
всякого замешательства спросил хозяин дома. Он протянул руку и налил чаю
ночному гостю.
Джураев кивком головы поблагодарил его, отпил глоток.
- Сегодня я был в суде и все время наблюдал за вами. Происходящее в
зале меня не интересовало, я знал ход заседания наперед, к тому же я все
записал на магнитофон.
- И чем же я вас заинтересовал?
- Очень любопытна была ваша реакция на некоторые показания, например,
вот на это, - и капитан, достав портативный магнитофон, включил то место,
где судья задавал вопросы свидетелю.
- Какое имеет значение, как я реагировал в суде, когда все уже ясно.
Убийца ведь пойман и осужден? - не то спросил, не то подытожил, закругляя
разговор, Суннат-ака, но былой неприязни в его голосе уже не было.
- Ну, положим, то, как вы реагировали, может и не иметь значения, но
то, что вы знаете, имеет. Ваша реакция меня убедила, что не Азат Худайкулов
затеял разбойное нападение, и не он, пусть даже по неосторожности, убил жену
прокурора.
Суннат-ака зло рассмеялся:
- Да, нечего сказать, проницательные люди стоят у нас на страже закона
и порядка! Вы что же считаете, я тут один сомневался? Вы что, всерьез
думаете, что Азат мог угрожать, заставлять и даже поднять нож на сына Суюна
Бекходжаева? Да он глаз на него не смеет поднять в самом сильном гневе, он у
него в холуях чуть ли не с пеленок. Умные люди рассудили здраво: зачем
отвечать вдвоем, когда лучше одному, к тому же несовершеннолетнему. Конечно,
наобещали Азату, что не оставят в беде. А тому почему не поверить, если
видит, что все идет, как и разыграли у него на глазах. Значит, и его вытащат
потом, года через два-три, как только история утихнет. Понятно, не задаром
выручал дружка - Бекходжаевы люди не скупые, тем более когда им это позарез
надо.
- А мне казалось, Суннат-ака, вам, человеку верующему, уважаемому
сельчанами, дорога правда, истина, справедливость...
- тихо обронил капитан.
Суннат-ака сперва вроде растерялся от этих слов, но затем встал, давая,
видимо, понять, что считает разговор оконченным, и, не скрывая неприязни к
непрошенному гостю, сказал:
- Почему это вам, образованным да власть имущим людям, всегда нужно на
борьбу за спр...
