Рауль Мир-Хайдаров. Пешие прогулки
страница №2
...ливость, - он понял, что одногожелания, даже самого страстного, искреннего, ой как мало. И только тогда он
по-настоящему осознал, почему некоторые преподаватели выделяли Гирея, ценили
в нем эрудицию, кругозор, интеллект. А ведь еще совсем недавно Амирхану
казалось: чтобы стать хорошим юристом, путь один - учись на пятерки, у кого
красный диплом, тот и лучший юрист. Тогда, в акмолинской степи, не отметая и
не принижая значения диплома с отличием, он понял, что должен воспитать в
себе личность, душевный потенциал которой, подкрепленный знанием закона,
даст ему моральное право быть судьею другим.
...Прокурор, вернувшийся с прогулки раньше обычного, правильно
рассчитал, что в эту ночь ему действительно не заснуть. Уже затихли улицы,
угомонились все собаки в микрорайоне, и ночная свежесть, прибив вездесущую
пыль, пала на город. Во всем жилом массиве ни в одном окне не горел свет,
только в квартире у него попеременно светилось то одно окно, то другое,
словно там искали что-то важное и никак не могли найти.
Азларханов ходил из кухни в комнату, которая служила ему и спальней, и
кабинетом, присаживался на постель, но желания прилечь не было. Он подходил
к одному, к другому окну, вглядывался в безлюдный ночной двор, замечая даже
при слабом лунном свете его неустроенность, запущенность, неубранную помойку
и свалку, возле которых копошились кошки и собаки. Глядя на это запустение,
можно было подумать, что в домах вокруг обитали временные жильцы, и даже не
жильцы, а транзитные пассажиры, готовые вот-вот похватать чемоданы и сняться
с места, хотя это было совсем не так - никто никуда сниматься не собирался,
и прокурор знал это. Отчего такое равнодушие кругом? Ведь даже если квартира
казенная, то все равно это твой дом, где проходят твои дни, растут твои
дети. И может быть, другого дома у тебя не будет, дом твой здесь - на втором
или третьем этаже, и это твой двор, который иначе, чем поганым, не назовешь.
Так оглянись, если уж не в радости, так в гневе на дом свой, так ли
полагается жить человеку в собственном доме, на своей земле в
одной-разъединственной жизни, отпущенной судьбой? Об этом он размышлял не
раз, но нынче мысль, скользнув поверхностно, не задержалась на сегодняшнем,
думалось о другом. Впервые за долгое время он мысленно вернулся в далекие
студенческие годы, в первые годы своей стремительной карьеры, шаг за шагом
вспоминая давние дни, и многое оживало в памяти - в красках, с шумами,
запахами.
Да, в крошечной холостяцкой квартирке на третьем этаже, где всю ночь
горел свет, действительно происходило важное для хозяина дома событие...
ГЛАВА II. ЛАРИСА
1
Заканчивая третий курс, Амирхан одолел "Римское частное право" и труды
Ликурга о государственном устройстве - в подлиннике, специально для этого
выучив латынь. "Римское право" изобиловало цитатами, изречениями философов и
поэтов, так что, увлекаясь интересной мыслью, он открыл для себя античную
литературу, древних мыслителей и историков - одна ниточка тянула за собой
другую. Книжного бума не было еще и в помине, в университетской читалке он
без всякой очереди получил три тома "Опытов" Монтеня, а Плутарха, Цицерона,
Фрейда, Шопенгауэра приобрел в букинистических магазинах для своей будущей
личной библиотеки. Жизнь в детдоме и служба на флоте приучили его к строгому
распорядку, но даже в расписанных наперед по часам неделях ему теперь не
хватало времени на многое.
Основное время, конечно, "съедала" учеба, о том, чтобы повышать свой
культурный уровень (как тогда выражались) за счет занятий, не могло быть и
речи: первоначально поставленная цель - окончить университет с отличием - не
отменялась даже тогда, когда он ввел и другую, личную систему
самообразования. Столь напряженная программа (да к тому ж еще и приходилось
подрабатывать на грузовом дворе), конечно, лишала его отдыха, достаточного
общения со сверстниками, не давала полноты ощущения студенческой жизни,
университетской среды. Он сам понимал это, но распыляться все же не стал;
временно лишая себя приятных сторон жизни - общения с друзьями, спорта,
частых в те годы студенческих пирушек, даже свиданий, он не поступился
главным - учебой и своей программой культурного самообразования. Кто знает,
не потому ли он был неожиданно для себя щедро вознагражден: единственный из
выпускников курса он получил целевое направление в московскую аспирантуру.
Это сейчас легко, без особого трепета произносятся слова "столица",
"Москва"... А в те годы от этих высоких слов дух захватывало, голова
кружилась. Москва! Три года в Москве! Как он радовался, и как ему
завидовали, как его поздравляли! Пожалуй, теперь этого не понять нынешним
студентам - у них какие-то иные радости, как и совсем другие критерии жизни.
Три года в Москве пролетели для него одним счастливым днем, они и в
воспоминаниях мелькали как что-то нереальное, фантастическое, словно не с
ним, не в его жизни это все происходило. Да и как же иначе! Отдельная
комната в только что сданном доме аспирантов, с новенькой мебелью и даже
холодильником, показалась ему верхом роскоши, а аспирантская стипендия после
студенческой целым состоянием. А Москва! Он готов был до полуночи бродить по
улицам и, пожалуй, за три года исходил ее почти всю пешком. У него была
карта города, по которой он прокладывал себе маршруты, а уж в особо
примечательных местах побывал на первом же году жизни в столице. Вот где
пригодилось его умение распоряжаться своим временем! Учеба его не очень
затрудняла; в те годы, как-то поверив в себя, он начал печатать в
специальных юридических журналах статьи, и гонорары казались ему непомерно
завышенными.
Тогда не так было трудно попасть в любой театр, на выставку, в музеи,
было бы желание, - сложнее, правда, на вечера поэзии, необычайно популярные
тогда в Москве, но он умудрялся не однажды бывать и в Политехническом музее,
где чаще всего проводились такие встречи, и даже в Доме литераторов на улице
Герцена. Когда Амирхан познакомился с Ларисой, учившейся на факультете
искусствоведения в театральном, он даже одну зиму частенько заглядывал в
модное кафе "Синяя птица", неподалеку от площади Маяковского, где день играл
саксофонист Клейбанд, а день гитарист Громин со своими небольшими
оркестрами; в кафе приходили послушать игру именно этих виртуозов.
А еще Лариса, заядлая любительница коньков, приохотила его к катку.
Какое это было чудо, волшебство - залитый светом и музыкой сверкающий лед,
медленно падающие снежинки, смех и улыбки, улыбки кругом. Неужели этот
высокий молодой человек в белой щегольской шапочке, лихо режущий лед на
поворотах катка на Чистых прудах,в кого он хочет вглядеться сквозь время, -
он, вчерашний детдомовец, бывший аспирант Института государства и права
Амирхан Азларханов?..
...Прокурор вглядывается в залитый лунным светом грязный двор, но видит
давние зимние вечера на Чистых прудах, юношу в белой шапочке, медленно
кружащего в танце изящную девушку в лиловом костюме, отороченном белым
пушистым мехом, которую иные принимают за балерину, и это ей льстит, она так
грациозна на льду, так легка, что кажется, тут уж не коньки, а пуанты. Он
пытается увидеть лицо юноши, заглянуть ему в глаза, понять, ощутить,
насколько он был тогда счастлив, но это ему не удается. Кружится и кружится
пара, лицо зеленоглазой девушки в лиловом, румяной от мороза, он хорошо
видит - и смеющимся, и улыбающимся, и грустным, но юноша так и не
поворачивается лицом к светящемуся окну на третьем этаже, словно между ними
ничего не может быть общего, и расстроенный прокурор отходит от распахнутых
настежь ставен и направляется на кухню, чтобы поставить на газ чайник. Чай
теперь для него лучшее средство в ночных раздумьях и воспоминаниях. И вдруг,
когда, казалось, мысли его отвлеклись от Москвы, он припомнил, как однажды
они с Ларисой были в старом Доме кино на улице Воровского.
В Доме кино он оказался впервые. Билеты достала Лариса, - были у нее
какие-то влиятельные родственники, связанные с миром искусства, и оттого им
иногда удавалось бывать и на премьерах.
Тогда в Доме кино проходил не то просмотр нового фильма, не то какая-то
предфестивальная программа - картина оказалась французской; название он
запамятовал, а вот режиссера помнил - Бюффо, из авангардистов французского
кино. Фильм оставил двойственное впечатление. И смятение вызвало даже не
содержание картины, а заложенная в ней неожиданная мысль; он и сейчас
отчетливо помнил все, до последнего кадра.
...На Северный вокзал Парижа приезжает, опаздывая к отправлению
экспресса, герой фильма. Рискуя жизнью, он успевает-таки, порастеряв вещи,
вскочить в последний вагон трогающегося состава. По ходу фильма становится
ясно, что опоздать герой никак не мог, - это была бы не только его личная
катастрофа, но и катастрофа многих, вольно или невольно связанных с ним
людей, и без этого вообще не могло быть фильма. Реалистический, жесткий
фильм, со страстями, с назревающей к финалу трагедией. Зал, замерев от
волнения, следил за судьбой не только главного героя, но и других
персонажей, с которыми уже сжился за час экранного времени. И вдруг, в
момент кульминации, когда должна бы наступить развязка, вновь возникали
первые кадры фильма, и вокзал, и герой, молодой, каким он был в начале
фильма, пытающийся догнать уже знакомый зрителям поезд. Но на этот раз герой
не догоняет состав и остается на перроне с чемоданами в руках. И началась
совершенно иная история, с новыми персонажами, правда, изредка появлялись и
те, которых зритель уже знал, и к которым успел привыкнуть, из-за которых
волновался, - но в новом фильме они, увы, мало значат в судьбе главного
героя. И дело не в том, что, успев на поезд, он оказался более счастлив,
удачлив, а опоздав, потерял себя, потерпел жизненный крах, - нет, такого
сравнения режиссер не собирался делать. Вторая часть, вторая версия жизни
героя оказалась не менее сложной и интересной, чем первая, она и волновала
не меньше, чем первая. Но волею судьбы из-за минутного опоздания это была
уже другая жизнь, другая судьба, а всего-то, казалось, герой вошел не в ту
дверь. Вот тогда-то он впервые подумал: ведь и в его судьбе не было бы ни
Москвы, ни Ларисы, ни юрфака университета, ни аспирантуры, уйди он при
демобилизации со всеми в торговый флот, в рыбаки или в китобои, как
сманивали их богатыми посулами вербовщики.
Как бы сложилась тогда его жизнь? В ту пору он, счастливый, видевший
впереди только успех, продвижение, служение делу, к которому тянулась душа и
сердце, не пожалел ни о рыбацких сейнерах в холодной Атлантике, ни о
раздольной моряцкой жизни, и Ларисе, конечно, о такой неожиданной проекции
фильма на свою жизнь не рассказывал, но фильм долго не шел у него из головы.
И сейчас, видя мысленно за окном не пыльный двор, а зимний каток на Чистых
прудах, он вновь вспомнил ту давнюю французскую картину: ведь и еще раз мог
свершиться крутой перелом в его жизни, останься он в Москве. А такое легко
могло случиться - не заупрямься он, не настаивай на том, что дело его жизни
- конкретная работа с людьми, а не бумаги, теории, преподавание.
А как упрашивала Лариса остаться в Москве, говорила, что ей еще два
года доучиваться в аспирантуре, как она не хотела разлуки, и родители
намекали на простор своей пятикомнатной квартиры, доставшейся от деда,
профессора МГУ, говорили, что вряд ли когда еще представится ему такая
благоприятная возможность остаться в столице. Да и в аспирантуре он значился
на хорошем счету, заканчивая, стал членом партбюро, и заикнись, что женится
на москвичке и желает поработать над докторской диссертацией, ему пошли бы
навстречу, подыскали интересную работу. Согласись он тогда, послушай Ларису,
сейчас, наверное, жил бы на Чистых прудах, рядом с новым зданием театра
"Современник", давно уже был бы доктором юридических наук, а то, глядишь, и
членом-корреспондентом, потому что еще тогда его идеи вызывали одобрение у
научных руководителей, людей с именем, по чьим учебникам он учился в
университете.
2
Заваривая чай, он неожиданно представил себе, как сложилась бы его
жизнь, останься он тогда после аспирантуры в Москве. То видел себя
седовласым профессором на кафедре, то членом Верховного суда или Прокуратуры
СССР. Вдруг с пронзительной ясностью вспомнил старинный желто-белый особняк
с колоннами в ложно-классическом стиле, где жила Лариса, и кабинет ее деда,
профессора права в еще дореволюционном университете. Какие там были книги! И
эти книги все годы учебы ему великодушно разрешали забирать с собой. Ее
родители шутили, что не зря сохраняли библиотеку, чувствовали, что будут у
них, если не в роду, так в родне юристы. Помнил он и их дачу в Голицыне, на
берегу речки, совсем недалеко от бывшего имения князей Голицыных, где сейчас
открыт музей... Какие там пейзажи! Поленовские!
Солидная, степенная жизнь, многочисленная родня, которая обожала Ларису
и в общем-то одобряла ее выбор. Бывал он на больших семейных праздниках,
свадьбах, поминках, где собирались все ответвления рода и где Амирхана и в
шутку и всерьез представляли как жениха Ларисы, а будущий тесть иногда
называл его "наш сибирский хан" и уверял, что у них в роду тоже некогда были
татарские ханы и их фамилия Тургановы - от степняков.
То вдруг он видел прекрасно изданные книги, те, что мечтал написать,
когда еще учился в аспирантуре, но так и не написал - закрутила, завертела
новая жизнь, не то чтобы писать, на чтение порой не хватало времени. Но
неожиданно его пронзила такая боль, что он даже вздрогнул. Никогда прежде не
задумывался об этом, не связывал воедино: останься он в Москве, наверное,
совсем иначе сложилась бы жизнь, судьба Ларисы...
Лариса написала диссертацию о декоративно-прикладном искусстве
республик Средней Азии, специализировалась по керамике, исколесила южные
республики, побывав почти во всех кишлаках, где народные умельцы работали с
глиной. В свои редкие отпуска он сопровождал ее в поездках и, честно говоря,
никогда не жалел об этом. У нее был вкус, чутье, она находила забытые школы,
направления, систематизировала их. Благодаря ее стараниям и энергии в Москве
издали два красочных альбома, рассказывающих о прикладном искусстве южных
республик, она же организовала международные выставки среднеазиатской
керамики в Цюрихе, Стокгольме и Турине, не говоря уже о выставках в Москве,
Ленинграде, Таллине, Тбилиси. У нее быстро появилось имя в кругах
искусствоведов, на нее ссылались, ее цитировали, зарубежные журналы
заказывали ей статьи, приглашали на всевозможные международные семинары,
коллоквиумы и гостем, но чаще членом жюри..
В счастливые годы, когда у нее выходили альбомы, книги, удачно
проходили выставки, она на радостях говорила мужу:
- Я так признательна тебе, твоему упрямству, что ты не остался в Москве
и меня утащил, без тебя я не нашла бы себя в искусстве, не сделала себе
имени.
А ведь керамикой она увлеклась случайно, купив на базаре за трешку
ляган, - так поразили ее простота и изящество обыкновенного большого
глиняного блюда, которые изготовляют тысячами в любом среднеазиатском
районе. Она смогла увидеть в обыкновенном предмете домашнего обихода
необыкновенную художественную выразительность, самостоятельность в нехитрой
росписи, индивидуальной даже для маленького кишлака, ведь мастерство и
рецепты передавались из поколения в поколение, из века в век. Глина во все
времена была самым любимым материалом бедного человека, и он по-своему
улучшал и украшал ее. В нашем унифицированном мире, где переплелись,
обогащая и размывая друг друга, множество национальных школ, художественных
течений, керамика, которую открыла для себя Лариса, каким-то непостижимым
образом убереглась от стороннего художественного влияния. В личной коллекции
у них имелись керамические предметы, которые передавались из рук в руки уже
в пятом или шестом поколении, но манерой исполнения, красками и другими
внешними признаками и даже размерами они вряд ли отличались от работ
нынешних сельских гончаров. "Вероятно, народ сохранил до наших дней
классические образцы керамики", - писала она в своей кандидатской
диссертации.
О том же она писала и в альбомах, где щедро была представлена керамика,
которую отыскала она в степных и горных кишлаках, цветущих оазисах
Ферганской долины, в самых, казалось бы, забытых и глухих уголках. На
организуемых выставках всегда присутствовала подробная карта Средней Азии с
указанием мест, где обнаружено то или иное изделие, и специалисты,
пользовавшиеся не только каталогами выставки, но и картой, поражались
огромной работе, которую проделала Лариса всего за десять лет. С ее легкой
руки обыкновенный ляган для кухни, без малейшего изменения в технологии
изготовления, расцветки, размерах, стал декоративным предметом - для этого
на днище перед обжигом делались две дырочки, чтобы можно было укрепить его
на стене. Таким образом обыкновенный хозяйственный ляган получил вторую
жизнь, декоративное его предназначение дало взлет фантазии местных умельцев,
и, пожалуй, тогда всерьез заговорили о моде на восточную керамику из
республик Средней Азии, а художественные салоны стали получать заказы на нее
даже из-за рубежа. И в этом, конечно, определенная заслуга принадлежала
Ларисе - ее энергия, подвижничество способствовали неожиданному взлету
древнего и почти забытого ремесла.
В крае, куда он приехал с женой после аспирантуры, люди более всего
ценили семейный очаг, домашний уют, родство, детей. Нельзя сказать, чтобы
молодые были уж совсем равнодушны к своей домашней жизни, скорее наоборот:
Лариса, впервые вырвавшаяся из-под опеки матери, бабушек, дорожила ролью
хозяйки, самостоятельностью, хотя поначалу оказалась беспомощной в делах
хозяйственных, особенно на кухне. Но никто не делал из этого трагедии -
главное, у них была любимая работа, и каждый мечтал достигнуть в ней успеха.
Поначалу она работала в краеведческом музее искусствоведом, а года
через три, когда в музее появились созданные ею стенды и статьи ее стали
периодически появляться в республиканских газетах, Лариса неожиданно
получила предложение занять должность от столичного музея искусств. Эта
должность давала ей возможность самостоятельно прокладывать маршруты своих
изысканий и время от времени она стала выставлять свои новые находки уже в
музеях Ташкента.
Азларханов продвигался по службе куда стремительнее жены и через три
года уже возглавлял областную прокуратуру. В свои тридцать шесть лет он был
едва ли не самым молодым областным прокурором и когда приехал в первый раз в
Москву на представление Генеральному прокурору страны, тот даже удивился его
молодости.
Сейчас, среди ночи, вспоминая свою семейную жизнь, Азларханов ходил от
окна к окну и подолгу вглядывался в залитый лунным светом пыльный двор, но
теперь он видел не каток на Чистых прудах, а коттедж, в который они
переехали из малогабаритной квартирки, и где они прожили с Ларисой почти
десять лет.
Коттедж к тому времени был основательно обжит, года три в нем жил
управляющий крупным областным строительным трестом. Наверное, для себя его и
возводил, настолько умело, добротно, со вкусом оказался он спроектированным
и построенным, - а дом в жарком краю поставить, да чтобы радовал, не так-то
просто. Управляющий получил неожиданное повышение и переехал с семьей в
Ташкент, а они переселились в дом с садом. Переселились в самый пик
саратана, когда ртутный столбик термометра зашкаливал каждый день за сорок.
И вдруг такой подарок - коттедж с садом!
Дом не был отделан деревом, не имел паркетных полов, он вообще был без
излишеств, в те годы мода на роскошь еще не захлестнула должностных лиц, но
все в нем оказалось сработано прочно, основательно, а главное - удобно.
Нравилась им большая открытая деревянная веранда, где по вечерам гулял
слабый ветерок, и они любили пить там чай, ужинать на воздухе. Сад казался
им огромным, хотя восемь соток для современного горожанина и в самом деле
немало. Более чем наполовину двор был умело затенен виноградником, и оттого
в любое время дня можно было найти здесь прохладный уголок, а по осени,
когда созревал виноград, двор, особенно в вечернем освещении, приобретал
прямо-таки сказочный вид: над центральной дорожкой, ведущей к зеленой
калитке, висели темно-фиолетовые, до черноты, крупные гроздья "Чораса",
"Победы" - иная гроздь и в полтора, и в два килограмма. А то вспыхнувшая
лампочка на дальней аллее в глубине сада высвечивала тяжелые кисти
красноватого "Тайфи", напоминающие детские воздушные шары. Вдоль веранды,
только протяни из-за стола руку, тянулась царица лоз - золотистый виноград
"Дамские пальчики", или, как его называют местные, - "Хусайни". Они сразу
полюбили свой новый дом, и даже днем, в обеденный перерыв, спешили к себе.
Город по тем годам был невелик, это потом, лет через десять, он начнет
стремительно расти, и их коттедж окажется чуть ли не в центре. Благодаря
новому дому года полтора-два они бывали вместе так подолгу, как никогда
больше в их совместной жизни.
Позже жена уйдет из краеведческого музея, и закружит ее по дальним
дорогам ее единственная страсть - керамика. А пока, счастливые, они спешили
днем домой, благо музей располагался в соседней махалле, а у прокурора
имелась служебная машина. Наверное, можно было понять, почему они жертвовали
полноценным обедом где-нибудь в чайхане: дома их ждал маленький бассейн и
летний душ в саду, а в сорокаградусную жару это немалая роскошь.
Однажды, в конце лета, в воскресенье, он накрывал на веранде стол перед
обедом, а Лариса, уже в который раз бултыхаясь в бассейне, окликнула его:
- А знаешь, дорогой, мне пришла в голову потрясающая идея: сделать у
нас в саду музей керамики под открытым небом. Все равно же весной уберем эти
грядки с овощами и зеленью. Для ухода за ними у нас с тобой нет ни опыта, ни
времени, тем более такой баснословно дешевый базар под боком.
То лето, наверное, было и пиком их любви, и он, больше вслушиваясь в
милый голос жены, чем в смысл того, что она говорила, не задумываясь ни на
секунду, ответил:
- Поступай как знаешь. Я полагаюсь на твой вкус.
Предложение жены о музее под открытым небом в саду он не то чтобы не
принял всерьез, а просто не предполагал, что она могла затеять.
3
Больше они о задуманном домашнем музее не говорили. Наступила долгая
теплая осень, созрели и были убраны с грядок овощи, зелень, выкопали и
картошку в дальнем углу, у забора. С ночными заморозками потихоньку
осыпались розы, но по-прежнему запах их в полдень долетал до открытой
веранды. В бассейне уже не купались, однако заполняли его каждый день,
Лариса говорила, что когда смотришь на водную гладь, успокаиваешься душой, -
и по утрам в бассейне плавали опавшие листья и лепестки роз.
Как-то он уехал по делам на три дня в Ташкент, а когда вернулся, не
узнал собственный двор: он казался теперь просторным и... чужим. Не осталось
и намека на былой своеобразный восточный уют, даже живая изгородь была ровно
подстрижена.
Лариса с улыбкой спешила навстречу, - она звонила в аэропорт и знала с
точностью до минуты, когда муж будет дома.
- Ты только не волнуйся и не думай, что я все испортила. Я ведь за лето
изучила парковую архитектуру всей Европы: и немцев, и французов, и англичан,
нашла и старые российские книги - мне друзья из Москвы помогли, - и до
японской добралась, думаю, она нам больше подходит из-за наших восьми
соток...
Покормив мужа с дороги, она повела его посмотреть перемены. Двор теперь
весь был покрыт привозным дерном и превратился в зеленую лужайку. На фоне
изумрудной зелени деревья, что росли ранее среди грядок картофеля и томатов,
выглядели иначе - стройнее, элегантнее - что и говорить, в этих английских
лужайках что-то было. Лариса с воодушевлением рассказывала, какие деревья
доставят на следующей неделе, какие кусты роз и куда надо пересадить. Он
слушал ее внимательно, ему нравилась затея жены и то, что она так увлеклась.
Слишком уж часто в последнее время она поговаривала о Москве, а тут дел на
годы и годы, можно было не сомневаться, он знал свою жену. Улыбнувшись, он
только спросил:
- Ты успеешь устроить свой музей в саду, пока меня не снимут с работы?
Она подошла к мужу и, счастливая, положила руки ему на плечи; понимая,
что он одобрил ее затею, улыбаясь, ответила:
- Плохо же ты знаешь свою жену. С "Зеленстроем" я рассчиталась по смете
и через кассу и даже на всякий случай квитанцию храню. А то, что слишком уж
хорошая лужайка получилась, да живую изгородь аккуратно подстригли, так они
ведь старались не для областного прокурора, не воображай, нужен ты им! Я
объяснила, что задумала музей на воздухе, и всем это понравилось, мне даже
обещали кое-что подарить из керамики. Учти, я ведь тоже старалась для
рабочих, сама готовила, и моими кулинарными способностями остались довольны,
так что, дорогой муж, все взаимно. Единственное, в чем я виновата, -
гарнитур для спальни, что мы с тобой приглядели, купим теперь года через
два, не раньше...
Он обнял и расцеловал жену, согласный с ней во всем, что она делала.
- Но это еще не все. - Она, смеясь, вырвалась из его сильных рук. -
Тебе, как областному прокурору, придется использовать свои связи и влияние,
чтобы добыть мне одну-единственную голубую елочку, она просто необходима в
ландшафте, что я задумала, озеленители мне такого подарка не обещали...
4
Вдруг он вспомнил, что у него ведь есть возможность увидеть и голубую
елочку - он все-таки достал ее для жены, и аккуратные газоны своего бывшего
дома. Из той прежней счастливой жизни он взял с собой в этот город, кроме
самого необходимого, альбомы, книги, проспекты, что успела издать жена.
Впрочем, и забирать-то особо нечего было, жили они, по местным понятиям,
чересчур скромно, и главным их достоянием, наверное, был тот самый музей,
или, точнее, коллекция керамики, которую собрала Лариса. Со временем, не
довольствуясь экспозицией в саду, она заняла под керамику две самые большие
комнаты в доме - все равно они пустовали, и появилось у них еще два "зала"
малой керамики, восемнадцатого и девятнадцатого века. Альбомов, с ее
текстами, комментариями, было всего два, хотя имелись еще семь альбомов, где
она написала раздел или главу, они были изданы за рубежом, и некоторыми она
очень гордилась. Наверное, это и было признанием ее труда искусствоведа,
исследователя, ученого. Но он, отдавая должное полиграфии, вкусу, изыску, с
которыми подавалась в зарубежных изданиях керамика со всего света, все же
больше любил альбомы, изданные на родине, в Москве.
В одном из них и были снимки музея под открытым небом и двух комнат его
бывшего дома - того самого, где они прожили десять счастливых лет.
Прокурор раскрыл альбом наугад: на ярко-зеленой лужайке, рядом с
пушистой голубой елью, на низкой дубовой подставке лежал глиняный сосуд для
воды - хум; раньше такой имелся в любом дворе, ведь не только водопровод, но
и колодец в этих краях был редкостью. Сосуд из красноватой глины литров на
пятьдесят-шестьдесят потерял от времени первоначальный цвет, но на
фотографии смотрелся хорошо, выцветшие краски свидетельствовали о возрасте.
В нескольких местах сосуд был умело залатан, медные скобы успели покрыться
зеленоватым налетом.
Фотографии для этого альбома готовились лет через пять после того, как
Лариса задумала и начала осуществлять свой план музея в саду. За это время
экспозиция менялась десятки раз. Когда она привозила из дальних поездок
какую-нибудь интересную вещь, все в саду начинало двигаться, перемещаться,
но, надо признать, от каждой перестановки, замены экспонатов общий вид,
панорама улучшались несомненно.
За пять лет подросла и голубая ель, которую они наряжали к несказанному
удовольствию окрестной детворы на Новый год, укрепились карликовые деревья.
Лариса отыскивала их у садоводов-любителей по всей Средней Азии заодно с
поисками керамики, и по весне во дворе розово цвело деревце фейхоа, наполняя
воздух тонким ароматом. Исчез розарий, но отдельные кусты роз: алой,
багряно-красной, белой, желтой, росли в соседстве с редкими карликовыми
деревьями. Перестроили они и свой крошечный бассейн: отодвинули в глубь
сада, эмалированную ванну сменили на бетонную, выложенную голубым кафелем,
но все это делалось не только для собственного удовольствия - рядом с водой
керамика смотрелась совсем иначе.
Когда Лариса всерьез заявила о себе и ее керамикой заинтересовались
музеи, галереи, Амирхану удалось побывать с женой на двух из трех ее
зарубежных выставках - в Цюрихе и Стокгольме. Конечно, он ездил туда по
туристической путевке, но главное, он был рядом, мог помочь, поддержать, был
свидетелем ее успеха, видел жену необыкновенно счастливой, и позже не раз
благодарил судьбу за то, что она предоставила ему такую возможность.
Наверное, он ценил альбомы, изданные в Москве, еще и потому, что хоть и
приезжала съемочная группа с осветителями, с десятком чемоданов всякой
аппаратуры, лучшие снимки все-таки были сделаны самой Ларисой. Когда она
стала бывать за границей, обзавелась и японской и западногерманской
камерами, и все деньги в поездках тратила на фотобумагу и реактивы. Снимков
она делала много, фотографировала и на рассвете, и на закате, и в
ослепляющий полдень, и никогда не снимала дома без него, - помогая, муж
понимал ее без слов. Оттого ему была дорога каждая фотография в альбоме,
ведь он помнил их от замысла до воплощения.
Были в их домашней коллекции и красовались в этих альбомах такие вещи,
что дарили ему лично, зная, что жена, да и сам прокурор увлечены столь
странным, на местный взгляд, делом, как собирание глиняных поделок. Понятно
бы - старинное серебро, хрусталь, бронза, ковры ручной работы, все то, что
имеет, так сказать, материальную ценность, а тут - черепки... Дарили часто,
от сердца, объясняя этот жест своим долгом помочь популяризации
национального прикладного искусства. Если отказывался принять - обижались:
на что, мол, человеку один-единственный кумган, даже если он сохранился от
дедов, когда рядом живет собиратель, у которого к этому кумгану уже есть
пара, да и чаша похожая найдется.
"Даров не принимай", - прочитал он некогда на латыни, и эту истину
усвоил крепко, особенно имея в виду свое служебное положение, но, увлеченный
азартом коллекционера, не отнес ее на счет простой дешевой керамики, а зря.
Хотя девиз этот он не забывал и не раз заворачивал доброхотов, пытавшихся
преподнести ему огромные напольные китайские вазы, двухведерные медные
кувшины или сосуды для воды. Может, и тут встречались люди, дарившие от
души, но он спокойно объяснял, что все это уже, так сказать, из другой
оперы, и китайский фарфор, даже ручной работы, его абсолютно не интересует.
Китайский фарфор пытались дарить не один год, чего только не приносили, -
особенно восхищали метрового диаметра тарелки, очень похожие на восточные
ляганы. Прокурор поражался количеству фарфора в здешних краях, хотя знал,
что некогда тут проходили древние караванные пути из Китая в Европу.
Много спустя после тех счастливых дней в коттедже на улице Лахути,
когда он уже не был областным прокурором, а работал там же, в следственном
отделе, на небольшой должности, попадались ему дела так называемых
"коллекционеров". А ведь он точно помнил, поскольку его жена проработала три
года искусствоведом в местном музее, что еще недавно даже понятия такого -
"частная коллекция" - в этих краях не знали, не говоря уже о самих
коллекциях. А тут, в конце семидесятых - начале восьмидесятых годов, враз
расплодились владельцы частных коллекций, и вряд ли тому примером послужила
подвижническая деятельность его жены, хотя областная печать не раз писала о
выставке собрании керамики в их саду. Коллекции эти были, конечно, иные, они
представляли художественную ценность, и зачастую немалую, порой приходилось
обращаться к признанным экспертам, но главным мерилом подобных коллекций
считалась их материальная стоимость, и "собирателями" чаще всего руководило
желание вкладывать добытые неправедным путем деньги в антиквариат, который,
по их твердому убеждению, будет дорожать день ото дня.
Коллекционировали монеты, портсигары, браслеты, галстучные зажимы,
булавки, брелоки - разумеется, только золотые; правда, один из "знатоков"
презрел золото и успел собрать шестнадцать платиновых шкатулок и табакерок;
попался и рекордсмен по серебряным работам, из его "коллекции" московские
эксперты отобрали для музея четыре неизвестных ранее работы Фаберже.
Поразила прокурора еще одна разновидность "собирателей", едва ли известная
даже искусствоведам: у них в области, наравне с золотом, "коллекционировали"
жемчуг, но эти, не в пример любителям антиквариата, знали о жемчуге
действительно много, порой поболее искусствоведов. Прокурор благодаря своей
работе видел жемчуг из стран Ближнего Востока, из Африки и Австралии, с
Филиппин и новейший японский с океанских ферм, - у мусульман жемчуг прежде
ценился выше золота и бриллиантов. Владей он сколько-нибудь пером,
обязательно написал бы роман о путях жемчуга, который стекался в эти края со
всего света, наверное, получился бы настоящий бестселлер. Вот с такими
"коллекционерами" приходилось ему иметь дело, и те, зная об увлечении
бывшего областного прокурора, иногда говорили ему, - мол, вы должны понять
меня как коллекционер коллекционера, хотя мало кто из них мог сказать что-то
вразумительное о художественной ценности своего собрания.
5
...Рассвет, стремительно набиравший силу, сделал излишним электрическое
освещение. "Как быстро пролетела ночь! - отметил бывший прокурор. - Пора
сворачивать выставку". Убирая альбомы, он не удержался - заглянул еще в
один, изданный в Швейцарии. Последняя экспозиция, за полгода до смерти
Ларисы. Она, наверное, и была наиболее ценной, в тот раз она выставляла в
Цюрихе только керамику начала века. Совершенно случайно она отыскала в
архивах Ферганской долины документы, свидетельствовавщие о том, что в
русском поселении Горчакове в 1898 году по приказу генерала Скобелева были
открыты две керамические мастерские, где работали местные умельцы.
Мастерские просуществовали шестнадцать лет, вплоть до начала первой мировой
воины. Лариса затратила долгие месяцы, пытаясь отыскать среди долгожителей
хотя бы одного человека, работавшего там, но безуспешно. Однако керамики из
этих мастерских сохранилось достаточно, - изделия надолго пережили своих
безымянных творцов. Кроме серийной продукции - ляганов, чайников, пиал,
наверное, предназначавшейся для солдат, расквартированных в долине,
изготовлялись в мастерской и особые партии дорогой посуды - видимо, для дома
губернатора, для офицерского собрания и даже для наместника, великого князя
Михаила Алексеевича. Вот эта керамика, сделанная на заказ, представляла
интерес, особенно та, что имела формы и пропорции, традиционные для Востока,
отличаясь при том неожиданной росписью и цветовой гаммой.
Но прокурор открыл альбом, изданный в Швейцарии, не для того, чтобы
увидеть восточную керамику, к которой приложили руку первые русские
поселенцы в Туркестане.
Именно в этом альбоме были запечатлены два экспоната, которые принесли
бывшему прокурору большие неприятности. Сняты они были в доме на Лахути.
Низкий стол покрывала большая, хорошо выделанная волчья шкура. Плотный мех
гиссарского волка вряд ли напоминал бы о грозном хищнике, если б не
старинное кремневое ружье рядом. Кто бы мог представить тогда, что волчья
шкура да кремневое ружье для фона - символы грядущих бед!
Прокурор хорошо помнил то воскресное утро в середине апреля. В саду у
них уже буйно цвела сирень, и газоны, еще ни разу не стриженные с осени,
скорее походили на лесные лужайки. Кое-где в углах двора еще цвели
подснежники и одинокие тюльпаны, а в тени деревьев - голубые крокусы. Зима
выдалась снежная, холодная, долгая и продержалась до середины февраля -
редкость для здешних мест. И оттого приход весны в том году воспринимался
острее обычного. Пьянил воздух, пьянили запахи согревающейся земли, тонкий
аромат молодой зелени и цветов. В тот день, впервые весной, они решили
позавтракать на открытой веранде. Он выносил стулья из дома, когда у зеленой
калитки раздался звонок. Лариса хлопотала у плиты, и он пошел навстречу
раннему гостю.
У калитки стоял хорошо одетый человек в велюровой шляпе, а чуть поодаль
- светлая служебная "Волга" с областным номером. Шофер, выйдя из кабины,
протирал и без того сверкающий капот, наверное, хозяин был большой
аккуратист. Незнакомец поздоровался, назвав прокурора по имени-отчеству, а
на приглашение войти отказался, объяснил, что очень спешит. Сказал, что
коллеги из районной прокуратуры передали с ним хозяину дома два керамических
сосуда, и он с удовольствием выполняет их поручение, тем более что наслышан
о деятельности его жены и желает ей всяческих успехов. Добавил еще несколько
слов о том, как важно пропагандировать искусство древнего края в стране, и
тем более за рубежом. Держался гость с достоинством, говорил вполне
искренне, без подобострастия, нередкого в этих краях. Не успел он закончить
последнюю фразу, как шофер, оказавшийся тут как тут, подал хозяину машины,
предварительно сняв оберточную бумагу, один из сосудов, а тот, оглядев
подарок еще раз, как бы убеждаясь, что довез в целости и сохранности, вручил
его прокурору.
Слушая приезжего из района, так и не назвавшего себя, Азларханов
подумал сначала, что это очередной китайский фарфор, но ошибся. Сосуд
оказался действительно керамическим, удивительной сохранности, и если бы он
не знал состояния нынешней керамики в крае, решил бы, что это работа
последних десяти-пятнадцати лет. Только увидев его вблизи, понял, что
изделие старое, очень старое. Прокурор, взяв хум в руки и машинально
отметив, что он тяжеловат для традиционной керамики, не благодарил, но и не
возражал, хотя шевельнулось в нем какое-то сомнение: слишком хорош был
сосуд, чтобы принять его в подарок. И тут у калитки появилась Лариса. Увидев
сосуд, она потеряла дар речи, даже забыла поздороваться с гостями; однако
сразу же опомнилась и пригласила их в дом. Ее восхищение и радость были
столь явны и неподдельны, что приезжий тут же отметил весело:
- Вот и хорошо, кажется, мы угодили хозяйке.
В это время шофер принес второй хум и передал в руки ошарашенной
Ларисе. Так и стояли они у калитки, муж и жена, держа в руках по сосуду.
Такой радостной он видел жену нечасто, и мысль о том, чтобы не принять,
завернуть подарок обратно, как заворачивал он китайский фарфор, появилась и
тут же пропала. Они настойчиво и вполне искренне пригласили гостей в дом, но
те, поблагодарив, сразу уехали.
В тот день о завтраке не могло быть и речи, полетели и все обширные
планы на воскресенье. Сосуды вносили и выносили из дома, под лупой не раз и
не два осматривали каждый квадратный сантиметр поверхности - в общем, до
самого вечера Лариса не выпускала их из рук. Даже Амирхан, уже привыкший к
находкам и открытиям жены, на этот раз был взволнован, таких изделий ни в
местном музее, ни в ее личном собрании до сих пор не было. Если бы не
традиционная для этих мест форма, не роспись, известная как намаганская и
классифицированная давно, еще до Ларисы, он подумал бы, что керамика
привезена издалека.
Тяжесть сосудов Лариса объяснила мужу сразу - глины здесь ровно
столько, сколько необходимо для придания формы и обжига, остальное - тонко
выверенные пропорции минеральных наполнителей, горные породы, дающие такой
стойкий цвет, не подвластный времени, и главное свойство - прочность. Лариса
была убеждена, что за долгий век хумы эти не раз роняли; другой сосуд, имея
такие зазубрины, наверняка уже давно раскололся бы. А тяжесть оттого, что
внутри сосуд был облит толстым слоем особой эмали, в состав которой входило
серебро; та треть или четверть неизвестных компонентов эмали и составляла
тайну старых мастеров. Несомненно, что сосуды предназначались для воды, для
долгих караванных переходов, когда в дороге ценилась каждая капля влаги. Она
объяснила, что такая техника известна в Европе давно, особенно в Германии и
Голландии, и что предметы, изготовленные подобным образом, ценились высоко и
не были доступны бедному люду. Конечно, ясно, что старые сосуды не могли
принадлежать простому человеку, а были специально изготовлены для кого-то
или заказаны самим владельцем, человеком богатым и власть имущим, что в
прежнее время и сейчас означает одно и то же. Не исключено, что глину для
этих сосудов замешивали на молоке верблюдиц и крови животных с
использованием желтков; это не было особой тайной для тех, кто изучал
местную керамику, тайной оставались пропорции смесей.
Сосуды можно было бы назвать кувшинами, если бы они имели ручку;
рассчитаны они были на долгую дорогу и оттого имели в стенках по три прорези
для ремней. Прорези ни на миллиметр не нарушали пропорций хума, и увидеть их
можно было только вблизи, глядя сбоку.
Сосуды попали к ним без ремней, но Лариса года два переписывалась со
своими коллегами из разных республик, и однажды из Горного Алтая ей прислали
два ремня, каждый чуть подлиннее метра. Возрастом сосуды и ремни вряд ли
уступали друг другу, если и была разница, то несущественная. Кожаная опояска
оживила сосуды, придала им законченный вид. На темно-серой, с желтыми
подпалинами шкуре волка два сосуда цвета спелого абрикоса смотрелись
удивительно хорошо. Особенно красивы были горловины, взятые в серебряный
оклад, тщательно притертая серебряная пробка-крышка венчалась мусульманским
символом - полумесяцем...
Сейчас бывший прокурор смотрел на фотографию, не испытывая ни любви, ни
ненависти к этим предметам, хотя знал теперь о сосудах то, чего не успела
узнать Лариса.
ГЛАВА III. ПРОКУРОР
1
За год жизни в "Лас-Вегасе" прокурор, казалось, узнал об этом городке
все, - слухи стекались в чайханы, где он бывал ежедневно, и Азларханов
невольно оказался осведомлен обо всем происходящем вокруг. Иногда кто-нибудь
намеренно подкидывал ему информацию. И трудно было понять, с какой целью это
делается, скорее всего тут полагали, что большой человек и в опале остается
властьимущим, и стоит ему захотеть... У восточных людей свой взгляд на любое
событие, и надо долго прожить здесь, чтобы понять логику иных поступков и
слов. Нет, прокурора не забавляла игра в бывшего большого человека, и он не
подыгрывал в таких случаях, хотя возможность постоянно предоставлялась.
Достоинство, с которым он держался повсюду, и в чайхане тоже, бесстрастие,
когда чайхана гудела, переваривая очередную новость, еще более укрепляли
веру в тайную власть бывшего прокурора.
Месяц назад в чайхане один пенсионер доверительно сообщил ему, что
город их облюбовали картежники, и съезжаются они, мол, отовсюду, и даже из
других республик и из Москвы. "Игра на выезде, собрались мастера высшей
лиги", - пошутил словоохотливый пенсионер.
Оказалось, его племянник работает в гостинице электриком и часто ладит
картежникам особо яркое освещение над столом. Называя суммы выигранных и
проигранных денег, пенсионер от волнения заикался, чего в обычной его речи
не замечалось. Но Азларханов никак не среагировал на удивительную новость,
ибо не по наслышке знал и о выигранных и проигранных суммах, и о масштабах
игры. В бытность областным прокурором приходилось сталкиваться - за крупными
хищениями, убийствами, грабежами, если копнуть глубже, нередко стояли карты,
крупный проигрыш.
Две недели назад, прогуливаясь вечером, он видел возле гостиницы Сурена
Мирзояна - Сурика, за ловкость рук прозванного Факиром, и москвича,
легендарного картежника Аркадия Городецкого, по кличке Аргентинец. Какие
дела могли привести Факира с Аргентинцем в этот дремотный городок, кроме
карт? Да никакие. Хотя он не сомневался: легенда у них на случай проверки
имелась безукоризненная. Наверное, если бы пенсионер узнал, что как-то за
одну ночь Факир выиграл сумму, в сто раз превышающую ту, от которой он начал
заикаться, то, бедный, наверняка потерял бы дар речи вообще. Правда, после
той давней ночи председатель райпотребсоюза и один крупный хозяйственник
покончили с собой, отчего все выплыло наружу, а остальные шесть человек,
проигравшие казенные деньги, сели в тюрьму. В те времена прокурор и
познакомился с Факиром. Ни рубля не удалось вернуть тогда обратно: Мирзоян
не отрицал, что выиграл чемодан денег, но сообщил, без особого сожаления,
что проиграл их через три дня, и описал подробно приметы удачливого игрока,
которого якобы видел впервые.
Значит, теперь картежники облюбовали "Лас-Вегас"?
Почему бы и нет? Гостиницы, не осаждаемые толпами командировочных,
рестораны, куда приезжают из двух соседних областей "хозяева жизни"
пошиковать, пустить пыль в глаза, посорить деньгами вдали от любопытных
глаз, - их нетрудно подбить на игру. "Стоящих" людей, которых можно крупно
выпотрошить, порой готовят на игру месяцами, к иному "денежному мешку"
годами ищут подход, чтобы "хлопнуть" в одну-единственную ночь, - только бы
сел за карточный стол. В том, что все три ресторана служили поставщиками
клиентуры для картежников, обосновавшихся в гостинице, он не сомневался.
Но сногсшибательные новости, вызывавшие оживленное обсуждение в
чайханах, и вообще тайная жизнь необычного города, о которой прокурор знал,
а иногда догадывался благодаря опыту прошлой жизни, не трогали все же в его
душе каких-то главных струн. Нет, он не был равнодушен к тому, что видел, в
нем все-таки не удалось убить главное - чувство гражданина, даже в минуты
отчаяния он не говорил: это не мое дело, меня не касается. Просто после двух
инфарктов он берег не себя, а время, отпущенное ему; из последнего инфаркта
он выкарабкался чудом, благодаря прежнему сибирскому здоровью.
Да и что он мог сделать в нынешнем своем положении? Писать? Кому? По
опыту своей беды знал, что редко какое письмо, адресованное в верха, может
одолеть границы области или республики. Какая-то тайная рука, не подвластная
закону, перекрывала дорогу кричащим о боли и несправедливости конвертам. И
немудрено, если повсюду насаждались люди, у которых за версту на физиономии
читалось: "Чего изволите?", если приказы первого лица даже на уровне
захолустного района выполнялись беспрекословно, какими бы вопиюще
беззаконными они ни казались. А если и просачивалось что наверх, то оттуда
же и возвращалось к тому, на кого жаловались, с издевательской пометкой:
"Разберитесь!" И разбирались, перетряхивая историю жизни автора письма с
ясельного возраста до наших дней, а если она оказывалась чистой, как
родниковая вода, то принимались за родню до седьмого колена и, конечно, в
жизни, зарегламентированной до предела инструкциями, постановлениями,
указами, принятыми во времена царя Гороха, - где в каждом пункте: нельзя...
нельзя... - отыскивалось желаемое. А если еще учесть, что сейчас многие вещи
реже покупаются, а чаще достаются, то редкий автор жалобы выглядел невинным,
непорочным рядом с тем, на кого посмел жаловаться. А жалобы людей с
"подмоченной" репутацией не имеют даже силы анонимки (не оттого ли так в
ходу анонимки) и закрываются куда быстрее, чем анонимные.
Наслышан Азларханов, например, был о таком курьезе: коллеги в области,
до его назначения прокурором, не принимали жалоб на ресторанную обслугу. Еще
и выговаривали обсчитанному - не ходи, мол, по ресторанам, не сори деньгами!
А иному строптивому прозрачно намекали: вот выясним, откуда у вас такая
страсть к ресторанам, у начальства на работе для объективности письменно
спросим, с женой потолкуем - вызовем по повестке, в удобное для нас время, -
тут уж у всякого обсчитанного жажду справедливости отбивали на долгое время.
С высоты житейского и профессионального опыта он понимал, что одними
лишь частными мерами, энергией да энтузиазмом низовых исполнителей
нарастающих как снежный ком преступлений не изжить. Ну, приложит он усилия,
добьется, чтобы выслали Факира с Аргентинцем из города, - так оставшиеся
конкуренты катал только обрадуются, а само зло разве перестанет
существовать. Тогда, шесть лет назад, Мирзоян, ерничая, сказал ему:
- Какой же из меня преступник, товарищ прокурор? Я что, крал, вымогал?
Обыграл рабочего, колхозника или советского интеллигента, оставил до получки
семью без денег? Говорите, что обобрал уважаемых людей? Это для вас они
уважаемые, в горкоме и райкоме, а для меня - воры, да крупные воры, иначе
откуда у них сотни тысяч? И если бы не я, и мне подобные, вряд ли выявилась
бы их настоящая сущность, так "уважаемые" и продолжали бы набивать свои
мешки деньгами. Вот и выходит, что я даже приношу обществу пользу - вывожу
ворье на чистую воду. За это не сажать надо, а спасибо сказать. Но куда там,
от вас дождешься...
Прокурор, конечно, ни в коем разе не разделял взглядов каталы, хотя
своеобразная логика в его словах была. Оглядываясь на свою жизнь, он
сознавал сейчас, как мало успел. Порою он сравнивал прежнюю свою работу с
работой дворника, расчищающего двор в большой снегопад. Очистил, пробил
дорогу к калитке, к людям, оглянулся дух перевести, а сзади опять намело, да
поболее прежнего. Он видел и знал, как ловко научились в республике обходить
закон. Заведет прокурор дело, передаст материалы в суд, вроде выполнил свой
долг до конца, а результата нет. На суд оказывают давление и партийные, и
советские органы, народный контроль, партконтроль, - глядишь, от
прокурорских требований пшик остался: этого нельзя трогать, этот брат, тот
сват, этот депутат, тот Герой. Выкрутился один, по ком ...
