Владимир Жаботинский. Самсон Назорей
страница №7
...е:- Благодарение Молоху, кончили. Где ты, Мерав? Мне скучно.
Так остался Дан, среди всех колен, один лицом к лицу с могучим соседом.
- Хорошо, - подумал Самсон, когда прошел его гнев. - И еще лучше: один
Самсон, изо всего Дана.
Еще накануне он думал собрать войско, превратить весь край в военный
лагерь. Но теперь это не имело смысла. Все - это сила; часть только помеха.
А сильнейшая сила - один. Ангел, пришедший к его матери, знал это. "Назорей"
значит отшельник: рожден не как все, живет не как все, творит суд не по
обычаю, веселится почужому, воюет в одиночку и умирает по-своему.
Большинство шакалов, услышав о его приходе, вернулись к нему в Цору; но
не все.
- А где Мевуннай? Где Нимши, Цалаф, Азур? Мевуннай женился; Цалаф
получил наследство; Азур обиделся за то, что выдали Гуша и Ягира, и сказал:
"Это не мой народ"; Нимши просто передумал.
- И вы ступайте все по домам, - сказал Самсон. - За прошлое спасибо, а
дальше нам не по пути.
Они разошлись; только Нехуштан не тронулся.
- Ты не слышал моего приказа? - спросил Самсон.
Нехуштан ответил вопросом, очень спокойно:
- Разве я раб твой?
- Нет.
- Что же мне за дело до твоих приказов? Я остаюсь.
Глава XXI. ДОМ И ЧУЖБИНА
Десять лет или больше был Самсон судьей и пугалом у Дана, грозой и
любимцем у Филистии.
В земле Дана произошли за это время большие перемены. Стало просторнее,
много народу ушло на север, и ежегодно уходили новые. Там они сожгли город
Лаиш и потом сами жалели, что сожгли: пришлось строить заново. И с туземцами
поступили на первых порах нерассудительно: перебили не только аморреев, от
которых, в самом деле, не могло быть никакой пользы, но и хиввейцев,
которые, при хорошей хозяйской палке, давали прилежных рабов. Потом пришлось
учинить большой набег на соседние земли Ашера и Нафтали и угнать оттуда
гуртом несколько деревень туземцев с женами, детьми и скотом. Из-за этого
была война с Ашером - впрочем, небольшая. Но пока все это улаживалось, жить
на выселках было трудно; как предвидел Самсон, многие вернулись, обзывая
глупцами встречных, которые плелись с поклажей на север. Самсону это
надоело.
- Сам буду отбирать, кому идти, а кому оставаться, - объявил он
однажды.
Права на это он не имел; но Дан уже стал привыкать к парадоксальности
его решений: к тому, что из них часто все-таки выходила какаято польза. И
люди, думавшие о переселении на север, стали приходить к нему за спросом.
Присмотревшись несколько раз, кого он отбирает, старики Цоры, по
обыкновению, покачали головами. Когда приходил человек толковый,
расторопный, явно добрый хозяин, Самсон ему по большей части приказывал
остаться; а бессмысленный сброд, таких, что уже три раза начинали разные
дела и бросали, не доделав, отпускал охотно.
- Для нас-то здесь оно лучше, - сказали ему старосты, - но честно ли
это перед северянами?
- Честно, - ответил Самсон. - Хорошие люди разборчивы. Новая страна -
как песок: пшеницу на нем не посеешь, а репейник можно.
Около того времени пригнали к нему много народу на суд. Были среди них
воры и один убийца. Обыкновенно Самсон тут же производил расправу. На этот
раз он велел всех осужденных связать и бросить в яму. Когда суды кончились,
их опять к нему вывели. Самсон им сказал:
- Выбирайте: или палки - а тебе камни, - или ступайте на север; и если
вернетесь - смерть.
Они предпочли, конечно, север. И опять возмутились старики.
В конце концов, оказался прав Самсон: суровая жизнь и короткая расправа
нового края скоро отучила воров от проказ, а ловкость рук и энергия осталась
и пошла впрок - у тех, которые выжили.
Из люда честного он отпускал охотно или холостых или давно женатых, но
молодоженам запрещал трогаться с места.
- Дозволь нам уйти, судья, - просил один из них и при этом указал
пальцем на жену, задорно скалившую зубы. - Смотри, что за грудь и бока - она
выносливая. Ты отощалых старух отпускал, а ее не отпустишь?
- Не отпущу, - сказал Самсон. - Она тебя загрызет. Куда не ходят
коробейники, там не житье мужу молодицы.
Только одному цоранину с молодой женою разрешил Самсон уйти на север;
женщину звали Карни.
Легче стало жить на границе вениаминовой. В Хереше, главном гнезде
овечьих воров, вообще не осталось ни вора, ни честного. Произошло это совсем
просто. Однажды, вскоре после совета в Чертовой пещере, Самсон пришел в
Хереш один, сел у ворот и ничего никому не сказал - но через минуту
собрались перед ним старосты, а народ столпился вокруг и подавленно
перешептывался.
Самсон посмотрел на стариков пристально и сказал:
- Отныне вот вам закон: если пропадет одна овца на границе - деревню
сожгу, а вас, старейшин, повешу на деревьях.
И здесь тоже никому не пришло в голову спросить, по какому праву, или
усомниться, может ли он исполнить угрозу. Как деловитые люди, которым не до
пустых разговоров, они стали торговаться.
- Разве мы одни на границе? - спросили они. - А если придут воры из
другого села - мы чем виноваты?
- Некогда мне ходить по вашим селам, ответил Самсон. - Пропала овца -
пропал Хереш. Они развели руками:
- Нам ли сторожить всю границу?
- А то кому же? Вам расплачиваться - вы и сторожите.
- Господин, - заговорил один из них, - ты человек мудрый, с тобой
хитрить нельзя. Это правда - херешане живут чужими стадами. Так ведется у
нас со времени дедов. Без этого мы как земледелец без сохи. Сам посуди, чем
прожить нам после твоего приказа?
- Разве не обещал я вам помочь? - спросил Самсон.
- Помочь?
- Село сожгу, вас повешу: вот и не останется больше забот, чем прожить.
Сказав это, Самсон поднялся и ушел обратно, а старики и весь народ
начали совещаться в великом замешательстве.
Около полудня проехали через их село богатые молодые люди из
Бет-Хорона. Это была вещь обычная: несмотря на уводы девушек и другие
бесчинства, их еще все-таки ласково принимали в Шаалаввиме, угощали и
пускали на пляску. На молодых людях были праздничные платья, и ослы их были
разубраны по-праздничному.
Херешане рассказали им про самсонов приказ. Те их высмеяли и уехали
дальше по дороге в Шаалаввим, а сходка у ворот разошлась, ничего не решив.
Но на рассвете молодые люди из Бет-Хорона опять показались на околице
деревни. Теперь они шли пешком, совершенно голые; и у всех до одного были
острижены бороды, а это считалось наибольшим срамом, какой может постигнуть
человека.
Вскоре после этого Хереш начал пустеть, пока совсем не опустел. Часть
ушла в глубину Вениамина, часть на Иордан, остальные к Иуде или Ефрему.
Потому и не осталось памяти от села Хереш, что на полдороге между
Шаалаввимом и Бет-Хороном, - ни слова в книгах, ни развалин на земле.
И иевуситов раз навсегда отучил Самсон от непрошенных посещений
Айялона. Бить их он не хотел: они его любили, всегда выслеживали для него
пантер и медведей и, очевидно, считали богом. Он для них придумал совсем
небывалую острастку. Пришли они раз толпою к воротам Айялона и расположились
на ночлег, рассчитывая на поживу утром, когда откроется рынок. Но на заре их
окружили, отобрали каждого десятого, потащили в купальню и, несмотря на их
отчаянные вопли, с головы до ног вымыли щелоком и горячей водой. Такого
погрома никогда еще не переживал иевуситский народ. В земле их было так мало
источников, что тратить воду на пустяки считалось смертным грехом; только
жрецам их при капище бога Сиона-Азазеля в Иевусе предписывалась эта роскошь
три раза в году. Табор в ужасе разбежался; опозоренные жертвы расправы
поплелись к себе в горы с опущенными головами; семь недель после этого
считались они у своего народа нечистыми, спали на голой земле, и никто с
ними не хотел иметь дела; только жены их, воротя носы, каждый день натирали
их козьими следами, чтобы опять вытравить неприятный человечий запах, по
которому иевуситы в темноте издали опознавали чужеземца.
Судил Самсон только у себя в Цоре; к нему приходило много народу, хотя
не по сердцу людям были его приговоры. Кривды он не допускал и с дурными
людьми расправлялся жестоко, но почти всегда было в его решении что-то
неожиданное, раздражающее. У людей поумнее сложилось смутное чувство, что он
издевается и над сторонами, и надо всею сходкой вокруг; издевается, не
улыбаясь, сохраняя черствую суровость на лице, роняя слова скупо и резко;
резче и скупее с каждым годом. И все-таки ходили к нему на суд.
Неплохо жилось Дану в годы судьи Самсона. Ему верили, без его совета не
начинали никакого дела; повторяли его поговорки; тревожились, когда он долго
не возвращался из Филистии; и терпеть его не могли.
Зато обожала Самсона Филистия. О туземцах нечего говорить: они были все
у него на посылках, шли за него под кнут и пытку, прятали его, шпионили для
него, с радостью давали ему на ночь не только дочерей, но и жен; говорят,
делали себе идолов с семью рожками и приносили им жертвы трижды в году или
особо в случае беды. Это и была, конечно, главная причина его неуловимости,
всезнания, вездесущности.
Но страннее всего (если только вообще это странно) было отношение самих
филистимлян. По закону их он был разбойник, свирепый и коварный; за его
голову была назначена цена (которой, впрочем, уже никто не помнил), за
приют, ему оказанный, плети и смерть; среди стражи на пограничных и
внутренних заставах мечтою каждого очень молодого сотника было привести
Самсона в Газу или в Экрон на веревке. И вместе с тем уже давно, или еще
никогда, не было у филистимлян такого общего любимца.
Однажды в Газу прибыл важный гость из Египта, и друзья повели его
смотреть красоты города. Показали ему свою гавань, называвшуюся "Маим";
показали мощеную площадь перед храмом, на которой было, говорят, десять
тысяч квадратных каменных плит; показали внутри храма истукан Дагона и
шепнули гостю на ухо (он был человек свободомыслящий) любимую в Газе остроту
о своем боге - "помесь осла и скумбрии"; показали последнюю свою гордость.
Железные ворота, j знаменитые во всем Ханаане; но при этом все время,
наперебой, с возмущением и восхищением, перечисляли ему проделки Таиша. В
конце концов египтянин написал домой такое письмо:
"... Строения здесь небольшие и бедные, хотя для этой грубой страны и
они, бесспорно, являются достопримечательными. Пресловутый идол во храме
здешнем вытесан из цельного камня, величиною с быка или больше, и стоит на
золоченой подставке, под навесом, опирающимся на четыре столба; каждый столб
из другой каменной породы. Все это довольно убого. По мнению жрецов, идол
изображает рогатую акулу с туловищем быка; ибо Дагон, согласно преданию,
родился от очень странного брака. Отцом его был наш собственный золотой
телец, которому некогда поклонялись и на Крите, ибо глупость легко
переплывает моря; а мать его - морское чудище, божество рыбаков на малых
островах. Образованная молодежь Газы, однако, смеется над этим: истукан
очень стар, привезен еще с Кафтора, весь обтерся и похож на что угодно.
Вообще вельможи здешние сами сознают захудалость своей роскоши и,
показывая иноземцу свои дворцы, укрепления и капища, подтрунивают над ними,
над собою и вообще надо всем, что на земле и в небесах, не хуже, чем мы с
вами в Мемфисе.
Единственное, чем они, по-моему, действительно гордятся, это некий
разбойник из дикого племени, живущего на востоке от Филистии".
Как-то назначили в Асдоте нового начальника стражи. Он был очень юн,
мечтал об отличии и служил до тех пор только в сельских округах, надзирая за
тем, чтобы туземцы работали и не бунтовали. К своей новой должности он
отнесся добросовестно. Город был полон притонов, где каждую ночь игроки
спаивали и обирали корабельщиков, и каждую ночь это кончалось поножовщиной.
Молодой офицер начал лично с отрядом обходить по вечерам харчевни.
На третью ночь он остановился у забора одного из крупнейших постоялых
дворов: еще издали поразил его шум, доносившийся оттуда. Большое общество
пировало там на открытом воздухе; лиц он не видел, но по выговору понял, что
это не сброд, а молодежь из богатого круга. Один из них изображал в лицах
обряды газского храма. Сотник, подслушивая, сам начал смеяться: рассказчик
удивительно похоже передавал гнусавую молитву старшего священника на древнем
языке Кафтора; сам он, как и все остальные, конечно, этого языка не знал, но
уморительно подхватил его свистящую и шипящую скороговорку. Особенно смешно
было то, что в молитву, через каждые два-три слова, врывалось тоскливое
блеяние жертвенного барана, и минутами казалось, что это баран молится, а
жрец ему только вторит. Компания помирала от хохота, причем некоторые гудели
тем важным басом, который дается только лицам большого чина.
Офицер хотел идти дальше, как вдруг его остановила знакомая кличка.
Кто-то из веселой гурьбы закричал:
- Таиш! Когда ты сдержишь обещание - "по шапке на косицу"?
Сотник сдвинул брови, бесшумно вошел во двор и увидел Самсона. Тот
сидел на дальнем конце стола, а на ближайшем к калитке возлежал, держась за
бока, главный судья Асдота. Молодой офицер растерялся. С огромными
предосторожностями удалось ему вызвать сановника из-за стола в неосвещенный
угол, и там он, стоя навытяжку, заявил вежливо, но твердо:
- Судья, у меня строгий наказ - захватить этого разбойника живым или
мертвым. Судья потрепал его по плечу:
- Ты недавно в Асдоте, - сказал он. И, взяв под руку молодого человека,
он усадил его рядом с собою и велел подать еще вина. Так и просидел там
сотник далеко за полночь, смеясь до икоты самсоновым остротам; и Самсон
действительно сдержал то обещание, о котором напомнил ему один из
пировавших, и поборол семерых разом - это и называлось у них: по одной
филистимской шапке на каждую его косицу. А в конце попойки судья снова
потрепал сотника по плечу и сказал ему довольно отчетливо:
- Что ты знаешь наказ, это хорошо; но надо знать также и обычай.
В конце концов, сложился неписаный закон, честно соблюдавшийся обеими
сторонами. Если Самсон приходил к туземцам - значит, беда: берегите дома,
караваны, заставы; двойная стража, обыски, облавы - и тут, если бы его нашли
и если бы одолели - был бы ему конец; но, конечно, трудная была задача -
изловить человека среди тысяч туземных хуторов, где каждый батрак охотнее
умрет, чем выдаст. Если же являлся он открыто сразу к филистимлянам - тогда
был он гость, и желанный. С ним пировали тогда лучшие люди страны, судьи,
начальники, придворные саранов; пировали бы сараны, если бы не запрещал им
обычай ходить по харчевням. Но и дома богатейших открыты были Самсону,
только сам он их избегал: там были женщины.
Много заглядывалось на Самсона филистимлянок, и блудницы, и мужние
жены, и барышни; но он на них не глядел. Однажды в Аскалоне жена казначея,
первая красавица города, подослала к нему вернейшую из молодых своих рабынь.
- Госпожа моя ждет тебя в горнице, - шепнула ему девушка, - я тебя
провожу. Самсон ответил:
- Не хочу я твоей госпожи; ты лучше. Останься со мною.
Она осталась, хоть знала, что утром, вернувшись во дворец, дорого
расплатится.
Самсон тоже любил Филистию. Знал он ее теперь вдоль и поперек и вглубь,
и в душе судил о ней трезво. Это было государство красивых пьявок. Труд у
них даже не считался позором: он просто был вне поля зрения. Бедных было
много, особенно разоряла их игра: обедневшие кормились подачками вельмож или
опять игрою в кости, или уходили в Египет, или кидались на меч: мысль о
труде руками не могла им придти в голову, как мысль о ходьбе на руках вместо
ног.
Все, что носит имя работы, - кроме женского рукоделья, - все, до чего
дотрагивается рука и от чего родятся вещи, делал у них туземец. Трудно было
сказать, у кого хуже было жить обломкам прежних племен Ханаана - у колен
израильских или в стране Пяти городов. Они тут не вымирали и не
растворялись: напротив, их было много, по меньшей мере впятеро против
филистимлян. Но каждый час их жизни принадлежал господам; и филистимляне,
между собою ветреные и нерасчетливые, умели в отношении к туземцу следить,
чтобы ни одна минута из этого часа не пропала даром. Они были прекрасные
хозяева и любили порядок.
Их порядку Самсон дивился больше всего. Их строя понять он не мог:
точная, разработанная, многоветвистая иерархия, разграничение функций,
твердые правила для каждой стороны управления - все это было ему недоступно,
казалось путаницей. Но он ясно видел, что выходит из этого не путаница, а
великий лад. Были какие-то заведенные пути, по которым стройно текли дела от
заставы до сарана; были незыблемые обряды для взаимодействия между пятью
саранами - им не приходилось созывать друг друга тайком на советы в Чертовой
пещере! Жизнь бежала ровно, как по воде круги от брошенного камня.
Однажды в Газе он видел зрелище, о котором когда-то рассказывала ему
Семадар.
На площади перед храмом собрались на праздничную пляску юноши и
девушки. Их было несколько тысяч - по одному на каждой плите. Все они были
одеты одинаково, все в белом; на юношах были короткие опоясанные рубашки, на
девушках - платья с оборками до самой земли, в талию, с длинными рукавами,
как обычно, только с голым вырезом во всю ширину и глубину груди. Выстроили
их по росту, двумя лагерями: справа молодые люди, а девушки слева. Управлял
танцем безбородый жрец; он стоял на верхней ступени паперти, и в руках у
него была палочка из слоновой кости.
Когда началась музыка, все застыли - и участники пляски на плитах, и
громадная толпа кругом, на деревянных подмостках, на крышах домов, на
немощенных обочинах площади; слышен был рев прибоя с набережной далекого
Маима, порта Газы. На танцующих не колыхнулась ни одна складка; даже у
оголенных девушек трудно было заметить дыхание. Безбородый жрец побледнел и
ушел глазами в них, они в него; он бледнел все больше - казалось, что весь
задержанный порыв этих тысяч сгустился в его груди и сейчас его задушит
насмерть. Самсон и сам чувствовал, что кровь прилила к его сердцу, и если
это продлится еще несколько мгновений, он захлебнется. Вдруг этот жрец
быстро, почти незаметно, едва-едва поднял палочку, и все белые фигуры на
площади упали на левое колено и выбросили к небу правую руку - одним
движением, с одним отрывистым аккордом шороха, точь-в-точь. У десятитысячной
толпы вырвался вздох или стон; Самсон пошатнулся и заметил, что облизывает
кровь - так он закусил перед этим губу.
Вся пляска состояла из таких поворотов по мановению палочки, то резких,
то плавных, и тянулась она недолго. Но Самсон ушел с праздника в глубокой
задумчивости. Еще в передаче Семадар его поразила эта картина единой воли,
стройно движущей тысячами. Теперь она его подавила своим колдовством. Он не
мог бы высказать эту мысль, но смутно чувствовал, что тут ему показали
главную тайну народов, создающих государства.
Глава XXII. В ОДИНОЧКУ
О разбоях и проделках Самсона ходило по стране много легенд.
Большинство были вымышленные; остальные чаще всего сводились к одному
превосходству мускулов, и рассказывать о них не стоит. Он просто был сильнее
всех людей, живших на свете до него и после; в расцвете зрелости мог
повалить кулаком буйвола, перетянуть четырех лошадей; и все это знали.
Потому действительно бывали случаи, когда он ходил в одиночку, с дубиной,
может быть, и вправду с тут же подобранной большой костью, на вооруженную
толпу: еще до стычки передние теряли бодрость и веру в себя, он их давил,
как муравьев, а остальные разбегались. Однажды в харчевне он нарочно дал
себя сковать, потом связать, и разорвал не только медные кандалы, что не
такое уж чудо, но и путы из сыромятной кожи, чего люди никогда не видали и
не увидят. А кровь в нем была такая терпкая и здоровая, что сейчас же
створаживалась, закрывая самую глубокую рану: и порезы его заживали с
быстротой, о которой филистимские лекаря посылали доклады египетским.
Но, кроме силы мышц, у него были и другие преимущества. Главное было
дано ему с детства и до смерти, само по себе не редкое, но в редкой степени:
он читал человеческие мысли безошибочно. Против него не помогала никакая
военная хитрость. Большинство офицеров он знал лично: довольно было ему раз
увидеть человека, услышать его голос, чтобы понять его насквозь, знать, что
тот замыслит, как ухитрится в любом случае. Но и о человеке, никогда не
виданном, по двум-трем отзывам он умел составить живой образ и уже дальше
знал его наизусть.
Об этой его черте филистимляне рассказывали такую басню: на правом
берегу Яркона, недалеко от устья, был пригорок, на котором еще первые
филистимские завоеватели выстроили сторожевую башню. Они ее прозвали
по-своему, башня царя Миноса, - и до сих пор то место носит похожее
название. Это был у них главный военный пост северного побережья.
Однажды Самсон кутил со старым знакомым из Аскалона; звали его, как и
большинство знатных филистимлян, Ахиш. Он сказал Самсону:
- Беда тебе готовится, Таиш. Скоро переведут начальником на холме царя
Миноса земляка моего Таргила, а он давно поклялся, что поймает тебя, как
только попадет поближе к Цоре.
- Я его не видал, - ответил Самсон. - Что за человек?
- Опасный человек. Вспыльчивый, смелый и хитрый. Солдаты его боятся,
как грома. Но мы его любим: гостеприимный хозяин, а лучшего обеда, чем в его
доме, не найдешь во всем Аскалоне.
- И он побожился, что поймает меня?
- Об заклад побился!
- А ты ему скажи: прежде, чем он доедет до башни царя Миноса, я на
дороге сниму с него меч и отберу всю поклажу.
- Передам, - сказал аскалонец.
Через несколько времени после того ехали к Яркону два всадника, а за
ними рысцой бежал нагруженный осел. Всадники были одеты в дорожное платье
египетских купцов. Доехали они до пустого, ровного места, где на утоптанной
глинистой земле, уже окаменелой от жары, только рос одинокий пыльный
кактусовый куст. Когда они поравнялись с кустом, из-за него поднялся человек
огромного роста и сказал:
- Здравствуй, Таргил. Я пришел за твоим мечом и поклажей.
Когда оба уже были связаны и офицер увидел, что Самсон собирается уйти
со своей добычей, не сделав им лично никакого увечья, он спросил:
- Кто тебе сказал, что это я? Ведь я нарочно поехал без свиты и
переодетый.
- Никто не сказал, - ответил Самсон, - а что ты поедешь без свиты и в
другой одежде, это я сам знал.
- Откуда?
- Друг твой Ахиш предупредил меня, что ты человек смелый и хитрый.
Смелый - значит, постыдится взять с собой великую стражу. Хитрый - значит,
оденется так, чтобы его не приняли за начальника.
- Но неужели ты целый месяц сидел тут за кустом? И мало ли ездит по
дороге людей, похожих на офицера? А в лицо меня ты не знаешь.
- Сегодня утром, - объяснил Самсон, проходил я мимо харчевни. Слышу,
пахнет не бараниной, как всегда, а жареной рыбой со всякими приправами.
Смотрю в дверь - у одного раба свежий синяк под глазом. Я ничего не спросил
и прямо полями пошел сюда. Мне еще Ахиш говорил, что ты человек
раздражительный и любишь вкусно поесть.
Первое из похождений, которое сделало его любимцем Филистии, относится
к тому времени, когда он вернулся из Этамских ущелий и только что распустил
навсегда своих шакалов. Тогда его, кроме Тимнаты, в других углах Филистии в
лицо еще не знали; и он еще был молод и, хотя высок и широк, еще не так
громаден, чтобы чужие догадались, кто он такой. В это время филистимская
стража занимала Гимзо; почти все даниты ушли оттуда, и городок считался
потерянным.
Однажды ночью Самсон бродил вокруг Гимзо, придумывая, что бы сделать, -
и так, чтобы не навлечь новую злобу на все колено. Иначе он просто напал бы
на стражу. Нужна была тут уловка. Так, занятый мыслями, он обогнул
филистимскую заставу и полями вышел на дорогу из Гезера в Лудд и услышал
топот. Два всадника неслись во весь опор с юга на север; Самсон увидел, что
это военные гонцы; передний был мужчина большой и грузный. Самсона осенила
мысль.
Он остановил коней, оглушил кулаком по скуле обоих всадников, связал
их, набил травой рты и отнес подальше от дороги; сам оделся в платье
толстого и привесил к поясу его меч. Он столько жил с филистимлянами в
Тимнате и был так приглядчив, что никакой ошибки в одежде, в манерах, в
посадке верхом не боялся. И он умел подражать их выговору в совершенстве и
вообще подражал кому угодно: совы его принимали за сову, волчица раз убежала
от ослиной туши на его жалобный вой испуганного волчонка.
К седлу второго коня был привязан тугой кожаный мешок, тщательно
запечатанный, - судя по звону, деньги. Самсон взял мешок с собою, сел на
коня и поскакал в Лудд, держа вторую лошадь за уздечку.
Было уже за полночь, когда он явился к начальнику тамошнего полка.
- Я прибыл из Экрона, - сказал он, - и мне велено еще до зари вручить
эту казну начальнику нашей стражи в Гимзо. Но то чужая земля, могут меня
ограбить: и у нас по дороге моего солдата убили разбойники; дай мне конный
отряд провожатых.
- Я тебя не знаю, - сказал офицер, дивясь его мощности, - кто ты такой?
Самсон объяснил, что его на днях перевели с египетской границы и сам он
родом из южной пустыни (по выговору собеседника он понял, что тот из Яффы).
На юге, действительно, жили остатки племени анакитов, славившиеся огромным
ростом; филистимляне считали их, как и амалекитян, почти людьми и охотно
принимали в солдаты, хотя своих, местных туземцев из саронской равнины в
войско не пускали.
Самсон, кроме того, небрежно упомянул несколько имен экронской знати и
мимоходом изобразил старшего военного писаря из Экрона так похоже, что
начальник не только уверовал, но и возлюбил его. Подействовал и мешок - его
печати, тяжесть и звон.
Поэтому Самсон явился в Гимзо уже во главе взвода конницы, и тамошний
сотник принял его с почетом. По выговору он был из Газы, а потому Самсон -
оставив свой отряд шагов на тридцать - говорил с ним сюсюкая, как уроженец
Яффы.
- Приказ тебе идти с отрядом в Баал-Салиса. Немедленно; и вот мешок с
деньгами.
- Баал-Шалиша? - спросил сотник. - Неужели у нас война с Дором?
Самсон внушительно промолчал: не дело гонца из столицы рассказывать
мелкому офицеру государственные тайны, хотя ему-то они, конечно, ведомы.
- А кто останется в Гимзо?
- Я, - сказал Самсон, - и эта конница. Через час сотник увел свою
стражу по северной дороге. Тогда Самсон приказал десятнику своей конницы:
- Скачите во весь опор назад; и скажи начальнику Лудда, что все
исполнено и что я в Экроне доложу о его расторопности и неутомимости его
солдат.
Вот как он освободил Гимзо, никого не убив и даже никого не ограбив на
земле Дана, так что филистимляне и придраться не могли. А жители Гимзо
вернулись и построили укрепления, и город остался у Дана, и только после
смерти Самсона филистимляне его заняли опять.
- Вы твердо решили послать в Экрон кузнецкую подать? - спросил Самсон у
старейшин.
И они снарядили стражу, навьючили ослов, отсчитали, сколько нужно было,
овец, и отправили это посольство в Экрон.
Но на филистимской земле, в нескольких часах пути от Экрона, Самсон их
нагнал; всех избил, хотя не до смерти, но настолько тщательно, чтобы не было
ни у кого сомнений в их неповинности в самом деле, филистимляне потом их
подобрали замертво; а ослов с подарками и стадо он угнал обратно в Цору.
Старосты переглянулись, покачали головами, но потом улыбнулись и
послали Махбоная в Экрон жаловаться:
- В вашей земле нет порядка: мы вам послали подать, а ваши разбойники
смотрите, что натворили, - стражу нашу искалечили, а добро увезли неведомо
куда.
На это нечего было возразить.
- Ладно, - сказал саран, - в будущем году мы примем вашу подать на
границе.
Когда пришло время, Самсон приказал старейшинам:
- Смотрите, чтобы ваш обоз дошел до границы не раньше заката.
Филистимский конвой прибыл в назначенное место еще в полдень; но никого
там не застал, кроме грязного, лохматого калеки, скрюченного корчей в один
огромный комок; под мешком, надетым на него, трудно было разобрать, где
плечи, где ноги; у него, очевидно, была водянка, таким большим он казался,
ползая по земле. Он подполз к офицеру просить милостыни; тот швырнул ему
подачку и, от нечего делать, стал над ним подтрунивать. Солдаты тоже. А
нищий жалобно ныл, клянчил и все к чему-то прислушивался; и еще была у него
странность - он почти каждого спрашивал:
- Как тебя зовут?
Наконец он уполз, бормоча не то слова благодарности, не то бранные.
Только на закате запылила дорога и показался караван из Цоры. Офицер
обругал их за промедление, принял мешки, сосчитал стадо, выдал начальнику
обоза казенную печать в качестве расписки и погнал овец и ослов по дороге в
Экрон; а даниты, исполнив свой долг, побрели домой.
Ночью, на полпути между границей и Экроном, солдаты стали: дорога между
холмами была завалена утесами. В ту же минуту где-то в темноте зарычала
пантера, откликнулась ей другая, раздался отчаянный храп зарезанного осла -
и все ослы бросились врассыпную, толкая солдат и валя на землю сбившихся
овец. Солдаты смешались. Вдруг они услышали голос своего офицера, кричавшего
откуда-то справа: на помощь! На самом деле офицер уже был убит, а кричал за
него Самсон; и обе пантеры, и храпевший осел - все это был Самсон. Часть
отряда кинулась на голос начальника; но тут поднялось что-то невообразимое -
в темноте и суматохе они ясно слышали голоса товарищей, вопивших: погибаю,
спасайте! Где ты, Харон? Сюда, Гехази! - Так перебил их Самсон, двадцать
пять человек до одного; собрал ослов и стадо и погнал обратно; и еще хуже -
забрал мечи и копья и унес их тоже в Цору и роздал верным людям по своему
выбору.
С тех пор, по преданию, перестали филистимляне требовать кузнецкую
подать от Дана. Вместо того они обложили своих же кузнецов, а те стали брать
дороже с данитов; это гораздо проще и для казны столь же доходно.
А у Самсона, после этого случая, появилась новая забава, охота за медью
и железом; и почти все сказания о проделках его говорят об этой охоте.
Однажды Самсон пришел к филистимлянам в Гезер с большой поклажей
сошников и заступов для починки. Отнес их в кузницу, передал точильщикам, а
сам присел отдохнуть на улице. Вокруг него собралась, по обыкновению, толпа
ребятишек и взрослых, и он их забавлял прибаутками и фокусами. В толпе этой
был смуглый юноша лет восемнадцати; голова у него была бритая, как у жителей
Синайской пустыни, и лохмотья кочевых народов. Почему-то он Самсону не
понравился, и Самсон ему. Юноша сказал назорею что-то грубое на своем
ломаном языке; Самсон ударил его, тот отлетел прямо на кузницу, едва не упал
в огонь; и когда пришел в себя, то стал проклинать Самсона по-своему, а
потом прибавил по-ханаански, неуклюже коверкая слова: "Я тебе отомщу!"
На другой день Самсон пришел забрать свою поклажу. Когда он
расплачивался, вдруг из-за угла выскочил этот юноша и закричал:
- Он украл пять топоров, я сам видел!
Надзиратель кузницы велел развязать тюки, и там действительно оказалось
пять топоров, Самсону не принадлежавших. Самсон очень смутился; запустил
камнем в юношу, но тот увернулся, спрятался позади толпы и издали дразнил
данита срамными телодвижениями.
Другого на месте Самсона за эту кражу бросили бы в тюрьму; но Самсона
уже знали, а потому отпустили с суровым наставлением.
Надзиратель кузницы был филистимский чиновник, а рабочие все из
уроженцев северного побережья - из Дора, из Тира, даже из Сидона.
Надзиратель подозвал юношу и хотел дать ему денег за услугу.
- Лучше возьми меня на работу, - сказал тот.
- А кто ты родом?
- Я из шатров Амалека в пустыне; убил там одного и бежал.
Амалекитян брали даже в солдаты. Надзиратель принял его в кузницу.
Юноша оказался понятливый: начал с раздувания печи, скоро перешел в
точильщики, а потом научился ковать и стал хорошим мастером. И тут он вдруг
исчез.
Юноша этот был Нехуштан. Еще задолго до того послал его Самсон в
пустыню, учиться говорить по-амалекитянски и коверкать ханаанскую речь на
ихний лад.
Так появился у Дана первый кузнец, а потом и ученики его. Они работали
потайно в пещерах; потому что старейшины, боясь войны, были против этого
новшества.
У Самсона было правило: после разбоя на филистимской земле - не
оставлять таких следов, которые вели бы в области Дана. Если за ним
снаряжали большую погоню с луками и стрелами - редкое оружие, и
единственное, которого он боялся, - то он уходил от нее или в пустыню, или в
землю иевуситов. Дикари эти его любили; а филистимляне, привыкнув жить на
равнине, карабкаться по горам не хотели.
Один раз, отчасти по нужде, а главным образом из умысла, он миновал
землю иевуситов и скрылся по дороге в Гивеон. Гивеон принадлежал Вениамину.
Из-за этого стали филистимляне придираться к Вениамину. "Хорошо", подумал
Самсон; и в следующий раз повел за собою погоню прямо в область Иуды.
В земле Иуды, впрочем, были у Самсона друзья. Там подрастала хорошая
молодежь вокруг Вифлеема; они ловко метали камни из гнезда, пришитого к
короткому ремню, и почтительно слушали рассказы Самсона, когда он
останавливался там по пути.
Был он желанный гость и в Хевроне, но по другой причине. Там было
главное кодло левитов. Они упрямо величали себя "коленом"; может быть, и
вправду был у них особый родоначальник с непобедимой душой бродяги. Почти
все левиты, шатавшиеся по стране с товаром или колдовавшие в божницах от
побережья до Эн-Геди, были родом из Хеврона или окрестностей.
Они сказали Самсону:
- Если нужно сбыть краденое добро так, чтобы следа не осталось, - помни
о нас.
- Всякое? - спросил он. - И мягкое, и твердое? Они сразу поняли. В то
время уже зародился в горах спрос на боевое железо.
- Твердое добро тяжело развозить, - сказали они, - мы тебе за него
меньше заплатим. Но товар всегда товар.
- Хорошо, - сказал Самсон. - Когда пришлю вам сказать: готово, соберите
большой караван и ждите меня к югу от Вирсавии.
Около того времени он опять услал Нехуштана, - в Яффу, пожить среди
моряков и грузчиков. Там данитов брали на суда охотно. Нехуштан был и
проворен, и пронырлив; хозяевам он понравился и через месяц уже с бичом в
руках покрикивал на грузчиков, а еще через несколько месяцев был допущен к
кормовому веслу.
Однажды он разыскал Самсона в хижине туземца близ Бет-Дагона и шепнул
ему:
- Скоро должен прийти корабль с острова Куфри с грузом меди и железа.
В темную ночь они встретились на набережной Яффы. Там стоял часовой, но
труп его назавтра выбросили волны. Самсон и Нехуштан сели в одну из лодок;
Самсон разорвал ржавую цепь, и лодка ушла в открытое море.
Около полудня завидели они сидонскую бирему. На палубе ее сидело
двадцать гребцов, а еще двадцать весел работали снизу, сквозь отверстия во
чреве корабля.
Лодка пошла навстречу биреме, а Нехуштан закричал в сложенные руки:
- Эй, капитан! Мы слуги Махона из Яффы: он шлет тебе важные вести.
Махон из Яффы был тот купец, которому предназначался груз; и
корабельщики уже знали Нехуштана. Они остановили гребцов и бросили канат;
юноша вскарабкался на палубу; за ним Самсон, и моряки и гребцы, разинув рот,
смотрели на великана.
Юноша сказал капитану:
- У берега Яффы рыщут разбойничьи барки; они уже потопили Бен-Шиммуна,
нубийца Баголу и две лодки из нашего флота. Говорят, они подстерегают тебя.
Поэтому велел тебе Махон держать на Газу.
- А это кто? - спросил капитан, дивясь на Самсона.
- Это новый десятник береговой стражи в Яффе; я приказал ему ехать со
мной, - важно сказал Нехуштан, - на случай, если бы мы повстречались с теми
барками.
Бирема повернула на юг, держась открытого моря вне вида берега. По
расчету капитана, сутки скрылся по дороге в Гивеон. Гивеон принадлежал
Вениамину. Из-за этого стали филистимляне придираться к Вениамину. "Хорошо",
подумал Самсон; и в следующий раз повел за собою погоню прямо в область
Иуды.
В земле Иуды, впрочем, были у Самсона друзья. Там подрастала хорошая
молодежь вокруг Вифлеема; они ловко метали камни из гнезда, пришитого к
короткому ремню, и почтительно слушали рассказы Самсона, когда он
останавливался там по пути.
Был он желанный гость и в Хевроне, но по другой причине. Там было
главное кодло левитов. Они упрямо величали себя "коленом"; может быть, и
вправду был у них особый родоначальник с непобедимой душой бродяги. Почти
все левиты, шатавшиеся по стране с товаром или колдовавшие в божницах от
побережья до Эн-Геди, были родом из Хеврона или окрестностей.
Они сказали Самсону:
- Если нужно сбыть краденое добро так, чтобы следа не осталось, - помни
о нас.
- Всякое? - спросил он. - И мягкое, и твердое? Они сразу поняли. В то
время уже зародился в горах спрос на боевое железо.
- Твердое добро тяжело развозить, - сказали они, - мы тебе за него
меньше заплатим. Но товар всегда товар.
- Хорошо, - сказал Самсон. - Когда пришлю вам сказать: готово, соберите
большой караван и ждите меня к югу от Вирсавии.
Около того времени он опять услал Нехуштана, - в Яффу, пожить среди
моряков и грузчиков. Там данитов брали на суда охотно. Нехуштан был и
проворен, и пронырлив; хозяевам он понравился и через месяц уже с бичом в
руках покрикивал на грузчиков, а еще через несколько месяцев был допущен к
кормовому веслу.
Однажды он разыскал Самсона в хижине туземца близ Бет-Дагона и шепнул
ему:
- Скоро должен прийти корабль с острова Куфри с грузом меди и железа.
В темную ночь они встретились на набережной Яффы. Там стоял часовой, но
труп его назавтра выбросили волны. Самсон и Нехуштан сели в одну из лодок;
Самсон разорвал ржавую цепь, и лодка ушла в открытое море.
Около полудня завидели они сидонскую бирему. На палубе ее сидело
двадцать гребцов, а еще двадцать весел работали снизу, сквозь отверстия во
чреве корабля.
Лодка пошла навстречу биреме, а Нехуштан закричал в сложенные руки:
- Эй, капитан! Мы слуги Махона из Яффы: он шлет тебе важные вести.
Махон из Яффы был тот купец, которому предназначался груз; и
корабельщики уже знали Нехуштана. Они остановили гребцов и бросили канат;
юноша вскарабкался на палубу; за ним Самсон, и моряки и гребцы, разинув рот,
смотрели на великана.
Юноша сказал капитану:
- У берега Яффы рыщут разбойничьи барки; они уже потопили Бен-Шиммуна,
нубийца Баголу и две лодки из нашего флота. Говорят, они подстерегают тебя.
Поэтому велел тебе Махон держать на Газу.
- А это кто? - спросил капитан, дивясь на Самсона.
- Это новый десятник береговой стражи в Яффе; я приказал ему ехать со
мной, - важно сказал Нехуштан, - на случай, если бы мы повстречались с теми
барками.
Бирема повернула на юг, держась открытого моря вне вида берега. По
расчету капитана, сутки с половиной надо было идти на полдень, а тогда можно
будет свернуть к востоку, пока не покажется Маим, порт филистимской Газы.
По дороге Самсон подружился с корабельщиками, заучил их имена и голоса.
На вторую ночь капитан, оставив своего помощника на вахте, ушел в каюту
спать. В полночь он услышал голос помощника, звавший его на палубу. Еще
через несколько минут боцман услышал голос капитана, звавший его на палубу.
И так до конца. Все они поодиночке вылезли наверх по узкой лесенке; ни один
не успел крикнуть, а всплеска воды нельзя было расслышать из-за ударов
весел. Наружные гребцы сами точно не знали, что творится в темноте, но
смутно видели, что происходит нечто грозное; матрос-понукало, отбивавший для
них такт, свалился первым, и за него молотом стучал Нехуштан.
Когда все кончилось, Нехуштан пошел к кормовому веслу (кормчий был
выброшен в воду сейчас же за понукалой), а Самсон остановил гребцов и сказал
им:
- Если будете слушаться, отпущу вас на волю.
И дал им по тройному пайку еды, и велел не торопиться: ему нужно было,
чтобы они подкормились и отдохнули.
Так они шли на юг всю ночь, и день, и еще ночь; а на восходе солнца
выбросились на песчаный берег далеко южнее Газы, в самом сердце пустыни.
Здесь Самсон нагрузил ящики с медью и железом на гребцов, сколько
хватило плеч и силы; а их было восемьдесят человек. Этот караван и погнал он
через пустыню Амалека в Вирсавию 22; Нехуштан, уже бывавший в тех местах,
указывал дорогу от колодца к колодцу. А у Вирсавии ждали их левиты с
вереницей верблюдов; и тут Самсон отпустил гребцов на волю и каждому дал по
монете серебра.
Глава XXIII. ТОВАР - МЯГКИЙ И ТВЕРДЫЙ
Еще и в другой раз доставил Самсон левитам Хеврона большую поклажу
твердого товара: такую, что по сей день живет о ней предание среди всех
народов мира. Случилось это через много лет после пожара Тимнаты; и было в
этом деле то новое, что в первый раз за десять лет он коснулся филистимской
женщины; правда, не по собственной воле, а так сложились обстоятельства.
Самсон чуждался всех филистимлянок без различия - и мужних жен, и
блудниц; впрочем, и различие было невелико - оба сословия пользовались
одинаковым почетом. Филистимляне называли блудницу словом древнего
островного языка; в переделке на ханаанейский лад оно произносилось
"пиллегеш" и в старину означало жрицу. Те из блудниц, у кого был хороший
голос, и теперь пели по праздникам в храме наряду с дочерьми начальников
города; в праздничном хороводе тоже блудницы и мужние жены плясали наравне
и, встречаясь на улице, говорили между собой приветливо. Некоторые блудницы
были очень богаты, владели землями, что замужним и вдовам не разрешалось,
или давали деньги в рост. Некоторые славились умом и тонкостью обращения;
те, что были похуже и победнее, содержали харчевни в городах и по дорогам.
Женщина, о которой будет речь, появилась в Газе недавно. Приятели
Самсона по выпивкам очень ее хвалили: она долго жила в Египте и знала все
искусства тамошней любви. Однажды на улице ее показали Самсону. Она была
рыжая, напомнила ему Семадар, и его сердце сжалось. Как и все женщины, она
благосклонно оглянулась на него: глаза у нее были тоже, как у Семадар
зеленоватые.
- Ты ей понравился, - сказал один из его спутников, рассмеявшись.
- Таиш не любит наших красавиц, - ответил другой и рассказал первому,
который этого не знал, случай с женой казначея в Аскалоне.
- Ваши слишком тоненькие, - отшутился Самсон, - они пьют уксус для
стройности. - Ив противовес он перечислил преимущества аввейских женщин, но
повторить это нельзя.
Через несколько месяцев после того Самсон опять пришел в Газу, но не
открыто, а к туземцам, то есть на разбой. В этот раз он натворил такое, что
саран вышел из себя и приказал его изловить во что бы то ни стало.
Дело было так: незадолго до того произошел бунт среди туземцев.
Филистимляне, дорожившие рабочей силой, всегда по возможности избегали того
способа укрощения, который называется: утопить восстание в крови. Но они
отобрали двенадцать коноводов и распяли их живьем на пригорке у большой
дороги, близ самой Газы, и оставили их там издыхать под сильной стражей. А
среди туземцев этих было трое, у которых Самсон часто прятался от облав.
Так они провисели на пригорке, пока не стемнело. Что произошло, когда
стемнело, точно никто не знал; но позже ночью прибежали в Газу два солдата,
оба раненные, с вестью, что все туземцы сняты с виселиц и на их месте
повешены стражники с офицером посредине; спаслись только они двое; за ними
тоже гнался Таиш до самой Газы, и они едва ускользнули от него по извилинам
туземного предместья.
Это было чересчур. Еще до полуночи войско
оцепило весь город и предместья. Даже простые горожане схватили мечи и
присоединились к обходам; и начался повальный обыск во всех лачугах
туземного квартала.
- Господин, - шепнул аввеец, у которого Самсон укрылся на ночь, - они
идут сюда.
Это был зажиточный плотник, по имени Анкор; хижина его была просторнее
других, и Самсона в его доме принимали всегда с божескими почестями. Но
Самсон знал, что с бедняги живьем сдерут кожу, если застанут здесь хоть
малый след его. Он влез на крышу, оттуда перелез на соседнюю и дальше. Когда
обход приблизился, он соскочил прямо на голову факельщику, схватил горящий
сук, сунул его кому-то в лицо, ударил кулаком влево, ногою вправо, прорвался
и побежал. Но стража неслась за ним. Из переулка в переулок он добрался до
филистимского квартала; но здесь на каждом углу светились факелы, и при
свете их он увидел, что солдат вооружили луками.
Он остановился в тени какого-то дома, соображая, что делать. Вдруг над
ним послышался шепот:
- Самсон?
Он почему-то сразу догадался, кто это и что она не собирается его
выдать. Он откликнулся. Через мгновение она открыла маленькую дверь, взяла
его за руку и ввела к себе.
- Запри дверь, - шепнула она. - И делай все, что я велю.
Он пошел за нею по лесенке в верхний ярус дома. В небольшой комнате
слабо светилась лампадка под синей кисеей. Мягко было ступать по полу, а
посреди комнаты стояла большая квадратная постель.
- Молчи, - сказала женщина, выжидательно глядя в сторону окна. Она
стояла спиной к лампе, лица не было видно, только рыжие волосы отливали
золотом. Опять у Самсона сжалось сердце; на мгновение он забыл о Газе и
вспомнил другую ночь и другую толпу врагов, много лет тому назад. Левой
рукой она еще сжимала его руку, правой взялась за пряжку на левом плече,
которая придерживала ее ночное платье.
Скоро на улице послышался гам и топот погони; отсвет факелов несколько
разогнал в комнате полумрак. Комната была убрана богато; в потолке над
кроватью было вделано медное зеркало.
Она толкнула его к постели. Он сел.
- Не так, - шепнула она. Он хотел лечь.
- Не так, - шепнула она, указывая на его платье.
Он послушался, снял с себя все и лег.
Внизу раздался стук. Слышно было, как сбежала по лестнице служанка и с
кем-то объяснялась у двери. Женщина быстро отстегнула свою пряжку, выступила
из упавшей сорочки и легла на постель, обвившись вокруг Самсона так, что
лица и плеч его не было видно.
Служанка подымалась по лестнице вверх. У входа в комнату качнулась
занавеска, выглянуло лицо негритянки. Она всмотрелась, кивнула головой и
опять побежала вниз.
- У госпожи моей гость, - сказала она. - Они спят; чего вы шумите?
Женщина встала и подошла, потягиваясь, к окну. Факелы, очевидно, хорошо
осветили ее: на улице раздались приветственный хохот и восторженные отзывы о
ее красоте. Кто-то, судя по голосу - из молодой знати, крикнул ей:
- Прости, что мы тебя разбудили, Далила; но мы ищем Таиша, того
косматого данита; он добежал до этой улицы, и мы боялись, не ворвался ли он
к тебе.
- Я для него недостаточно жирная, - сказала она, зевая. Тот же голос
ответил:
- О, это я знаю - и полк не загонит его в твою постель: он не то, что
мы, которых и полк не удержит, если бы ты поманила. Мы боялись, не убил ли
он тебя, чтобы спрятаться.
- Я живая, как видите, - сказала она, выгибаясь напоказ при свете
факелов.
- Видим! - ответили они весело и хором.
- И ступайте; мне не до вас. - Тут она повернула голову к постели, как
будто ее зовут назад, и сказала: - Иду, желанный.
Скоро стихло на улице; но ее руки сплелись вокруг шеи Самсона, и ему не
хотелось их разнять. Волосы, щекотавшие его губы, отсвечивали тем же
отливом, так же зеленовато мерцали глаза, как в те семь ночей в загородном
доме Бергама; тот же аромат каких-то духов, то же шелковистое прикосновение.
- Почему ты спасла меня? - шепнул он.
- Захотелось. Ты мне нравишься, Самсон, отозвалась она губами в губы.
- Меня все зовут Таиш.
- То все, а это я.
- Откуда ты знаешь мое имя?
- Все его знают. И я знаю. Все о тебе. Что ты разбойник, и пьяница, и
шут у филистимлян, а у себя в племени судья, чьей улыбки никто не видел. И
еще...
-Что?
- Ты взял когда-то жену филистимлянку, и она тебя обманула, и с тех пор
тебе противны наши женщины.
Он промолчал; думал сказать: "Ты мне ее напоминаешь", но сообразил, что
женщины за это обижаются; и вообще он не хотел говорить о Семадар.
Она спросила:
- И я тебе тоже противна?
Вся она к нему прильнула; у него по спине бежали обжигающие токи. Он
уже не знал, что говорит; он ответил, как попало:
- Я тебя не знаю.
Она обвилась еще теснее и шепнула одно слово, и это была игра слов,
которую лучше не переводить:
"Дайени..." 23
Перед зарей, еще затемно, он ушел. Улицы были пусты, но на городской
стене виднелись силуэты часовых с луками. Он пробрался дальше, выглянул
из-за угла и увидел ворота. Там были факелы: у ворот стояла обычная стража,
с мечами и копьями, даже не удвоенная. Газа полагалась на свои ворота,
знаменитые во всей земле. Они были сделаны из толстого железа, а сверху
украшены решеткой с острыми зубцами.
Хорошая мысль пришла в голову Самсону: самая удачная мысль за все годы
его подвигов.
Начал он ее выполнение с обычного своего приема; из соседнего переулка
послышались крики мужчин, женщин и детей: "Держи его! На помощь! Стража!"
Начальник караула у ворот бросился на шум со всеми солдатами, оставив на
месте только часового. Вопли слышались все дальше, погоня бежала за ними.
Когда Самсон решил, что достаточно далеко увел их от ворот, он перестал
кричать и по другой дороге быстро вернулся обратно. Часовой стоял,
прислушиваясь, и факел его освещал. Самсон пошарил в кошельке, вынул оттуда
плоский камень, изогнулся и бросил. Даже не застонав, часовой свалился на
землю.
Через минуту начальник караула, стоявший со своими солдатами где-то на
углу, среди неодетых, заспанных горожан, которых он расспрашивал, что
случилось, - и они его о ...
