Владимир Жаботинский. Самсон Назорей
страница №5
...еводы им недовольны. Как и староста ихШелах бен-Иувал, они все находили, что не следовало отбирать у херешанских
грабителей все украденное стадо целиком: часть надо было оставить ворам, не
то в утешение, не то в виде взятки. Теперь уже больше месяца не видно было в
Шаалаввиме гостей из вениаминовой земли, а прежде они приходили часто:
иногда, правда, воровать, но иногда и торговать. Словом, все были сердиты на
Самсона.
Самсон выслушал эти жалобы, ничего на них не ответил и сказал:
- У меня мало времени. Вы меня звали придти к вам судить. Есть у вас
тяжбы?
Оказалось, что в этом селении скотоводов вообще никто не хочет идти к
нему на суд - кроме двух братьев, занимавшихся, в виде исключения,
хлебопашеством и потому не имевших на него досады.
Братья были непохожи друг на друга. Старший говорил много, быстро и
злобно, размахивал руками, сверкал глазами; младший держал себя скромно и
молчал, покуда его не спрашивали. Первым выступил старший:
- Мы, собственно, не здешние уроженцы, заговорил он, - покойный отец
наш переселился из Баалата...
Самсон коротко прервал его:
- Начинай с конца. Жалобщик удивился.
- Как так с конца?
- Начинай прямо с жалобы; об отце ты расскажешь, когда я тебя спрошу об
отце.
- Но... ведь поле это купил наш отец...
- О чем спор?
- О дележе урожая, - ответил тот.
- Рассказывай.
- Поле мы вспахали и засеяли вместе; но во время жатвы поссорились и
порешили разделиться. Поле пополам, на это оба согласны; но как быть с
урожаем?
- Почему и урожай не пополам? Старший закричал:
- Потому что он ничего не делал; и пахал, и сеял, и жал один я. Урожай
мой! Самсон спросил у второго:
- Правда это?
- Нет, - ответил младший, - оба мы работали поровну. Половина урожая -
моя. Самсон спросил:
- Есть свидетели?
Кроме жен, свидетелей не было: братья эти были единственными
земледельцами в Шаалаввиме; никто их работы не видел; а жены не в счет.
Самсон помолчал; внимательно посмотрел на обоих братьев; потом
оглянулся на стариков, которые только что укоряли его за то, что не оставил
ворам подарка; и вдруг спросил у старшего:
- Ты говоришь: весь урожай твой?
- Весь. Потому что брат мой с самого детства...
- А ты что говоришь?
- Я по справедливости: половина его, половина моя.
- Значит, - сказал Самсон, - об одной половине спора нет: оба согласны,
что она полагается старшему. Спор только о второй половине: ее мы и разделим
поровну. Три четверти урожая - старшему, а младшему четверть. Ступайте.
Старший радостно загоготал; младший побледнел, но поклонился и хотел
пойти. Тогда старики зароптали: один из них тронул руку Самсона и сказал ему
тихо:
- Мы их хорошо знаем: старший лжет; он известен как человек негодный.
- Я это вижу, - громко ответил Самсон и обратился к младшему.
- Брат твой - обманщик; но ты - глупец, а это еще хуже. Сказал бы ты
тоже: "Весь урожай мой", - получил бы свою половину. Когда бьют тебя
дубиной, хватай тоже дубину, а не трость камышовую. Ступай; впредь будь
умнее и научи этому остальных людей твоего города: им это пригодится.
Старики опустили головы, кроме желтоседого Шелаха, который смотрел на
Самсона с любопытством.
- Ты судишь по-новому, - прошамкал он. А вот есть у нас еще один
случай, похожий на этот. Приведи сюда Этана и Катана, - сказал он одному из
сыновей, сопровождавших его, скажи, что это я приказал.
Этан и Катан пришли неохотно - они были скотоводы.
- Эти шли дорогой, - объяснил Шелах, и нашли приблудную ослицу. Пришли
ко мне судиться. Я спрашиваю: "Кто первый увидел?". Каждый говорит: "Я". "А
кто первый схватил?" Каждый говорит: "Я". Как быть?
Самсон спросил:
- Верно рассказал мне Шелах бен-Иувал? Оба кивнули головою.
- Разрубите ослицу пополам, - велел Самсон, - каждому полтуши и
полшкуры.
Старики засмеялись этому, как неумной шутке; но Этан поднял голову,
кивнул Самсону и сказал:
- Ты мудрый судья, цоранин. Если не мне, то и не ему.
- А ты что скажешь? - спросил Самсон у Катана.
Катан был человек рассудительный.
- На что мне пол ослиной шкуры? Коли так, можете отдать ее кому угодно,
хоть ему - пусть он на ней женится, если хочет.
Самсон плюнул.
- Глупая тварь осел, - сказал он, - но ты осел из ослов. Рад бы и
решить это дело в твою пользу ты, видно, добрый хозяин, умеешь жалеть
скотину: но раз ты сам уступаешь, спор кончен, и судье нечего делать. Ослица
за Этаном. Иди; и впредь никогда не уступай.
Старики были опять недовольны; только Шелах бен-Иувал проговорил, как
бы сам себе:
- Судит он, как неуч, но человек он мудрый. А в народе с того дня пошла
поговорка: "осел из ослов" - "хамор-хаморотаим" - про каждого, кто из
чрезмерной честности сам себе выкопал могилу.
В Модине - тогда он еще носил другое имя пришел к Самсону туземец с
молодой дочерью. Муж ее, данит, велел ей накануне забрать свою одежду и
годовалого ребенка и вернуться в дом отца. Туземец утверждал, что для
развода нет причины; женщина была беспорочна, и сам муж не обвинял ее ни в
изменах, ни в сварливости, ни в неряшестве.
Дело это оказалось сложным. Данита вызвали, и он, хоть запинаясь, но с
глубокой убежденностью объяснил, что жениться на туземке - грех.
- Зачем же ты женился?
- Я тогда не знал, что грех.
- А откуда знаешь теперь?
Оказалось, что близ Модина, в пещерах, поселилась недавно банда
пророков, и они ему растолковали, что нельзя смешивать кровь израильскую (он
так и выразился "израильскую", хотя слово это было неупотребительное в его
скромном сословии) с кровью низких племен. Один из этих пророков сам пришел
на суд и хотел было произнести речь; но Самсон и ему сказал коротко
- "начинай с конца", и тот смешался и ничего не ответил, ругаясь
вполголоса.
Браков таких было много и в Модине, и повсюду. Давно прошло время,
когда завоеватели селились на холмах, оставляя покоренным племенам долину,
ничего не делали и отбирали у туземца лучшую половину его жатвы. С тех пор
на даровых хлебах Дан расплодился, а туземцы, голодая, вымирали и
разбегались - пока, уже много поколений назад, некому стало кормить
завоевателя. Тогда пришлось даниту спуститься в долину, взяться за соху или
за пастуший посох и учиться у захудалого туземца. Так создались смешанные
деревни, некоторая сфера общей жизни
- ив домах Дана стали появляться наложницы, потом и жены, с покатыми
лбами, с глазами навыкате, со страстной полнотою губ; часто посвоему
красивые, но всегда более послушные и всегда лучшие кухарки, чем гордые
девушки из потомства Баллы 18.
Суд этот принял отчасти характер богословского спора. Данит,
наслушавшийся пророческих речей, привел длинный ряд заповедей и притч, по
которым выходило, что сам Господь, наместник его Моисей и славный воевода
Иисус Навин запретили коленам брать ханаанских жен. О Моисее Самсон никогда
не слыхал, о Навине ему кто-то когда-то рассказывал; он зевнул и спросил:
- Мало ли кто что запретил, когда и деда твоего еще не было на свете;
надо знать, почему?
- Это чужие девушки ввели к вам чужих богов!
- закричал пророк из толпы. Самсон повернулся к нему.
- Эй ты, бездельник, - сказал он, - вокруг меня вьются комары. Отчего
ты их не отгоняешь?
- Сам отгоняй, - дерзко огрызнулся дервиш,
- мало тебе твоих медвежьих лап?
- Верно, - признал Самсон. - Есть у меня свои руки; мне подмога не
нужна. И Господу не нужна. Покуда он сам терпит Астарт и пенатов ты чего
вмешиваешься?
В толпе, где было много туземцев, засмеялись от ловкого ответа.
- Кровь наша - избранная, - говорил данит, - она - что вода из родника;
нельзя лить ее в лужи на дороге.
А Самсон ответил:
- Мы не вода; мы - соль. Вода - это они; ударь по воде рукою,
расступится. А брось пригоршню соли в бочку воды, не соль пропадет, а вся
бочка станет соленой.
Тот опустил голову и не знал, что возразить. Самсон присмотрелся к
нему: был он очень молод, из себя румяный и пухлый, со смачными губами: сам,
очевидно, от туземной прабабки.
- Женщина, - сказал Самсон, - иди домой. Навари чечевицы с чесноком и
тмином, прожарь на вертеле козленка, в самую меру, чтобы жирок не перестал
капать, вареники посыпь шафраном и корицей и выкупай три раза в меду; и
накрой стол чисто. Он вернется.
Она побежала, держа ребенка под мышкой.
- Твои пророки живут в пещерах, - сказал Самсон мужу, - не строят, не
пашут, не пасут. Хочешь - поселись с ними: будешь тогда считать звезды и
печалиться, что не так они размещены в небе, как тебе хочется. А кто
выстроил дом, у того другие заботы. Ступай домой.
Когда они шли из Модина, Ягир сосредоточенно молчал. Как всегда, Самсон
прочел его думу; он и сам с горечью думал о том же; и он отозвался ему и
себе:
- Может быть, в самом деле прав тот голый пророк.
- А ты рассудил против него, - тихо и укоризненно сказал Ягир.
Самсон помолчал, потом спросил его:
- Случалось тебе тащить мешок зерна? Когда наполнишь его, сразу не
взвалишь на спину: раньше надо его утрясти, чтобы зерно осело и не
болталось. Что такое город или страна? Мешок, наполненный людьми. А судья,
или царь, или саран должен его трясти, пока все не приладятся друг к другу -
и правые, и неправые. Шелах бен-Иувал из Шаалаввима сказал мне умное слово:
и правду нельзя подавать к столу полными тарелками.
Долго они шли молча; солнце село, полевые шакалы расплакались от
радости, что скоро можно будет войти ужинать на виноградники. Самсон опять
заговорил:
- Периззеи, гиргасеи, хиввеи... Что же, всех перерезать?
- За что? - спросил Ягир. - Кого они обидели?
- Или торчать им среди нас навеки, словно кость поперек горла?
Проглотить надо кость благо она стала мягкая, словно хрящ у барашка.
- И филистимляне - хрящ? - шепнул Ягир. Самсон покачал головою.
- Кафтор не кость; Кафтор железо; его не проглотишь. Значит - или мы,
или они.
Ягир, как и все в то время, иногда тоже умел говорить образами. Он
сказал с досадой:
- Кафтор железо. Дан камень; сведи их - будет огонь, и земля загорится.
Самсон остановился, расправил могучие руки, потянулся и ответил бодро и
весело:
- Так и надо!
Нехуштан, не принимавший участия в этой беседе, только весело
засвистал.
После Модина стали к нему повсюду приходить туземцы, прослышав о мудром
судье. Сначала он отсылал их: согласно обычаю, они по своим дрязгам должны
были судиться у собственных старост. Но оказалось, что у них уже и старост
иногда нет: просто забыли выбрать, живя изо дня в день. Пришельцы взяли у
них землю, язык, обычай, искусство, богов, а под конец отобрали у них и
самую волю жить по-своему: как воробей, заглядевшийся на змею, они без
ропота, может быть, и не без охоты, дожидались поглощения.
Тяжбы их были несложны, сводились обычно к простой краже или обману, а
приговоры Самсона к палкам и пене. Об одном случае, однако, сохранилось
предание.
В Гимзо, на самой границе, где ханаанейское население было крупнее,
потому что здесь селились иногда беженцы с филистимского побережья, была
застарелая ссора между двумя соседями. Были это зажиточные люди, а потому их
стычки волновали одноплеменников: туземцы охотно и грубо ругались между
собою, но драк не любили. К Самсону пришло посольство просить, чтобы он
помирил врагов. Враги оказались оба рослые, крепкие, без обычной тупости в
глазах - может быть, с отдаленной примесью филистимского налета в крови.
- Жалуйтесь по очереди, - велел им Самсон. Жалоб у них друг на друга
было много, но все мелочи - Самсону стало скучно.
- Часто они дерутся? - спросил он у свидетелей.
- Чуть ли не каждый день приходится их разнимать, - ответили те.
- Отойдите в сторону, - сказал он свидетелям. Они расступились направо
и налево; враги остались посередине. Самсон вдруг закричал:
- Бей его!
Каждый из двоих принял этот приказ на свой счет; они замолотили
кулаками, лягали друг друга, катались по земле, вцепившись один другому в
бороды, а Самсон их по очереди подстрекал. Постепенно увлеклись и туземцы и
тоже начали подбодрять то одного, то другого. Под конец оба выбились из сил
и поплелись домой, то и дело опираясь друг на друга.
- Теперь будет у вас покой, - сказал Самсон. - Вся беда в том, что вы
их разнимали. Всегда надо людям дать додраться.
Только одна группа туземцев не пришла к Самсону и вообще держалась
особняком и от данитов, и от ханаанеян. В Хересе, у развалин храма, где
когда-то вымершее племя поклонялось солнцу, жили в землянках аморреи.
Высокие, с тонкими чертами лица, они промышляли огородничеством и охотой;
женились только между собою; говорили мало, но по вечерам пели заунывные
рифмованные песни; даниты их считали ворами и волшебниками, но избегали с
ними ссориться, боясь неизвестно чего...
Настоящую племенную ненависть Самсон нашел только в Эштаоле. Здесь, в
особом селении за городской стеною, жили переселенцы из колена Иуды, и
каждый год их становилось больше. Даниты их терпеть не могли. Иудеи жили
замкнуто, никого не обижали; между собою вечно о чемто спорили и бранились;
но у них были свои старосты, которых они слушались беспрекословно; и когда
умирал староста, ходили судиться к его сыну. Занимались они больше всего
торговлей, а женщины ткали шерсть на продажу - и шерсть получали из Иудеи,
обходя местных овцеводов. И опять услышал Самсон от данитов то же бранное
слово: саранча...
Месяц это продолжалось; и каждую ночь перед сном он думал и тосковал о
Семадар.
Пытки Самсон почти никогда не применял не приходилось: вид его и слава
о его силе сами по себе достаточно пугали упиравшихся. Кары его были
жестоки, и трех человек он велел побить камнями.
Когда он кончал обход, влиятельные люди повсюду были им, в общем,
недовольны. Он судил не по обычаю; и сам, будучи молод, обычая не знал и со
стариками не хотел советоваться. Он слышал об этом недовольстве; и,
вернувшись в Цору,сказал:
- Я к ним больше не пойду; если я им нужен, пусть приводят своих воров
и спорщиков сюда, к воротам Цоры.
Впоследствии - хотя не сразу - так оно и было. Не проходило месяца,
чтобы к воротам Цоры не приводили издалека связанного преступника или не
приходили, с толпою пыльных свидетелей, истец и ответчик; и Самсон их судил
по законам своей дикой мудрости и учил Дана суровой жизни волка среди
волков.
Но до того еще много произошло других событий.
Глава XVI. ФОРМУЛА
Самсон провел несколько дней дома. На этот раз он не говорил даже с
отцом; не показывался на улице и обыкновенно от зари до ночи, прямо через
калитку в городской стене, уходил бродить. Уходил он на север, в обратную
сторону от Тимнаты. Однажды, недалеко от пастбища, мимо него прошла Карни со
своей служанкой, но он не заметил.
Никогда в жизни он не знал, что такое голод; а теперь он голодал по
Семадар. Вся его громада мышц и нервов, от темени до пальца на ноге,
изнывала и молила о ее прикосновении; но еще горше томилась его душа по ее
русалочьим выходкам, по ее десятиструнному голосу; все то чужое, чудесное,
необходимое, как вода в жаркий день, что было в ней, сверлило его память без
перерыва. Он чувствовал у себя на шее невидимую веревку, туго натянутую;
куда бы он ни повернулся, она оставалась натянута. Иногда ему казалось, что
он кричит вслух; только по молчанию воздуха, или отца и матери, когда это
случалось дома в бессонную ночь, Самсон догадывался, что и он молчит. Часто
ему казалось, что надо изо всей силы стукнуть кулаком по стене - стена
развалится и он увидит то, что ему нужно, войдет и схватит и утонет в
неслыханной радости. Самсон был очень несчастен в эти дни.
Ацлельпони его ни о чем не спрашивала. Но однажды она велела рабам
выстроить новое крыло у дома; целую неделю она бранила и била их, и через
неделю пристройка была готова. Тогда, стиснув бледные губы, она занялась
убранством нового жилища; развесила по стенам лучшие свои шелка, разложила
на полу цыновки и те шкуры, что прежде когда-то сын ей приносил с охоты;
устроила постель, какой никто никогда не видал, на подставках; даже принесла
из божницы расписной глянцевитый кувшин и поместила его на видном месте -
она помнила, что в спальне у той проклятой чванной барыни, где повивальная
бабка при ней так бесстыдно поворачивала во все стороны голую Семадар, был
такой кувшин и в нем зеленые ветки с цветами. Когда все было готово, она
ничего не сказала Самсону; он тоже ничего не сказал, но взял ее на мгновение
за руку и посмотрел ей в глаза взглядом малого ребенка, который заблудился в
лесу, натерпелся страхов и холода, проголодался - и теперь мать его нашла,
умыла и ведет в теплую комнату накормить.
В ту же ночь он ушел, на этот раз по южной дороге. Он поклялся, что не
придет больше гостем в Тимнату, но дом Бергама был за стенами Тимнаты. Он
далеко обогнул город; в холмах, перед зарей, ему попалась серна с детенышем.
Обе от него побежали; маленькая козочка показалась ему тоненькой и
беспомощной, как - как девушка, к которой протянул руки в первый раз великан
жених. Он сбил старую лань камнем, догнал и подобрал младшую и осторожно
понес ее живую на руках, заглядывая в детские, испуганно-доверчивые глаза.
Так лучше, идти мириться надо с подарком; и Семадар любила малых зверят.
Рассветало, когда он постучался у дверей Бергама. Плана, что сказать и
сделать, у него не было.
- Разбуди мою жену, - велел он оторопелому рабу.
Тот дрожал и не находил слов.
- Я... я позову господина, - проговорил он наконец.
- Не нужен мне твой господин, - ответил Самсон, - я за женою.
Мимо отшатнувшегося раба он прошел в переднюю, направляясь к ее комнате
- к их комнате. Он откинул занавеску и заглянул с порога. На постели спала
девушка с черными волосами: не Семадар. Больше никого не было.
- Где теперь комната Семадар? - спросил он нетерпеливо.
- Госпожа Семадар... госпожи Семадар нет, бормотал раб, - она не
здесь... Я скажу господину.
И он со всех ног бросился куда-то во внутренние покои. Самсон стоял
посреди широкой передней, постукивая ногою по плитам; он сам не заметил, что
стиснул козочку, и она жалобно закричала. На той двери шевельнулась
занавеска, выглянула Элиноар и опять опустила тяжелую ткань. Он не заметил и
обернулся только на шлепанье босых пят Бергама.
Бергам не успел обуться, но это был единственный недочет в его
внешности. Борода его была в таком порядке, как будто он и во сне ее
поглаживал; волосы тоже; купальный плащ, поверх ночной одежды, падал ровными
складками. Он был одет точно так, как полагается быть одетым на заре тестю,
когда зять нежданно врывается в дом через месяц и больше после ссоры;
по-видимому, в неписаном тысячелетнем кодексе его было ясное правило и на
этот случай, как и на все другие случаи. И манера его была такая, как
полагалось при подобных обстоятельствах; нисколько не удивлен; не сердит, но
нельзя сказать, чтобы радовался; приветлив, несколько сдержан и вообще
спокоен. Самсон заметил только одно: что тесть на него не хмурится.
Улыбнувшись до ушей, он просто сказал:
- Здравствуй, Бергам. Где Семадар? Я пришел взять ее в Цору. Моя мать
выстроила для нее дом; маленький, но точь-в-точь такой, как у тебя.
Бергам пожал ему руку, что было несколько неудобно из-за маленькой
серны, и ответил:
- Очень рад тебя видеть в добром здоровье, Самсон. Не отдашь ли свою
ношу Пелегу? Возьми козленка на двор, Пелег, и дай ему молока; травы не
давай - он еще маленький. И вели подать в мою спальню вино, мед и пряники.
Милости просим ко мне, дорогой гость.
"Гость?" - подумал Самсон, но не высказал. Его, как всегда, победила
круглая законченность этого обхождения; кроме того, ему было не до пустяков.
- Где Семадар? - спросил он, идя за Бергамом.
- Прежде всего, - ответил Бергам, - сделай мне честь и присядь. Вино
сейчас подадут. Не хочешь ли умыться? Ты, по-видимому, провел всю ночь в
дороге.
Самсон потерял терпение; повел плечами, чтобы снять с себя обаяние
чужого обычая, и сказал резко:
- Это все потом. Я спрашиваю, где Семадар; и ты отвечай, где Семадар.
Бергам и к этому слогу беседы оказался подготовлен. Он ничем не
показал, что резкость ему не нравится; на деловой вопрос он деловито
ответил:
- Она не в моем доме.
- Где она? Я пойду за нею. Здесь, или в Экроне, или опять у твоих
родственников в Газе? Я пойду за нею. Моя мать выстроила для нее дом; ей
будет там так же хорошо, как у вас.
Они смотрели прямо друг на друга; Самсон заметил, что в лице Бергама
выразилась некоторая степень умеренного удивления. Ему вдруг стало жутко:
сейчас произойдет что-то непонятное, невероятное, невозможное.
- Я, должно быть, не так расслышал, - сказал Бергам, разводя руками, -
но мне кажется, что ты уже во второй раз упоминаешь о намерении пригласить
мою старшую дочь в Цору, в дом твоей матери?
Самсон нагнулся, крепко взял себя обеими руками за колени и проговорил
негромко и отчетливо:
- Ты перестань шутить, старик. Не в дом моей матери, а в мой дом; не
твоя старшая дочь, а моя жена.
При слове "старик" Бергам заметно нахмурился. Грубость недопустима; раз
дошло до грубости, то разговор, по его правилам, должен впредь вестись -
если он неизбежен - без обиняков, принятых только в беседе между одинаково
благовоспитанными людьми. Так же отчетливо он ответил:
- Около месяца тому назад, в этом самом доме, при сотне полноправных
свидетелей, ты сказал моей дочери: "Поди прочь".
У Самсона проступила поперек лба темно-синяя жила, глаза ушли глубоко
под брови, скулы и подбородок напружились; но он ничего не сказал, потому
что в эту минуту вошел раб с подносом.
Слуга ушел. Бергам сделал было движение передать Самсону кубок, но тот
не шевельнулся и ждал. Бергам продолжал:
- За несколько дней до того я счел долгом познакомить тебя с основными
началами, по которым определяются права и взаимоотношения супругов на
филистимской земле. Я тогда же точно и сполна перечислил тебе все восемь
формул, какие могут быть произнесены для расторжения брака. Седьмая формула
именно гласит: "Поди прочь".
Лицо Самсона постепенно изменилось. Жила побледнела; брови поднялись,
глаза округлились и немного выкатились; натянутые мышцы от висков до молодой
бороды разомкнулись; и вдруг он расхохотался совершенно искренне и
беззаботно.
Что же, - спросил он сквозь смех, - значит, по-вашему, я с нею
развелся? Бергам ответил:
- Я бы не назвал этого "разводом" в собственном смысле слова. Развод
учиняется со взаимного согласия; при этом применяется одна из первых четырех
формул. Последние четыре формулы употребляются при одностороннем акте
отвержения, когда муж по собственной воле изгоняет жену. Я оставляю пока в
стороне оскорбительный, и в данном случае совершенно незаслуженный, характер
того способа расторжения вашего брака, который ты избрал; но брак ваш
расторгнут.
Самсон перестал смеяться, но глядел на Бергама ласково, как старший на
ребенка.
- Полно, тесть, - сказал он, - все это мелочи. Поведи меня к ней, мы
помиримся; и у тебя, если хочешь, я прошу прощения. Ты хороший человек, я
хочу остаться твоим другом.
- Поверь мне, - ответил Бергам, - и я дорожу твоею дружбой; но я боюсь,
что ты не понял сути вещей. Тимната живет по законам Кафтора. Расторгнутый
брак расторгнут.
Самсон вскочил:
- Веди меня к ней, - сказал он коротко, тоном приказа.
- Ты не можешь пойти к ней. По нашему закону, да, верно, и по вашему,
отвергнутая жена не лишается права вступить в новый брак. Семадар живет в
доме своего мужа.
- Мужа?! - заревел Самсон.
- Она вышла замуж за твоего приятеля Ахтура. Самсон поднял оба кулака и
хрипя двинулся на Бергама.
Это было тоже предусмотрено в кодексе его бывшего тестя. Бергам не
двинулся с места, не бросился к стене, где висело разное оружие знал, что
это бесполезно; не позвал на помощь. Он скрестил руки; его лицо вдруг
приняло выражение надменного отвращения; и он сказал:
- Ты меня назвал "стариком"; и ты в моем доме. Самсон остановился,
тяжело дыша.
- Странный обычай у Дана, - продолжал Бергам, глядя на него сквозь
прищуренные ресницы, - и я не жалею, что мы снова чужие.
Самсон уже не слышал. Ветер выл со всех сторон вокруг него, ливень
хлестал по лицу, горы валились, одна за другой, ему на голову; одна за
другой совершались над ним дикие, сумасшедшие вещи, которых никогда не
бывает в жизни; сто человек держали его за горло и душили, еще сто рвали
волосы, еще сто колотили по голове. Никто его на деле не бил, и сам он
стоял, почти не шевелясь, только мотал головою и сжимал и разжимал пальцы;
но буря его и метания чувствовались так ясно, что Бергам, дожидаясь, чем это
кончится, дивился несдержанности простого люда, который выставляет напоказ
переживания, подлежащие сокрытию.
В дверь заглянула Амтармагаи, за нею два встревоженных раба; Бергам
сделал им знак не беспокоиться и оставить его с гостем наедине. Самсон
ничего не видел. Постепенно припадок его прошел; он сел на высокую постель и
задумался, не обращая внимания на хозяина. Дума у него была одна: это
неправдоподобно, таких вещей не бывает. В его жизни до сих пор не было ни
одного горя, в его среде тоже; никто близкий не болел, не умирал, не знал
лишений. Самсон никогда и вблизи не видел страдания; правда, только недавно
люди перед ним плакали на суде, но то было не в его кругу, то все было
как-то за оградой. Раз он видел человека, у которого болели зубы, и не мог
понять, что с ним. Теперь боль торчала в его собственном мозгу; сколько ни
отпрыгивала мысль, останавливаясь на пустяках, на цвете подушек, на стенной
живописи, - она сейчас же возвращалась обратно к его потере. Вдруг он
сообразил, что Бергам уже давно стоит над ним и говорит что-то утешительное,
держа руку у него на плече; но в то, о чем он толкует, еще нельзя было
вслушаться. Самсон прервал его посредине и спросил тоном не обиды, а жалобы,
тоном побежденного: - Разве это справедливо - схватить неосторожное слово,
на пиру? Я иноземец, ничего не знаю о вашем законе; я не запомнил твоей
науки о мужьях и женах. Это несправедливо.
Бергаму пришло в голову, что он прав; но в кодексе Бергама был другой
готовый ответ - его он и произнес:
- При этом было сто человек. Слово есть не то, что сказал говорящий:
слово есть то, что услыхали слушатели. Брошу я камень в небо: упадет на
землю - я пошутил; упадет человеку на голову - я убийца. Обмолвка наедине -
обмолвка; обмолвка на людях - приговор.
Самсон его не слушал; Бергам принял его безучастие за согласие, был
этим искренно удовлетворен и охотно и широко распахнул перед юным варваром
уютные, плоскодонные заводи своей мудрости. Он говорил долго, благоразумно,
толково. Нельзя так огорчаться из-за женщины; вообще ни из-за чего нельзя
огорчаться. Мир, в сущности, есть большая детская, полная разных игрушек;
они называются - поцелуй, богатство, почести, здоровье, жизнь. Надо учиться
у детей: сломалась одна игрушка - поплачь минуту, если хочется, а потом
возьми другую и успокойся. А придет вечер - бросай все и ложись спать, не
брыкаясь: сон, то есть смерть, тоже игрушка, вероятно, не хуже других.
Главное одно: чтобы дети всегда были чисто умыты и не кричали слишком
громко.
Не самые слова его, но журчанье их стало понемногу проникать в сознание
Самсона. Что-то в этом роде он знал и любил; ради этой мудрости он и ходил к
ним в Тимнату; это самое он говорил тогда Карни, сестре Ягира, или, если не
говорил, то думал.
А Бергам продолжал журчать. Конечно, любовь
- упрямая прихоть; человеку иногда чудится, будто нет для него на свете
другой женщины. Но это только чудится. Так иногда проголодаешься в пути, и
кажется тебе: хорошо бы теперь полакомиться бараниной. Дошел до постоялого
двора. Есть баранина? Нет. Ужасно жаль. А что есть? Только вареное просо.
Делаешь гримасу. Но - так и быть, подавай просо. Начинаешь есть -
оказывается, и просо вкусно; и поев - ты уже и забыл о баранине. Суть в
аппетите; то блюдо или иное
- это только прихоти. Молодости свойственна и прилична страсть; но
выбор велик...
После этой притчи Бергаму вдруг пришла в голову гениальная мысль;
пришла, точнее говоря, не "вдруг", а по самой законной связи представлений.
Баранина и просо; кухня; вторая жена его, аввейка, превосходно стряпает; она
мать Элиноар; Элиноар! Продолжая утешать Самсона, он в порядке спешности
обдумал эту идею со всех сторон, то есть с тех сторон, с которых она могла
касаться его самого и его дома. Девица подросла; характер у нее неудобный;
выдать ее замуж в кругу филистимского дворянства, здесь, на окраине, где все
они так помешаны на чистоте расы, будет нелегко; с другой стороны, именно
ввиду ее происхождения, брак ее с иноземцем не вызовет тех недоразумений,
которые получились из первого опыта; тем более, что родители Самсона ведь
построили в Цоре дом для его жены, что с их стороны чрезвычайно разумно. Во
всех отношениях отличный план. И, над понуренной головой Самсона, он
осторожно и деликатно коснулся этой новой мысли. Отцу, конечно, непристойно
выступать сватом собственной дочери; но ввиду их дружбы, и... кхм...
создавшихся обстоятельств, некоторое отступление от правил может быть
допущено. Он, Бергам, не знает, заметил ли его друг, что в этом доме есть
еще одно юное женское сердце, плененное его доблестями; но от отцовского
глаза это не укрылось. Это чувство однажды - кажется, по случаю прихода
Маноева домоправителя - выразилось даже в таком сильном припадке ревности,
что ему, Бергаму, пришлось распорядиться о применении строжайших
воспитательных мер. Вместе с тем, он, без особого хвастовства, может
сказать, что когда-то в молодости считался знатоком женских очарований и не
совсем еще забыл ту науку; и он, Бергам, берет на себя смелость утверждать,
что младшая дочь его по красоте вскоре далеко превзойдет старшую. Для
опытного взора уже и теперь в этом нет сомнений. Быть может, плечам ее
недостает той мягкой покатости, напоминающей изгибы лучшего кувшина критской
работы; но бюст ее выше поставлен и дольше продержится на желательной
высоте, а бедра и лядвеи, когда созреют...
Самсон по-прежнему не слушал; его мысли вообще стали неясны. Вдруг он
сделал неожиданную вещь: сразу, как будто сломавшись, свалил голову на
подушку, поднял ноги на постель и прежде, чем успел их уложить, заснул; не
зевнув, не потянувшись, заснул, как будто сквозь землю провалился. Бергам,
конечно, не обиделся, но плечами пожал; все это было для него ново, отчасти
даже любопытно, как если бы довелось близко наблюдать, скажем, случку
медведей. Он вспомнил, что в детстве у него была любимая собака; она сломала
ногу, и раб-костоправ долго возился над починкой; собачка все время выла, но
как только врач затянул последний узелок, она тоже сразу уснула, на половине
последнего визга.
Бергам тихонько вышел. В передней были обе его жены и целый отряд
рабов, на случай опасности. Он распустил челядь, а с женами устроил совет.
После совета Элиноар было приказано часто наведываться к спящему и, когда
проснется, прислуживать ему.
Самсон проспал утро, день и вечер. Ему ничего не снилось; но от времени
до времени где-то на окраинах его мозга отпечатывались физические ощущения.
Мягкая рука гладила его лоб, отстраняя косицы, упавшие на глаза. Потом стало
свободнее ногам; потом что-то теплое нежно и влажно обласкало его ноги.
Однажды к его губам прижались открытые жаркие губы, а рука на короткий миг
опять ощутила горячее, шелковистое упругое прикосновение, которое он привык
сознавать, не просыпаясь, за те семь ночей. Он что-то пробормотал и не
проснулся.
Проснулся он так же внезапно, как заснул, и сразу сел на кровати. Была
темная ночь; в углу тускло горел ночничок. Первое, что он увидел, был поднос
с хлебом, мясом, медом и вином, на табурете у самой постели. Он стал есть и
пить; быстро съел и выпил все, что было на подносе. Тогда ему послышался
шорох, и он увидел в тени фигуру.
- Это кто?
Она ответила, не подымаясь:
- Элиноар.
- Что тебе нужно?
- Отец велел мне ходить за тобою. Я сняла твою обувь и умыла твои ноги,
и приготовила эту еду.
- Поздно теперь?
- Недалеко до полночи; в доме все уже спят.
- Дай сюда мои башмаки, - сказал он.
Не вставая, она протянула к нему руки вдоль постели и грустно
проговорила:
- Ты говоришь со мною так, как будто опять ненавидишь меня.
- Где мои башмаки? - повторил он, оглядывая пол.
- Не сердись на меня, Таиш, - прошептала она и вдруг расплакалась.
Очень сильные люди больше всего на свете боятся женского плача; это и
на суде всегда сбивало Самсона с толку. Он не знал, что сказать.
- Не сердись на меня, - говорила она сквозь рыдание, - может быть, я
виновата, но я люблю тебя. Я не хочу жить, если ты на меня сердишься.
- Оставь, - сказал Самсон досадливо, - ни на кого я не сержусь, и мне
не до тебя. Где мои башмаки? Не могу же я уйти босиком.
- Куда тебе идти ночью?
- К Семадар, - ответил он очень просто. Сразу ее всхлипывания перешли в
смех, ее покорность в мятеж.
- Нечего торопиться, - сказала она звонко, они оба до зари не заснут.
Прежде, чем он понял, она бросилась вперед ничком, обхватила его ноги
руками, обвила их волосами. Она взмолилась к нему скороговоркой, бессвязно:
- Я тебе тогда сказала, под маслинами, а ты не поверил; ты ударил меня.
Она гадкая; ей все равно, кто ее целует, ты, или Ахтур, или третий. Она тебя
не любила даже в те дни. Тебя никто здесь не любит; ты это знаешь. Я одна
тебя люблю; в ту неделю я по ночам металась, как птица, которой на кухне
перерезали горло. Если бы не случилось это все, я бы сама ее убила. Возьми
меня, Таиш; я пойду за тобой в Цору; я пойду за тобой на войну, среди твоих
шакалов; я научу вас владеть мечами, я сманю из Тимнаты кузнеца. Моя мать
будет служанкой твоей матери. Я тебя люблю, Самсон...
- Отпусти мои ноги, - сказал Самсон, - и дай мне найти башмаки.
Она закричала в исступлении:
- Ведь Семадар лежит теперь, обвившись вокруг Ахтура, - шепчет ему, что
его ласка слаще твоей!
Он высвободил ногу и босой пяткой ткнул ее в лицо, опять как тогда под
маслинами, только не ладонью, а пяткой. Она откатилась по полу. Самсон
поднялся, взял светильник и с его помощью нашел свои башмаки; надел их,
завязал и ушел.
Глава XVII. КАК БЕРГАМ ВЫШЕЛ ИЗ ЗАТРУДНИТЕЛЬНОГО ПОЛОЖЕНИЯ
Было уже совсем около полуночи, когда Бергама разбудила его жена
аввейка. Она, единственная в доме, видела, что Самсон ушел; тревожась за
дочь, она не легла спать, а просидела несколько часов в темном углу
передней. Когда мимо нее тихо прошла громадная тень данита и исчезла на
крыльце, она пробралась в ту комнату и застала Элиноар на полу, в припадке
безмолвной истерики. У девушки стучали зубы, и вся она тряслась мелкой
дрожью. Много времени прошло, пока она в состоянии была говорить; и еще
больше, пока мать от нее добилась толку - что Самсон ушел за Семадар. Тогда
она решила разбудить хозяина дома.
Бергам серьезно встревожился. Быстро одевшись, он позвал раба, велел
ему захватить меч и поспешил с ним к Ахтурову дому. Ночь была темная, идти
через поля и виноградники было невозможно: пришлось идти по дороге, а это
был длинный крюк. Бергам шел со всей быстротою, на какую была согласна его
рыхловатая полнота, и обдумывал положение. Положение казалось ему
затруднительным, особенно потому, что он начинал сомневаться, поступил ли он
сам по всем правилам благоразумия. Во-первых, рассудительно ли было с его
стороны лечь спать, не приняв никаких мер к предупреждению этой выходки
Самсона? Но на это он сам себе ответил, что вся его дворня, вместе взятая,
не в силах была бы, да и не решилась бы, помешать таковой выходке. Серьезнее
было другое самообвинение: еще рано утром он запретил рабам рассказывать
кому бы то ни было, что у него за гость; и рабы его, на беду, отличались
примерным послушанием. Отсюда следует, что Семадар и Ахтур ни о чем не
подозревают и будут застигнуты врасплох. С другой стороны, Ахтур ему говорил
накануне, что в этот вечер у него собираются друзья, кажется, по поводу
предстоящих скачек в Асдоте, куда на днях отправлены были лошади изо всех
конюшен города. Значит, можно надеяться, что беседа затянулась, и будет кому
вмешаться, если бы дело приняло совсем непристойный оборот. Но опять же -
"вмешаться"... В каком смысле они "вмешаются"? Друзья Ахтура - все молодежь;
степенных, рассудительных людей среди них мало. Все это может кончиться
неприятно; очень неприятно. Бергам терпеть не мог проявлений беспорядочного
насилия. В молодости и он раза два принял участие в набегах, которыми
сопровождалось покорение долины Сорека и округа Тимнаты; но по природе он
был магистрат, правитель, а не воин, и самая мысль о драке, о боли, о грубом
безобразии свалки была ему противна. Словом, положение создалось
затруднительное.
- Еще далеко? - спросил он раба.
- Скоро будет старая смоковница, что у перепутья; а оттуда уже близко,
господин, - три или четыре оклика.
Дворяне считали на выстрел из лука, простонародье на человечий оклик -
шагов двести или около того. Оклик? Бергаму иногда казалось, что он и отсюда
слышит, в той стороне, какие-то крики; но кругом так стонали шакалы, так
гудел ветер в рощах и виноградниках, что разобрать было трудно. Где эта
проклятая смоковница? Он так и подумал "проклятая", хотя не в его обычае
было браниться. С перепутья одна дорога вела к южным воротам (по этой они и
шли теперь), одна в горы, одна прямо к границе Дана, огибая Тимнату,
четвертая в Аскалон мимо дома Ахтура. С перепутья уже можно будет
расслышать, нет ли там беспорядка.
Вдруг прямо перед ними послышались торопливые шаги, из темноты бегом
вынырнула белая фигура и, завидев их, метнулась в сторону.
- Кто это? - крикнул Бергам.
Она с криком бросилась к нему. Семадар была в ночном платье, едва
дышала от волнения и бега; она обхватила отца руками и повторяла, дрожа,
прерывающимся голосом:
- Уведи меня домой. Не ходи туда. Уведи меня. Не ходи туда. Уведи...
Сомнений больше не было: беспорядок, очевидно, разразился, и Бергам
почувствовал, что создалось положение, требующее от него не колебаний, а
распорядительности. Он строго приказал:
- Успокойся. Говори ясно и кратко: что случилось?
- Они его убивают... Самсона убивают...
- За что?
- Он размозжил голову Ханошу. Кубком. Наповал. Но Ханош первый бросил
кубок, я сама видела... И он ударил по лицу Ахтура; Самсон ударил. О! Какой
ужас - ничего не видно, ни глаза, ни уха; кровь... А теперь они его убивают.
Я хочу домой...
- Веди ее домой, - сказал Бергам. - Меч отдай мне.
- Отец, не ходи туда, - закричала Семадар.
- Ступай, - повторил он рабу и кинулся бегом дальше.
Раб повел ее обратно, поддерживая и успокаивая. Это был Пелег, старый
слуга; Семадар выросла у него на глазах и считала родным. Почти на бегу она
рассказала ему, что видела. У Ахтура была вечеринка, а она легла спать.
Разбудил ее шум, и вдруг она услышала голос Самсона и выглянула из своей
спальни. Самсон стоял в дверях. Он говорил громко, но спокойно: "Я пришел за
моей женою. Отдай мне мою жену". Ахтур поднялся, остальные сидели. Ахтур
тоже говорил, не подымая голоса, но что говорил - она не помнит. Вдруг
Ханош, Ханош из Экрона, закричал пьяным голосом: "Гони прочь этого бродягу!"
и швырнул в Самсона кубком; и кубок ударился в лицо, и все испугались и
замолчали. А Самсон поднял кубок с пола и бросил его обратно - прямо в
голову Ханошу. И тут что-то хряснуло, затрещало - какой ужас - чтото
брызнуло во все стороны, и Ханош сел на пол, качнулся вперед и назад и упал.
Тогда все закричали, вскочили; а Ахтур заревел: "В моем доме? Моего гостя?!"
и схватил со стены меч, и кинулся на Самсона, и все остальные, человек
двенадцать их было, схватили ножи, табуреты, кувшины и тоже бросились к
Самсону. А Самсон - это ужаснее всего - схватил Ахтура за руку, что с мечом,
схватил левой рукой, а правой ударил его по щеке, и с лица Ахтура сразу
полилась кровь, и Ахтура больше нельзя было узнать. Тут вбежали рабы,
сколько могло втиснуться в комнату - двадцать, тридцать, больше, все с
дубинами в руках, и все, гости и рабы, окружили Самсона, и от крика у нее
все завертелось в голове, и она бросилась бежать, сама не зная куда; а
теперь они убивают Самсона...
В эту минуту Бергам, отец ее, уже знал, что они не убили Самсона. Когда
он, пыхтя, добежал до перепутья и действительно услышал далекий гул
множества голосов, навстречу ему неслась громадная черная тень. Она
промчалась бы мимо, но Бергам окликнул:
- Самсон! Что ты сделал?
Самсон узнал его по голосу, остановился и ответил звучным, веселым
шопотом:
- Сам еще не знаю. Пусть они сосчитают свою падаль и скажут тебе точно.
Он повернул голову назад, прислушиваясь.
- Еще не погнались, - сказал он громко и так же радостно. - Ищут,
верно, по комнатам и в саду. Но мне пора - их там полсотни и больше; и мечи,
и копья. Прощай опять, тесть: спасибо, что дал мне выспаться под своей
кровлей и велел накормить.
Бергам показал на свой меч.
- Если бы ты не спал нынче под моей кровлей и не пил моего вина, я бы
сам попытался тебя убить, хоть я и не молод, и не силен, - твердо и сурово
сказал он.
Самсон протянул руку:
- Дай сюда меч, - проговорил он тоном приказа.
Бергам отшатнулся:
- Не дам. Это - измена по закону Пяти городов.
- Отдай добром, не то возьму силой. Бергам не смутился: на подобный
случай имелись правила - очевидно, в его родословной были примеры более или
менее похожие и на такое положение. Одним движением он повернул меч рукоятью
вниз, упер его о камень и слегка налег грудью на острие.
- Двинься ко мне, - сказал он Самсону, - и я тоже буду падалью, как ты
выражаешься. Пока я жив, мой меч не достанется инородцу; это против закона.
В темноте он видел, что Самсон наклоняется и хочет прыгнуть; а острие
кольнуло его между ребрами чрезвычайно неудобно, хотя он сам не заметил, что
начинает разжимать кулак, которым прикрыл его. Вдруг Самсон выпрямился и
сказал тем же веселым тоном, как и сначала:
- Смелый ты старик. Хорошо, будь по-твоему. Меч за тобою; но Семадар -
моя. Приведи ее в
Цору, иначе я вернусь за нею - и не один.
И, осмотревшись во все стороны, он исчез по дороге, ведущей в холмы.
Бергам отер холодный пот с лица, постоял, подумал и побрел обратно, к своему
дому. Строго рассуждая, следовало бы ему пойти в другую сторону,
разобраться, что случилось; но, в конце концов, помочь он больше ничему не
может - и, право, на одни сутки с него довольно беспокойства. Самсон его
дважды назвал стариком - и, пожалуй, это похоже на правду. Бергам очень
устал.
Еще издали он увидел факелы и фигуры на крыльце своего дома; в ту же
минуту позади он услышал характерный топот, еще редкостный в этом округе.
Когда он дошел до крыльца, его нагнали два всадника; один проскакал дальше,
к воротам, другой остановился. При отсвете факела он узнал Бергама, и Бергам
его: это был Гаммад, богатый горожанин, из близких друзей Ахтура.
- У тебя в доме, я вижу, тревога, - сказал верховой, - значит, ты уже
знаешь. Страшное дело. Нас послали за лошадьми для погони. Он вырвался и
бежал; твоя дочь, Бергам, тоже исчезла, еще в начале свалки. Мы опасаемся,
что он ее нагнал и унес. Вели оседлать твоих коней; брат мой сейчас подымет
на ноги все конюшни в городе; жаль, лошадей осталось немного - но не
печалься, мы их нагоним!..
- Семадар у меня в доме, - ответил Бергам, - он ее не настиг. Скачи
назад и скажи Ахтуру, что жена его в безопасности.
В эту минуту с крыльца соскользнула женская фигура и подбежала к ним,
спрашивая:
- Что с ним?
- Муж твой... ранен, но он на ногах - он и остальные ждут коней у
перепутья. Таиш вырвался и бежал. Мы сейчас пошлем погоню.
Семадар всплеснула руками и засмеялась от всего сердца.
- Вырвался! Из такой толпы, с мечами и дубинами! Перебил вас всех и
бежал! Гаммад смотрел на нее, хмурясь.
- Я рад, что ты спаслась, Семадар, - сказал он сухо, - но веселости
твоей не понимаю. И Ахтур не поймет, зачем ты ушла из его дома.
Она ответила сквозь смех:
- Не убеги я, о н унес бы меня у вас на глазах. Я сама теперь жалею,
что убежала. Бергам прервал ее:
- Не говори глупостей, Семадар. У тебя горячка;ступай к матери.
- Подожди, - вдруг сказал всадник. - Ты ты не встретила его на дороге?
не видела, в какую сторону он скрылся?
- Если бы и видела, - звонко ответила она, уходя, - то вам бы не
сказала.
- Семадар!! - закричал Бергам в большой тревоге; но она уже была на
крыльце, а Гаммад, не говоря ни слова, повернул коня обратно и поскакал
опять в сторону Аскалона.
Бергам понял, что бурные сутки его не кончены. Его положение
становилось все более затруднительным. Он пошел на крыльцо, опустив голову,
и старался что-то сообразить, но сам не знал, что именно. Он велел женщинам
идти спать, но они отказались, и он промолчал. Решительно, он был очень
утомлен и очень уж немолод. Раб подал ему табурет, он сел; привлек к себе,
сам того не сознавая, Семадар, потрепал ее по руке и опять отстранился.
Женщины оживленно переговаривались, рабы перешептывались. Слышно было, что
город начинает пробуждаться, за стеною засветились огни, заржали выведенные
лошади. В то же время с аскалонской дороги донесся нарастающий гул голосов;
показались факелы. Толпа шла прямо на дом Бергама; навстречу ей, из города,
сюда же вели коней. Вскоре все место перед домом стало похоже на площадь
военного сбора.
Бергам, гладя бороду, спустился с крыльца и пошел навстречу Ахтуру. При
свете факелов он узнал его только потому, что узнать его было невозможно.
Левая половина лица была нечеловеческая; но и правая была страшно искажена
болью и бешенством. Гаммад, ведя лошадь под уздцы, шел с ним рядом.
- Мне нужна Семадар, - сказал Бергаму Ахтур, трудно и, видимо, с мукой,
ворочая исковерканной челюстью.
- Семадар ничего не знает и ни в чем не виновата, - ответил Бергам,
обводя глазами освещенные лица; все, как одно, мечены были тем же зловещим
выражением злобы, стыда и еще непроветренного похмелья. - Семадар ни при
чем: виноват я, вижу, что виноват, и хочу вам рассказать все, как было.
Они смотрели на него и ждали.
- Я мог предупредить вас и не предупредил, - говорил Бергам спокойно,
степенно, без униженного смирения, но и без вызова; говорил именно так, как
полагается вельможе, который совершил оплошность и вслух признает свою вину;
ибо и это бывает в его родословной. - Самсон провел весь день в моем доме.
Пришел на заре; очень гневался вначале, но потом успокоился и лег спать. Я
был уверен, что все окончилось мирно; и, не желая тревожить Семадар и Ахтура
и весь город, я велел своим домашним сохранить это посещение в тайне. А
поздно ночью он проснулся, ушел - и остальное вы знаете. Я глубоко
провинился пред вами, господа. Я слагаю с себя все мои звания, чины и
должности; передайте меня суду по законам Пяти городов...
Гневный ропот слышался в толпе во время его слов. Ахтур, глядя на него
боком, сделал ему рукою знак замолчать.
- Это мы после разберем, - произнес он довольно отчетливо. - Теперь не
до тебя. Мне нужна Семадар, позови ее.
Бергам хотел возразить, но было поздно: легкая рука оперлась на его
плечо - Семадар стояла с ним рядом. Некому было в этой толпе примечать такие
вещи; но они были в ту минуту величавая пара, без испуга и без надменности,
оба простые, сдержанные, серьезные, учтивые и на все готовые.
Ахтур указал на Гаммада.
- Он говорит, что ты видела, по какой дороге Таиш убежал.
Она покачала головой:
- О, нет, Ахтур, я не видела. Гаммад проговорил угрюмо:
- А мне сказала, что да, - и еще со смехом. Семадар посмотрела на него,
на Ахтура, на других, опять покачала головой и ответила:
- Я не так тебе сказала; ты перевернул мои слова. Но это мелочь; а
видеть я не видела. Кто-то сзади грубо крикнул:
- Скрути ей хорошенько руку за спиной, тогда узнаешь правду!
Бергам знал закон. По закону, муж имел у них над женою почти
безграничные права - в некоторых случаях право казни и во всех случаях право
пытки. Медлить было опасно.
- Она не могла видеть Самсона по дороге, сказал он. - Я встретил ее в
двух выстрелах из лука по ею сторону перепутья и отправил ее домой в
сопровождении раба. Но сам я пошел дальше и наткнулся на Самсона, как раз у
смоковницы. Я знаю, по какой дороге он ушел.
Рука Семадар обвилась вокруг него теснее. Гаммад обернулся и закричал:
"На коней!" - а Ахтур смотрел на Бергама единственным глазом, ожидая.
Бергам кашлянул.
- По какой? - спросил Ахтур.
У Бергама вдруг явилось такое чувство, как будто у него тоже свернуты
челюсти и говорить ужасно трудно.
- Отвечай, старая корова! - неуклюже завопил Ахтур, подымая оба кулака
и делая шаг вперед.
В голове Бергама что-то работало помимо его сознания и воли. Сегодня на
рассвете было то же самое: поднятые кулаки и слово "старый". Он ответил: да,
я стар, и ты в моем доме. И тот дикарь его не тронул. И после - только что -
не отнял меча. И он спал в доме Бергама и ел его хлеб.
Бергам открыл рот; Ахтур опустил кулаки, но Бергам, крякнув, сказал
только вот что:
- Я... я в очень затруднительном положении. Дело в том, что он спал под
моей кровлей и...
Вдруг с ним заговорила Семадар, по-детски, вкрадчиво и просительно, как
будто они были наедине и она выпрашивала игрушку:
- Отец, милый, не говори им; не надо говорить.
- Да, - ответил Бергам, тоже словно беседуя наедине, - я,
действительно, полагаю, что это был...
