Рауль Мир-Хайдаров. Пешие прогулки
страница №6
...овал как юристнеправедное дело Бекходжаевых, помог ускорить суд, свести концы с концами.
Оттого его нервы были натянуты до предела. И в одном из нелицеприятных
разговоров с коллегами он сорвался, в результате чего и очутился в
психоневрологической больнице.
Корпуса больницы, бывшей когда-то военным госпиталем, возводились
давно, одновременно со зданием, где ныне располагался обком партии, здание
окружал ухоженный парк, предусмотрительно разбитый не то архитекторами, не
то первым медицинским персоналом. Окна палаты выходили на дубовую аллею, где
могучие деревья уже роняли желуди, с сухим треском падавшие на асфальт
садовых дорожек. Лежал он в одноместной палате, светлой, с высоким потолком
и большим окном. Палата нравилась ему, она действовала на него успокаивающе.
Старые мастера строили не только добротно и на века, но и наверняка знали
какие-то особые секреты, чтобы храм получился как храм, театр как театр, а
госпиталь как госпиталь.
- Мне кажется, даже стены здесь дышат милосердием, - сказал он главному
врачу больницы. Наверное, он знал, что говорил, потому что в последний год
имел достаточно дел с больницами.
Главврач Зоя Алексеевна Ковалева, бывавшая в свое время у них в доме,
по-женски участливо отнеслась к нему. Он был окружен заботой и вниманием -
отсюда и одноместная палата, которая ныне по рангу вроде и не была ему
положена. Больница отличалась строгим режимом, но у него уже через две
недели наладился свой распорядок. Осень в тот год выдалась без дождей,
теплой, и он подолгу гулял в парке; старые дубы, мирно ронявшие желуди,
действовали на него умиротворяюще. Тем летом как раз вышло новое трехтомное
издание "Опытов" Монтеня в серии "Литературные памятники", и прокурор
подолгу просиживал наедине с книгой где-нибудь в беседке - укромных уголков
в парке было много, и он не переставал удивляться, отыскивая их почти на
каждой прогулке.
Наверное, в больнице прокурор задержался бы не более трех-четырех
недель, если бы главный врач случайно не узнала, что уже готово решение
отобрать у Амирхана Даутовича коттедж на Лахути. Еще одна неожиданная крутая
перемена в жизни могла непредсказуемо повлиять на психику ее больного, и
Ковалева постаралась продержать его в стенах больницы подольше. Зная, что
вопрос с коттеджем решен окончательно, она исподволь готовила его к мысли,
что ему нужна маленькая, уютная квартира, наподобие его палаты, где он будет
чувствовать себя увереннее. Настойчиво внушаемая врачом мысль сделала свое
дело - прокурор вполне искренне стал соглашаться, что ему действительно
нужно отказаться от дома на Лахути, слишком многое напоминало там ему о
Ларисе.
Жалея пациента, щадя его здоровье и психику, а главное - самолюбие,
главврач уговорила Азларханова написать заявление о том, что он добровольно
отказывается от коттеджа, и пообещала, пока он лечится, через горисполком
подыскать ему необходимое жилье; она уже знала, где определили прокурору
однокомнатную квартиру.
Когда он написал заявление-отказ от коттеджа на Лахути, сам по себе
встал вопрос: как же быть с коллекцией керамики? Прокурор вполне резонно
заметил, что отныне собрание жены для него существует только в альбомах и
каталогах, с которыми он не намерен расставаться, а саму коллекцию готов
безвозмездно передать местному краеведческому музею.
Но вот с передачей коллекции музею вышла заминка... Попросили не
указывать в дарственной, которая заверяется юридически у нотариуса,
стоимость коллекции в сто пятьдесят тысяч, иначе музею придется брать на
баланс такую огромную сумму.
Прокурор же заупрямился: ссылаясь на недавнее заключение экспертов,
настаивал на указании именно такой стоимости. Дело на время застопорилось.
Тогда директор музея предложил компромиссное решение: определить стоимость
коллекции местным экспертам-искусствоведам. Вскоре в больницу принесли новое
заключение, где коллекция оценивалась в одну тысячу четырнадцать рублей
шестьдесят две копейки.
Прокурор долго смотрел на заключение, не в силах вымолвить ни слова...
Может быть, ему виделось бюро обкома, загипнотизированное суммой в сто
пятьдесят тысяч, а может, припомнился страшный ночной гость, угадавший
нынешнюю цену с поразительной точностью, хотя и был экспертом совсем иного
рода. Затем, взглянув на главврача, стоявшую рядом с директором музея,
прокурор поставил свою размашистую подпись, означавшую, что он согласен с
такой оценкой.
Как только музей вывез коллекцию в свои запасники, Зоя Алексеевна
объявила пациенту, что вопрос с обменом жилплощади решен и необходимо срочно
переезжать. Сказала, что хлопоты по переезду решили взять на себя его
коллеги, хотя все обстояло совсем иначе. Иргашев доставил на Лахути
милицейский взвод, и молодые ребята за два часа перевезли весь нехитрый
скарб прокурора на квартиру в новом микрорайоне, причем милиционеров крайне
удивила бедность хозяина особняка на Лахути; этот же взвод помогал весной
переезжать полковнику Иргашеву в областной центр, и там уж пришлось
потрудиться!
Чтобы не вызвать у больного подозрений в отношении квартирного обмена,
Зоя Алексеевна продержала его в стенах клиники еще две недели. И эти две
недели упорно добивалась для него путевки в неврологический санаторий
куда-нибудь подальше. Подальше, в центральные, не получилось - он уже не
числился номенклатурным работником; нашлась путевка в местный санаторий
Оби-Гарм, в горах Таджикистана. В том, что прокурору необходимо срочно
сменить обстановку, она была уверена как врач. Гулявшие в городе слухи, что
у прокурора отобрали коттедж и коллекцию, могли вызвать новый рецидив
болезни, и путевка оказалась как нельзя кстати. Переночевав на новой
квартире всего одну ночь, прокурор уехал продолжать лечение в санатории...
2
Так сложилась жизнь, что Азларханов никогда не бывал раньше ни в горах,
ни на море, а тут в один год судьба забросила по весне в Ялту, а поздней
осенью в горы Таджикистана. Ни организовать, ни отменить ни ту, ни другую
поездку он не мог - так распорядилась жизнь: весь последний год он жил в
тисках обстоятельств. "Год потерь, - однажды горестно констатировал он. -
Потерял жену, потерял дом. Потерял сад. Потерял работу, потерял честное
имя... Потерял коллекцию, музей под открытым небом... Потерял здоровье..."
Но жизнь питает человека надеждой, верой... Осень в горах в тот год
выдалась на удивление долгой, теплой. Лес на крутых склонах Гиссарского
хребта еще не обронил листву и стоял, полыхая багряными всплесками кленов.
Сады на горных склонах, виноградники одарили обильным урожаем, оттуда
доносило запах спелых яблок, груш, айвы, хурмы. По вечерам в горах заметно
свежело, и оттого с наступлением темноты за территорией санатория жгли
костры на пионерский манер. Прокурор любил, закутавшись в чапан, просиживать
у огня часы перед отбоем. У костра обычно не вели шумных разговоров, не
веселились, и это вполне устраивало его.
Днем он подолгу гулял в окрестностях санатория, иногда пропускал обед,
но никогда не жалел об этом, сожалел лишь о том, что так запоздало в жизни
общается с природой. Иногда приходила в голову отчаянная мысль бросить
город, прокуратуру, найти в горах посильное дело где-нибудь в заповеднике
или лесничестве и так дожить оставшиеся дни.
Но потери, случившиеся в последний год, были столь велики, что он не
мог не думать о них, как бы ни гнал от себя эти мысли. И оттого однажды на
прогулке он принял решение все же подробно написать о том, что случилось с
ним и его семьей, Прокурору республики. У подножья горы у него уже было
облюбовано место, где он подолгу просиживал с книгой, время и ветры так
обработали горную породу, что получился как бы настоящий письменный стол с
креслом. Целую неделю он провел за этим каменным столом, сотворенным
природой, и исписал своим аккуратным почеркам толстую общую тетрадь;
подробно обо всем, что произошло с ним за последний год, и что он обо всем
этом думает. Не забыл написать и о том, что нашумевшую коллекцию жены
недавно оценили в тысячу рублей и что он ее безвозмездно передал в местный
краеведческий музей. Написал и о "дипломате" со ста тысячами, и о ночном
госте, и его друзьях - полковнике Иргашеве, прокуроре Исмаилове, депутатах
Бекходжаевых. Просил обезопасить жизнь капитана Джураева и заключенного
Азата Худайкулова.
Отправив в Ташкент тетрадь ценной бандеролью, он несколько воспрянул
духом, повеселел. Тогда, накануне Первомая, уступив жестким условиям клана
Бекходжаевых, он посчитал свое решение капитуляцией. И этот поступок тоже
жег ему душу, не давал покоя. Но вот спустя чуть более полугода он нашел в
себе силы, чтобы снова начать борьбу.
Отчаянная исповедь прокурора благополучно дошла из соседней республики
до Ташкента и попала в канцелярию прокурора республики. Более того,
оказалась в руках человека, хорошо знавшего и уважавшего Азларханова, и тот,
начав ее читать, не смог уже остановиться до самого конца. Прочитав
послание, он тут же позвонил в областную прокуратуру. Трубку поднял человек,
некогда помогавший полковнику Иргашеву вскрывать сейф Амирхана Даутовича.
- Я получил очень странное и страшное до неправдоподобия письмо от
прокурора, как бы мне с ним связаться?
Но отвечавший не растерялся:
- Странное? Да каким же должно быть письмо из психушки...
На другом конце провода возникла тягостная пауза.
- Как из психушки?
- Да так, к сожалению, из настоящей психушки. Держали тут его чуть ли
не три месяца в отдельной палате для тяжелобольных, а теперь отправили
подальше, в горы.
И остальная часть телефонного разговора была о превратностях жизни, о
печальной судьбе некогда известного в крае человека...
Начальник канцелярии прокуратуры республики после разговора долго сидел
в растерянности и недоумении. "Какая странная и страшная судьба и как
непредсказуемы обстоятельства - за год сломали и разметали жизнь человека, у
которого, казалось, такие блестящие перспективы", - думал коллега прокурора.
Затем профессиональная привычка и осторожность взяли верх, он понимал, что
самое лучшее не только доверять, но и проверять. Тут же связался с
неврологическим диспансером. К сожалению, сообщение человека из областной
прокуратуры, что Амирхан Даутович после больницы продолжает лечение в горах,
подтвердилось. Он долго раздумывал, как поступить с тетрадью, положил на
время в нижний ящик стола, месяца через два вспомнил, хотел официально сдать
в архив, но ее на месте не оказалось.
А в областном городе человек полковника Иргашева, говоривший с
начальником канцелярии, довольно потирал руки, что так ловко ввернул про
неврологическую больницу и душевное расстройство прокурора. Затем,
возбужденный удачей, он выскочил в коридор и с печалью в голосе поведал
первому же встречному сотруднику, что, мол, сейчас звонили из Ташкента и
намекнули: почему, мол, держите душевнобольных в прокуратуре. И пошла гулять
по прокуратуре новая волна слухов...
3
Вернулся Азларханов из Оби-Гарма домой, на новую квартиру, накануне
Нового года. Уже второй Новый год встречал он без Ларисы: уходящий провел в
реанимационной палате областной больницы, а этот предстояло встретить на
необжитой квартире. Выходило, что у него два события сразу - новоселье и
Новый год, но не было праздника в душе. Вспомнил, как прежде с Ларисой
наряжал в эти дни голубую ель в своем саду на радость окрестной детворе.
"Как там новые, незнакомые хозяева на Лахути, догадаются ли нарядить
ель?" - мелькнула на секунду и пропала мысль - заботы обступали его со всех
сторон. Ведь он даже не разложил вещи толком, с тех пор как перевезли их с
Лахути. На новой квартире пока не было у него привычного и столь
необходимого в быту телефона, может, кто-нибудь справился бы о его здоровье,
поздравил, пожелал ему более удачного года. Не был он знаком и с соседями,
не удалось ему даже включить телевизор - в областях нужна мощная наружная
антенна, а у него не было даже комнатной, все осталось на Лахути, в прежней
жизни. Единственным утешением оказалось для него, что к полуночи он более
или менее удачно расположил свои вещи и квартира обрела жилой вид. Когда
местные куранты отбивали начало 1980 года, он сидел на кухне, за скромно
накрытым столом, и надеялся, что наступающий год будет для него удачнее и
счастливее, чем два последних.
Но не стали более милосердными ни наступающий, ни следующие за ним
годы... К тому времени, как он вернулся из Оби-Гарма, слух о том, что якобы
Ташкент настаивает на его увольнении из областной прокуратуры, давно витал в
ее стенах. Сделали даже попытку заполучить в неврологической больнице бумагу
о том, что Амирхану Даутовичу работа в органах правопорядка противопоказана.
Но Зоя Алексеевна выдержала давление и на подлог не пошла, объяснив ретивому
начальнику отдела кадров, что подобное нервное расстройство может произойти
с каждым, даже не испытавшим того, что довелось вынести прокурору.
В прокуратуре он проработал до лета, - пришлось уйти, слишком уж
нервозная обстановка складывалась вокруг него. Способствовало и то
обстоятельство, что он был прежде прокурором требовательным, и теперь всяк
пытался при случае припомнить ему давние обиды. Может, это случилось еще и
потому, что травля его как бы поощрялась новым руководством, во всяком
случае глаза на это закрывали.
Азларханов устроился на завод. Работа юрисконсульта на небольшом заводе
не была обременительна, но через год у него начались неприятности: к тому
времени он разобрался в технологии производства, сбыте, себестоимости и
плановых затратах на продукцию.
Производство было настолько несложным, бесхитростным - ассортимент
изделий не менялся десятки лет, - что только абсолютно равнодушный человек
не мог вникнуть в суть дела. А вникнув, он даже несколько растерялся: на
новой работе от него требовали одного - отстаивать только интересы
предприятия, а они, по глубокому убеждению прокурора, противоречили
интересам государства и потребителя, а если уж быть до конца откровенным,
зачастую наносили только вред. Это-то и попытался объяснить он своему новому
руководству, доказывая необходимость перестройки дела во благо и
предприятия, и государства, и потребителя. Но его не захотели ни выслушать
серьезно, ни понять, более того, когда за юристом закрывалась дверь, крутили
пальцем у виска: ненормальный, мол, сам себя без премии хочет оставить.
После очередного крупного скандала, когда Азларханов отказался подписывать
акт на списание, ему пришлось уволиться.
Новую работу он искал долго... Мучился, переживал и оттого частенько
наведывался в больницу к Зое Алексеевне. Она же благодаря своим связям
помогла ему найти работу на кирпичном заводе в пригороде. Эта работа
оказалась для него еще более тягостной, чем прежняя, к тем же проблемам и
разногласиям с администрацией завода, что существовали и прежде, добавились
новые...
Больше половины рабочих были из досрочно освобожденных заключенных,
давших согласие оставшийся срок отработать в горячих цехах кирпичного завода
- так называемые вольнопоселенцы. И тут как юрист он видел явные промахи
закона. Чтобы выйти из заключения на вольное поселение, осужденные
соглашались на все, но согласие не подкреплялось ни желанием, ни умением
работать в горячих и опасных цехах. Странное это было социалистическое
предприятие, и он откровенно жалел и рабочих, и администрацию, и самого
себя, ему нередко приходилось подменять то мастера, то технолога, учетчика
или кладовщика - текучка была неимоверной, больше увольнялось, чем
принималось, недостающий персонал пополнялся досрочно освобожденными... Не
проходило недели без каких-либо происшествий или несчастных случаев. Работа
осложнялась еще и тем, что уже на другой день после его появления все знали,
что он бывший областной прокурор; это, мягко говоря, не вызывало симпатий у
издерганных, озлобленных людей.
И Зоя Алексеевна с новой энергией принялась искать ему работу, но
повсюду встречала то вежливый, то холодный отказ, хотя знала, что опытные
юристы нужны были всюду.
- Стена, заговор какой-то против человека, - говорила она в отчаянии.
Однажды он вернулся с работы поздно вечером - вышла из строя обжиговая
печь, и вся администрация принимала участие в ремонте. Рабочих не
интересовал ни заработок, ни производительность, ни качество, им лишь бы
день прошел, им среднее все равно выведут, и пусть за все голова у
начальства болит, им даже лучше, если завод не работал. Задержался он и на
остановке, более часа прождал автобус, хотя висел график движения и
объявленный интервал не превышал десяти минут. Поведай ему кто в его
бытность прокурором, что автобусы ходят с часовым перерывом, что есть
предприятия, подобные кирпичному заводу, он бы наверняка сказал: сгущают
краски, обобщают частные, не типичные случаи.
И к той горестной вине, что признал он за собой в апрельскую ночь,
после ухода ночного посланника Бекходжаевых, он без жалости к себе прибавлял
и горе-завод, и автобус, который люди дожидаются часами. Ведь все это должно
было находиться под контролем прокуратуры; это он, прокурор, должен был
отстаивать интересы граждан, вынужденных пользоваться подобными маршрутами и
работать на таких дышащих на ладан предприятиях.
Наверное, на кирпичном заводе у него впервые и зародилась мысль
продолжить теоретическую работу в области права, но уже не для докторской,
как рассчитывал когда-то. Нет, не волновала его теперь ни докторская, ни
какая другая ученая степень; но как человек, как гражданин он не имел права
не обобщить опыт последних трех лет жизни.
В почтовом ящике вместе с газетой лежало письмо. Писем он ни от кого не
ждал, потому удивился. Обратного адреса на конверте не было...
На миг ему подумалось - может, Бекходжаевы еще чем-нибудь решили
порадовать, но он ошибся. Письмо оказалось от доброжелателя, от анонимного
доброжелателя. Это обрадовало и огорчило его одновременно. Если даже добро
люди пытаются делать тайно, это еще раз говорило о неблагополучии
нравственной атмосферы вокруг. В письме лежала вырезка из газеты и краткая
записка, отпечатанная на машинке. Он сразу узнал пишущую машинку из
прокуратуры - сам часто печатал на ней и видел сейчас четкий дефект,
свойственный только ее шрифту: у буквы "ф" не хватало одного кругляша. В
записке говорилось, что отправитель письма знает о трудном положении
прокурора; ему вряд ли найти в области подходящую работу, недоброжелатели
широко распространили слух о его нервном заболевании - оттого-то ему везде и
отказывают.
Доброжелатель предлагал обратить внимание на объявление в газете,
вырезку из которой прилагал. Более того, автор письма сообщал, что он туда
уже рекомендован и там его ждут. Объявление в газете гласило: "Консервному
заводу срочно требуется опытный юрисконсульт. Оплата по штатному расписанию.
Предоставляется жилплощадь в ведомственном доме".
Он долго мял в руках письмо и понимал, как оно оказалось кстати: после
двух инфарктов и тяжелейшей пневмонии работать в горячих цехах среди пыли и
озлобленных людей у него уже не было сил. Иногда среди дня ему казалось, что
он сейчас упадет или на узкоколейку, или на вагонетки с горячими кирпичами и
уже больше никогда не поднимется. Пробегая трижды на дню по территории
склада готовой продукции, он каждый раз думал: вот сейчас этот криво-косо
уложенный штабель кирпича рухнет на него, и это будет конец. Но, как ни
странно, не испытывал страха, хотя знал, что такие происшествия не редкость,
и все списывалось - несчастный случай на производстве. Да и попробуй
отыскать виновника, когда над территорией склада целый день не опадает
пыльный туман, а от лязга и скрежета старых вагонеток не слышно ничего уже в
двух шагах, и народ тут тертый, найдет время и место поудачнее, чтобы
свалить на голову что-нибудь потяжелее, если задумает.
Да и был ли смысл, ради чего стоило держаться за такую работу? Тому,
что он попал сюда, могли радоваться только Бекходжаевы.
Утром из заводоуправления Азларханов позвонил в соседнюю область. По
тону разговора сразу уловил, что о нем кто-то ходатайствовал и там его
действительно ждали. Не возникло проблем и с переездом: машина с консервного
завода через день доставит сюда на областную базу свою продукцию и может
перевезти вещи прокурора хоть в один прием, хоть в два, как будет удобно ему
самому, пусть только назовет день. На том и порешили.
Амирхан Даутович поспешил подать заявление, и уже через день получил
расчет, в понедельник он ждал машину с консервного завода.
В воскресенье, упаковав книги и сложив свои нехитрые пожитки, он поехал
на кладбище попрощаться с Ларисой.
Ему нравился памятник из темно-зеленого с красными прожилками гранита,
сделанный братьями Григорянами. Как и обещали, постарались они от души.
Памятник меньше всего напоминал кладбищенское надгробие, он вполне мог быть
представлен на любой художественной выставке - чувствовалась твердая рука и
вкус настоящих скульпторов. Хороша была и отлитая по их эскизам бронзовая
ограда. На кладбищенской земле деревья растут быстро, и сейчас вокруг могилы
тополя и дубы заметно поднялись, а кусты роз так щедро разрослись, что
скрывали соседние ограды.
Прокурор бывал здесь часто, почти каждое воскресенье, потому могила
была ухожена. Сегодня он пробыл здесь дольше обычного и спустился с
кладбищенского холма, когда начало смеркаться.
Возвращаясь, он решил заглянуть на Лахути, попрощаться с домом, где они
вырастили сад, прожили столько лет с Ларисой и где были так счастливы. Все
это время, послушный совету Зои Алексеевны, он избегал не только разговоров,
даже мыслей о своем бывшем доме.
Кто живет или жил там в эти трудные для него времена?
Свернув на Лахути, он не увидел привычной высокой стены живой изгороди.
И это так ошеломило прокурора, что он невольно замедлил шаг. Кусты ограды,
так радовавшие их, были безжалостно выкорчеваны, а двор со всех сторон
окружала мощная бетонная ограда из плит перекрытия, поставленных
вертикально: прямо-таки железобетонная крепость возникла перед прокурором.
"Видно, большой начальник живет, раз целую пятиэтажку оставил без
панелей перекрытия", - подумал он, подходя к дому.
Бывший хозяин долго ходил вокруг коттеджа, ему хотелось заглянуть во
двор, но это оказалось не просто. Прежней зеленой калитки, обычно не
запертой, теперь не было, ее заменили мощные железные глухие ворота,
выкрашенные в зловещий черный цвет. Все крепко, надежно, на века, нигде ни
щелочки - ни в заборе, ни в воротах.
У соседнего дома в переулке стояла пустая железная бочка, и Азларханов,
оглянувшись по сторонам - не видит ли кто, - подкатил ее к бетонной ограде.
Освещение во дворе, видно, не убрали, и сейчас кое-где на дорожках уже
горели огни. Двор свой он не узнал: от того задуманного Ларисой двора, не
осталось и следа. Да и зачем он был нужен новому, наверное, с крепкой
хваткой, хозяину? Не осталось ни одного карликового деревца, с такими
трудами собранных отовсюду и так долго приживавшихся. Не было и бассейна,
выложенного голубым кафелем, исчезли и английские лужайки. Спилили могучий
дуб в углу двора, в тени которого по весне расцветали крокусы, ни одного
редкого, экзотического дерева, которыми так гордилась жена. Сказать, что
двор пришел в упадок, зачах, он не мог; здесь царил новый порядок: грядки,
грядки, грядки - и ни одного бесполезного цветка.
Дом сиял огнями, из распахнутых настежь окон слышалась музыка.
"Наверное, смотрят телевизор... - Прокурор напоследок окинул взглядом
безлюдный двор. - Надо будет спросить, кто же это оградился от мира таким
железобетонным забором."
Но в этот момент щелкнул выключатель на открытой веранде, и в свете
огней он увидел знакомую фигуру в полосатой пижамной паре. Прокурор поначалу
подумал, что обознался, но тучный человек властно крикнул кому-то в доме,
чтобы выносили самовар, и последние сомнения развеялись. Да, он не ошибся, -
в его доме жил и здравствовал полковник Иргашев...
4
...Да, тяжелый и долгий разговор мог бы состояться, повстречайся он в
тот вечер в "Лидо" со своими бывшими коллегами.
Вряд ли прокурор собирался кому-нибудь жаловаться на свою судьбу, а
ведь рассказ о себе, о Ларисе иначе и выглядеть не мог и ничего, кроме
жалости и сострадания, не вызвал бы. Поверженные, побежденные редко вызывают
другие чувства, такова уж человеческая психология - он знал это, поэтому и
не хотел встречаться ни с кем из бывших знакомых. Прав оказался ночной
гость, когда сказал, что нынче время Бекходжаевых и все его попытки добиться
справедливости заранее обречены на провал. На справедливость он мог
рассчитывать только при изменении общей обстановки в стране, когда само
время больше не сможет терпеть Бекходжаевых и насаждаемых ими порядков и
нравов.
Совершая каждодневные вечерние прогулки по улице Буденного, он больше
не заходил ни в один из ресторанов - не хотел ни с кем встречаться, даже
случайно.
Неожиданная ревизия собственной жизни как бы укрепила его дух,
утвердила еще раз в мысли, что работа его над юридическим исследованием
необходима, нужна людям.
И он понимал, что должен спешить, спешить из-за здоровья - все чаще и
чаще сердце давало о себе знать. Была еще одна причина, почему он торопился.
Чувствовал он - особенно после того, как оставил пост областного прокурора и
жил жизнью большинства людей, разделяя с ними тревоги и заботы, - что в
стране на первый план неожиданно выдвинулись люди, подобные Бекходжаевым.
Правда, в газетах и по телевидению еще продолжали восхищаться "бегом на
месте" под бурные аплодисменты, и Бекходжаевы еще крепко сидели в своих
креслах, но недовольство все растущей социальной несправедливостью уже
витало в воздухе, и он не мог этого не замечать. Да и как не заметишь день и
ночь переполненные рестораны городка, пьяные оргии, картежную игру
по-крупному и все растущую вольность нравов - словно пир во время чумы.
И если при всем желании Азларханов не мог укоротить сроки царствования
Бекходжаевых, то к новому, грядущему времени хотел прийти не с пустыми
руками - он понимал, что придется перестраивать многое.
Прошла неделя, вторая, и он, поглощенный работой, постепенно забыл о
музыке давних юношеских времен, заставившей его в воспоминаниях заново
прожить жизнь, забыл и о посещении ресторанчика "Лидо", где незнакомцы так
учтиво раскланялись с ним, - хотя ежевечерние прогулки по улице Буденного
продолжались.
Но пришел день, и его размеренная жизнь нарушилась...
Как-то вечером, когда прокурор вернулся с прогулки, у двери раздался
звонок. Время было позднее, гостей он не ждал, - в этом городе почти ни с
кем не общался, - поэтому ночной звонок удивил. Все же дверь он открыл. В
полутьме на лестничной площадке стояли двое, он сразу их узнал - из тех, что
раскланялись с ним недавно, за соседним столиком в "Лидо".
- Добрый вечер, Амирхан Даутович, - приветствовал один из них хозяина
дома, другой - просто кивнул головой. - Проезжали мимо, видим свет горит,
решили зайти проведать, не возражаете?
Теперь, лицом к лицу увидев этих мужчин - каждому едва ли было за
сорок, - он убедился еще раз, что он их не знает. Нельзя сказать, чтобы
бывший прокурор обрадовался ночным визитерам, но и не испугался. Терять ему
в этой жизни больше было нечего, все дорогое уже потеряно или отнято.
Поэтому он шире распахнул хлипкую дверь своей квартиры и пригласил нежданных
гостей в дом.
Те прошли в комнату, представились. Повыше ростом, голубоглазый,
уверенный, назвался Артуром Александровичем Шубариным, а другой - чернявый,
вертлявый - Икрамом Махмудовичем Файзиевым. Прокурор предложил сесть, но
гости усаживаться не спешили. Оглядев более чем скромную обстановку в
комнате, Артур Александрович с нотками сочувствия в голосе спросил:
- Что ж так бедно живете, прокурор?.. - Видимо, вопрос был приглашением
к разговору, но Азларханов промолчал. - Не жалеете, что отказались от
компенсации в сто тысяч?
Наверное, гость ожидал, что хозяин дома удивится неожиданному вопросу,
но прокурора уже ничего не удивляло после того, что произошло с ним, поэтому
он ответил бесстрастно:
- Нет, не жалею... - Усмехнувшись, в свою очередь, спросил: - И много
вы знаете таких подробностей из моей жизни?
Гость оживился, довольный тем, что сумел заинтересовать хозяина.
- Думаю, что много. Пожалуй, ничью биографию я не изучал так
досконально - ни в школе, ни в институте, как вашу...
- За что же мне выпала такая высокая честь? - поинтересовался
Азларханов, еще раз предложив гостям располагаться - разговор начинал
вызывать у него интерес. Визитеры заняли один кресло, другой - стул. Нить
разговора взял в руки Шубарин.
- Не спешите, все узнаете в свое время. Одно могу сказать, прокурор -
не возражаете, если я буду вас так называть? - изучал я вашу биографию по
личной инициативе и, не скрою... с симпатией. Смею надеяться, что мы с вами
будем друзьями, по крайней мере нам этого очень хочется.
Прокурор не понимал, куда клонит гость, но то, что его сразу попытались
расположить к себе, настораживало. Ему уже ясно стало, что никакие это не
бывшие его коллеги и не работники партийного или советского аппарата, за
кого он ошибочно принял их тогда в "Лидо". Но кто они на самом деле, он и
предположить не мог.
Шубарин, видимо, желая быстрее перейти к делу, выложил еще один козырь:
- Мы даже знаем, кто убил вашу жену... Известно нам и то, что Анвар
Бекходжаев с прошлого года работает прокурором в районе, где некогда
совершил преступление. Ну, а чтобы вы не сомневались, что мы знаем о вас не
понаслышке, мой друг зачитает сведения, что нам удалось собрать о вашей
персоне. Пожалуйста, Икрам.
Чернявый подвижный Файзиев, все время зыркавший глазами по сторонам,
явно отрепетированным демонстративным жестом открыл кожаную папку и достал
бумаги.
- Итак... Азларханов Амирхан Даутович, родился в 1933 году, в Сибири.
Воспитывался в детском доме, родители, юристы, были репрессированы в 1937
году. Служил четыре года в военно-морском флоте на Тихом океане. Закончил в
родном городе университет с отличием и аспирантуру в Москве. Был женат. Жена
- Лариса Павловна Турганова, искусствовед, собрала частную коллекцию
восточной керамики, которая неоднократно выставлялась за рубежом...
Прокурор жестом остановил чернявого - читать тому еще предстояло много,
и он не сомневался, что знают о нем все или почти все.
- Зачем вам это? - спросил он устало. - Вряд ли я нынче представляю для
кого-то интерес, даже шантажировать меня нет смысла...
Шубарин нетерпеливо перебил хозяина:
- Мы не шантажисты. И, пожалуй, вы правы, что едва ли для кого-то
представляете нынче интерес. Время такое, интерес, внимание только к тем,
кто на коне, то есть в кресле. Однако хотелось бы, чтобы вы не принимали нас
и за филантропов, у нас совсем другие цели, но они не могут принести вам
худого, наоборот, изменят вашу жизнь в лучшую сторону. А то, что нам
пришлось так тщательно изучить вашу биографию, этого требовали
обстоятельства, вы потом это поймете и, надеюсь, не будете в претензии.
Слишком многое мы собираемся вам вверить, потому и не хотели бы подвергать
себя неоправданному риску.
- Нельзя ли яснее? - перебил незваного гостя прокурор.
- Нет, яснее пока нельзя. Только в общих чертах, яснее и подробнее,
когда получим ваше принципиальное согласие на сотрудничество.
- Что же вам от меня нужно?
- Не гоните лошадей, прокурор, дело серьезное. Я представляю местную
промышленность и нам позарез нужен юрисконсульт, если уж вы так настаиваете
на краткости.
- Юрисконсульт? - удивился бывший прокурор. - Да нашего брата сейчас
развелось хоть пруд пруди, разве это проблема?
- Не скажите. Проблема, да еще какая, - гость тяжело вздохнул,
удивляясь непонятливости бывшего прокурора, и пояснил: - Нам ведь не всякий
юрист подойдет, нужен человек с большим опытом - юридическим и жизненным.
Больше того - изощренный в законах, знающий и понимающий их противоречия. И
притом не робкий, привыкший к коридорам власти, знающий дорогу в Москву, - и
туда простираются наши интересы. Лучше всего немолодой, внушающий доверие и
уважение, образованный и эрудированный. В общем, нужен человек с умом и
характером. Вот почему мы собирали столь подробное досье на вас, прокурор...
Признаюсь, доля риска, и немалая, свяжись мы с вами, имеется. Но в случае
удачи, если мы найдем пути к сотрудничеству, - выигрыш для нас несомненен:
ваш юридический опыт, ваши связи сослужили бы нам неоценимую пользу.
- И что же все-таки толкнуло вас на риск? - спросил прокурор, все еще
не понимая, чего хотят от него ночные гости.
Видимо, гость ожидал этот вопрос, поэтому ответил не задумываясь:
- Логика, уважаемый прокурор, логика... и обстоятельства вашей жизни. -
Гость выразительно повел взглядом вокруг.
- Не понимаю вашей логики, нельзя ли конкретнее.
- Что ж, можно и подробнее, если уж так настаиваете. Я даже рад: вы,
кажется, не утратили прокурорской хватки. А логика такая, хотя и придется
кое в чем повториться. Нам кажется, государство никогда не ценило и теперь
уже вряд ли когда оценит вашу верность идее или долгу, затрудняюсь, как это
точнее назвать. Не оценили в свое время ваших родителей, скажем так. Они
сгинули без следа, сами вы росли сиротой. Вашу жену убили, вас лишили дома,
работы, честного имени, здоровья... Убийца и его покровители не только на
свободе, но и процветают на тепленьких постах. Так что у вас должны уже
сложиться свои взгляды на отношения личности с государством. В то же время
то, что вы не взяли сто тысяч у Бекходжаевых, вызывает уважение...
Прокурор, выслушав эту откровенно циничную тираду, опешил, мелькнула
даже мысль показать гостям на дверь. Но какое-то внутреннее чувство удержало
его от этого поступка. Кто знает, может, жизнь предоставляет ему редкий,
последний шанс послужить правосудию, и хоть запоздало, но искупить, пусть
частично, свою вину перед обществом? Вину эту он, как прокурор, с себя не
снимал. А выгнать непрошеных гостей он всегда успеет, не в этом геройство.
Ему кстати или некстати припомнился один толковый хозяйственник,
поднявший разваленное предприятие, не вылезавшее из долгов лет десять.
Привлекался он за то, что без документации, без государственных строительных
организаций возвел ремонтную базу и утепленные гаражи для своего
автохозяйства. Нарушение с точки зрения закона было налицо, хотя корыстных
целей он не преследовал. Так этот хозяйственник сказал ему однажды с
горечью:
- У нас никогда не судили за несделанное, судят постоянно за сделанное.
Так и в данном случае: легче всего и, видимо, безопаснее было бы, пылая
праведным гневом, указать пришельцам на дверь, и это был бы искренний
поступок; но разумнее выходило сдержаться, ждать, слушать, вникнуть в суть -
ведь он даже не знал еще подоплеки дела, в котором ему отводилась роль, и
немалая, судя по откровению ночного визитера. А что касается логики гостя,
которую тот считал неотразимой, единственно верно рассчитанной, бьющей в
десятку, в сердце, так был ли смысл ее оспаривать - все равно каждый из них
останется при своем мнении, в таком возрасте им обоим поздно менять
убеждения. Разве понял бы ночной гость, что для него Бекходжаевы, Иргашевы
никак не олицетворяли ни советскую власть, ни партию, ни государство, как не
олицетворяли эти понятия и те, что сгубили его родителей. Беда его родителей
была одной из составляющих общей беды, и сейчас, на новом витке истории,
случившееся с ним также нельзя было считать только личной трагедией, это
тоже было одно из проявлений общей беды - и только так он понимал события,
происходящие вокруг. Было ясно - его втягивали в какое-то крупномасштабное
предприятие, и дело это скорее всего напоминало айсберг: верхняя, надводная,
часть имела легальный статус, а основная, подводная, была темна, как
океанские глубины, и она-то требовала определенного юридического прикрытия.
Не исключено, что этот Шубарин является представителем новой волны
советских миллионеров, ворочавших "теневой" экономикой, о существовании
которой проницательные люди не только догадывались, но и ощущали ее
присутствие повсюду. И идти добровольно в объятия такого синдиката, где
царят жестокие законы, было небезопасно. Уж об этом он знал. Но пришла и
другая мысль: "С юности я поклялся посвятить жизнь борьбе за справедливость
и оказался вдруг не нужен закону и правопорядку. Так, может, ценой такого
риска я послужу в последний раз тому, чему и собирался отдать жизнь?"
Эта неожиданная мысль как-то сразу сняла начинавшее подниматься
раздражение. Внутренне он был готов рискнуть, поэтому стал слушать ночного
гостя внимательнее, боясь пропустить хоть слово. Да, похоже, жизнь звала еще
раз послужить правосудию, и отступать, по его понятиям, не следовало.
Он даже задал Шубарину вопрос, в котором как бы крылось не то его
согласие, не то сомнение:
- Вот вы сказали - поездки в Москву... коридоры власти. Вы считаете,
что такие нагрузки мне по силам? Я перенес два инфаркта и тяжелейшую
пневмонию, которая до сих пор дает себя знать. Не переоцениваете ли вы мои
способности?
Гость вдруг так искренне и весело рассмеялся, словно сбросил с себя
какую-то тяжесть.
- Как вы нас до сих пор еще не выставили за дверь, если считаете, что
пришли два нахала и пытаются все свои заботы спихнуть на вас? Не волнуйтесь,
мы прекрасно осведомлены о вашем здоровье и, уверяю вас, будем всячески
оберегать его. Что касается вашей работы, она будет носить официальный
характер, и вам никогда и нигде ничего отстаивать ценой здоровья не
придется. Все, что внешне будет напоминать защиту интересов разных сторон,
скажем, бурные прения, вас не должно волновать. Куда бы вы ни пришли, все
или почти все будет предрешено заранее, и это уже не ваши заботы. Ваша
работа будет заключаться совсем в другом. Не знаю, понравится ли сравнение,
но вы будете, скажем так, послом по особо важным поручениям и юридическим
советником. Но сегодня, я думаю, о подробностях работы мы говорить не будем,
важно ваше принципиальное согласие. А что касается поездок в Москву или
другие города, они, конечно, будут. Но опять же, вряд ли у вас возникнут там
какие-то проблемы... Не придется даже нести свой чемодан, вас всюду будут
сопровождать наши люди. Однако, я полагаю, на сегодня деловых разговоров
хватит, и нам следовало бы обмыть наш союз, не так ли?
Прокурор впервые за вечер растерялся.
- У меня только чай, да и то азербайджанский, второго сорта.
Но тут в разговор вступил чернявый - наверное, остальное было по его
части:
- Не волнуйтесь, прокурор, мы предусмотрели и это. Знали о вашем
спартанском быте и ваших возможностях... - Он распахнул окно, выходящее во
двор, и подал какой-то знак.
Прошло несколько минут, и раздался осторожный звонок. В прихожей
появился официант, тот самый, из "Лидо", где единственный раз ужинал
прокурор. В руках он держал две тяжелые корзины, накрытые не то скатертью,
не то салфетками. Ловкий Икрам тут же перехватил у него одну из корзин.
Официант сдержанно поздоровался с хозяином и прошел в комнату - видимо,
такое выездное обслуживание было ему не в диковинку. Вдвоем с Икрамом они
ловко выдвинули стол на середину комнаты, и официант, достав из корзины туго
накрахмаленную скатерть, быстро уставил ее тарелками, бокалами и прочим,
привезенным из ресторана. Затем, попросив у хозяина дома разрешения
воспользоваться газовой плитой, подхватил корзины и скрылся на кухне.
Прокурор чуть ли не больше, чем своим неожиданным гостям, подивился
расторопности молчаливого официанта и ночной скатерти-самобранке.
Через несколько минут из кухни поплыли аппетитные запахи. Пока на
сковороде что-то шкворчало, подогревалось, официант бесшумно ставил на стол
закуски, зелень, "Боржоми", который Азларханов в последний раз пил лет пять
назад в обкомовском буфете.
Шубарин, не обращавший внимания на суету официанта у стола, долго стоял
у фотографии Ларисы Павловны, висевшей на стене.
- Красивая была женщина. Талантливая. У меня есть ее альбомы.
Наблюдая за ночным гостем, прокурор почувствовал: Артур Александрович
ждал от него вопросов; он не стал торопить события, и тут его выручил
официант, внесший на большом лягане жареных перепелок с грибами; внимание
всех переключилось на роскошное блюдо, украшенное зеленью и помидорами.
Официант, поставив ляган посередине, поправил кое-что на столе, словно
художник, добавляющий штрихи на готовой картине, затем вопросительно глянул
на Шубарина. Тот, видимо, мысленно еще продолжавший разговор с прокурором,
машинально ответил:
- Спасибо, Адик. Можешь идти, Ашот отвезет тебя домой.
Официант попрощался, пожелав приятного застолья, и тут же удалился.
Такого вышколенного официанта прокурор видел впервые.
- Ну что ж, прошу за стол, - пригласил Артур Александрович, едва за
расторопным Адиком захлопнулась дверь. Чувствовалось, что в любых ситуациях
он привык быть хозяином положения.
Икрам разлил предусмотрительно открытый официантом коньяк, несмотря на
возражения прокурора, налил и ему.
- За взаимопонимание и успех, - таков был первый тост ночного гостя, и
хозяин дома пригубил рюмку вместе со всеми; гости не настаивали на том,
чтобы он выпил. Правда, прокурор с большим удовольствием выпил бокал темного
чешского пива "Дипломат", похвалил.
Чернявый среагировал сразу:
- Нет проблем, завезу как-нибудь пару коробок "Хольстена", в жаркий
день нет напитка лучше.
Сидели долго, но ни о работе, ни о каких-то проблемах больше не
говорили; хотя Икрам дважды пытался получить консультацию по каким-то
конкретным делам, Артур Александрович мягко, но настойчиво уводил разговор в
сторону.
Бывал Шубарин, оказывается, и за границей, в том числе в Японии, и они
обменялись с прокурором своими впечатлениями о тамошней жизни и порядках.
Расстались далеко за полночь, уговорившись встретиться на другой день
за обедом в "Лидо".
После ухода гостей прокурор еще долго размышлял о необычном визите, о
своей жизни, в которой с завтрашнего дня, похоже, начинается новый этап.
Вновь и вновь он возвращался памятью к сказанному Артуром Александровичем и
к редким репликам Икрама.
Что крылось, например, за фразой: "Мы отдаем себе отчет в том, что идем
на большой риск, посвящая вас в свои дела"?
Одно было ясно: дело, в которое он вступит завтра, или, точнее, уже
вступил с этой полуночи, - крупномасштабное, солидное, оттого они и шли на
риск. И прокурор понимал, что какое-то время, пока он не выдержит изощренной
проверки или чем-то особенным не привяжут его к делу, за ним будет глаз да
глаз, ведь он, как юрисконсульт, будет знать гораздо больше, чем кто-либо.
Ясно, что хозяин не из тех, кто любит посвящать лишних людей в свои дела, а
вот с юристом, хочешь не хочешь, придется консультироваться. Но какую бы
опасность, риск он ни предвидел, ни предчувствовал, ему хватило мужества не
отказаться - обстоятельства сложились так, что жизнь еще раз решила устроить
ему проверку - и как юристу, и как гражданину.
Шубарин ничего не сказал ему о требованиях на будущей работе, но
прокурор знал: они вряд ли будут отличаться от тех, что предъявляются на
теперешнем заводе, да и повсюду, где ему пришлось работать юрисконсультом.
Парадокс заключался в том, что и дельцы подпольных трестов, и директора
официальных предприятий требовали одного - соблюдать интересы своей фирмы,
даже если они шли вразрез с государственными и народными, хотя, если быть
объективным, подпольная экономика учитывает интересы потребителя и никогда
не работает ради пресловутого плана - на склад-свалку.
Дойдя в своих рассуждениях до такой горькой истины, прокурор успокоился
и отправился спать - назавтра ему тоже предстоял нелегкий день...
5
В назначенное время прокурор появился в ресторане "Лидо". У входа его
встретил вчерашний официант и проводил к тому самому столику, за которым он
уже однажды ужинал. Шубарин появился неожиданно, откуда-то из-за спины,
наверное, он вошел в другую дверь, что вела прямо из ресторанного зала в
гостиницу. Выглядел собранным, подтянутым, наверное, он был из тех, кто
никогда не дает себе расслабиться. Зал уже почти заполнился, и прокурор
видел, как многие тянутся взглядом к их столу, желая поздороваться или хотя
бы попасть на глаза его сотрапезнику, но тот словно ничего не замечал
вокруг, все внимание его было отдано собеседнику за столом.
- Ну как, не переменили вчерашнее решение? А то вольному воля, я
предпочитаю в делах добровольные начала, - сказал он, разливая "Боржоми" в
бокалы, - он по своей привычке сразу захватывал инициативу.
- Нет, не передумал, - раздумчиво ответил Азларханов, - Старость не за
горами, и, как вы правильно заметили, я оказался к ней не готов. Однако я
задам вам встречный, возможно, несколько меркантильный вопрос - будет ли у
меня возможность скопить на маленький уютный домик в Крыму, скажем, в Ялте?
Это то самое место, что рекомендуют мне врачи.
- Не только на маленький, но и на самый что ни есть роскошный, какими
владеют в Крыму некоторые отставные генералы, - заверил Шубарин. - Я тоже
люблю Крым, Ялту и рад помочь вам, чтобы было куда пойти в гости по старой
дружбе. А может быть, я и сам куплю что-нибудь по соседству, - наверное,
наступит день, когда и мне наскучат дела. Все зависит от вас, повторюсь еще
раз: ваш опыт, знания, прежние связи нам необходимы позарез. Но давайте
спокойно пообедаем, а разговор наш о делах перенесем наверх, ко мне в номер.
Когда они поднялись из-за стола, прокурор осторожно подсказал:
- Обратите, пожалуйста, внимание на того молодого человека в красной
рубашке, что сидит недалеко через проход. Мне кажется, он слишком тщательно
выбирал место, чтобы лучше просматривался наш столик, и все время не сводит
с вас глаз.
Артур Александрович, не поворачивая головы в ту сторону, куда кивком
указал прокурор, улыбнувшись, ответил:
- Я не ошибся в вас, прокурор! Есть еще порох в пороховницах, не
утратили хватки. Вы правы, он не сводит с меня глаз и место выбрал с умом,
но он так и должен поступать, потому что это мой телохранитель.
Видя, что своим сообщением явно огорошил сдержанного, владеющего собой
Азларханова, будущий шеф рассмеялся:
- Да, да, телохранитель, не удивляйтесь. У вас тоже будет свой,
впрочем, он уже есть, подыскали подходящего человека, прибудет недели через
две-три. Ну, а с Ашотом, я надеюсь, вы подружитесь, надежный парень, не
подведет.
Поднялись на третий этаж, номер располагался в конце коридора. Еще
когда входили, прокурор обратил внимание на тяжелую дубовую дверь и два
финских замка особой секретности - такие замки были врезаны некогда у него в
кабинете областной прокуратуры.
Двухкомнатный "люкс", на первый взгляд, ничем особо не отличался:
маленькая спальня, в которой едва умещался спальный гарнитур, и небольшой
зал, наверное, служивший хозяину кабинетом и приемной. Бесшумно работал
кондиционер, и оттого в комнатах стояла приятная прохлада. Чувствовалось,
что здесь живут давно, уют больше походил на домашний, чем на гостиничный.
Оглядевшись, прокурор увидел в углу большой японский телевизор "Шарп",
а рядом, на специальной подставке, плоскую серебристую деку, похожую на
магнитофон, но понял, что это видеоприставка.
Хозяин номера, поймав взгляд прокурора, подтвердил:
- Да, домашнее кино. Интересные есть фильмы, "Крестный отец" Копполы,
например. Жаль, времени не хватает смотреть, впрочем, у вас со временем
будет лучше. Так что при желании можете смотреть здесь или систему поднимут
к вам в номер.
Прокурор вопросительно глянул на хозяина "люкса".
- Да, да, к вам в номер, я не оговорился, просто забежал немного
вперед, к слову пришлось. Мы решили, что ваше жилье не подходит ни вам, ни
нам. Прежде всего, оно не подходит вам - далековато для ваших каждодневных
пеших прогулок, да и потом, что это за квартира, не по вашим заслугам.
Поскольку однокомнатные здесь дефицит, как и в любом другом городе, мы
подыскали вам обмен на двухкомнатную, недалеко от гостиницы, в соседнем
квартале. Я был там и уверен, она вам должна понравиться. Не скажу, чтобы
квартира особо нуждалась в ремонте, но решили все же обновить ее, тем более
в этом городе есть настоящие мастера. Через два часа мы закончим с вами
кое-какие дела, а затем вы с Икрамом поедете и посмотрите новое жилье. Там
вас будут ждать - на месте все и обговорите. Месяца два вы будете мне нужны
ежедневно: накопилось много дел, по которым хочу получить у вас консультацию
или обсудить, как законнее поступить. Вашу квартиру в Черемушках надо срочно
освободить, а на новой будет пока идти ремонт. Поэтому на четвертом этаже,
надо мной, вам зарезервирован точно такой же номер, и вы сегодня или завтра
должны переехать в гостиницу.
Слушая четкие распоряжения нового шефа, прокурор невольно усмехнулся.
Шубарин тут же среагировал, вопросительно подняв бровь:
- Я что-нибудь не так говорю?
- Ремонт, "люкс" на четвертом этаже... Вы слишком оптимистичны насчет
моих финансовых возможностей, Артур Александрович.
Тут уж рассмеялся хозяин "люкса":
- С вами не соскучишься, прокурор. Знаем ваши возможности, знаем. Мы
ведь не прежнее ваше руководство: приглашая человека, ожидая от него отдачи,
думаем прежде всего о нем. Какова забота, такова и работа - это наш девиз.
Потому и идут к нам охотно, хотя и элемент риска не скрываем...
Он выдвинул незапертый ящик письменного стола и, не гл...
