Владимир Жаботинский. Самсон Назорей
страница №6
...о бы неправильно.Ахтур изо всей силы пнул его ногою в живот. Бергам отлетел на несколько
шагов назад и упал навзничь. Семадар его выпустила, потому что Ахтур удержал
ее за волосы, швырнул на землю и стал топтать ногами в грудь и в лицо. С
крыльца раздался крик женщин и рабов; Амтармагаи быстро сошла по ступеням и
побежала, придерживая платье, к дочери. Кто-то из друзей схватил Ахтура за
руку; Семадар этим воспользовалась, поднялась, зарыдала, засмеялась и
крикнула:
- За это он сдерет с тебя кожу - он, Самсон, мой муж!
- Не говори так, - бормотал Бергам, сидя на земле, - это против закона;
у нее горячка, господа...
Но уже все это было поздно. Ахтур вытащил короткий меч и ткнул им
Семадар прямо под голову, которую она подняла для последней насмешки, прямо
в горло; меч вошел до половины, и Амтармагаи едва успела подхватить ее.
В толпе стало тихо - потом прокатилось по ней подавленное волнение,
женские возгласы, мужские раздраженные голоса; но Гаммад вскочил на коня и,
размахивая факелом во все стороны, закричал:
- Безумцы! Если мы не догоним Таиша, он приведет сюда свою шайку - и
подымет туземный квартал, как тогда!
Это были правильно рассчитанные слова: единственная угроза, с которой
считались филистимляне в округе, завоеванном всего двадцать лет тому назад.
И из той же толпы, вероятно, из тех же глоток, раздались крики:
- Заставьте старика сказать!
Несколько человек обступили Бергама. Они его подняли, усадили на
камень; кто-то тряс его за плечи; кто-то хватал за горло, все о чем-то
спрашивали. Он мотал головою во все стороны и бормотал:
- Но поймите...
Потом, среди общего. затишья, один из них взял его руку и стал
вкладывать между пальцами какие-то палочки; затем обвил ему концы пальцев
ремешком и затянул ремешок очень крепко. Остальные держали Бергама за
шиворот, за ноги, за свободную руку. "Очень затруднительное положение",
подумал он. Бергам никогда не подозревал, что бывает на свете такая боль;
болели не только пальцы, но грудь, голова, колени; рвались и лопались
какие-то жилы; и кто-то мерно задавал над ним один и тот же вопрос; но
Бергаму было не до разгогоров: он сознавал одно - что ему очень больно, и
хотелось бы застонать, но не полагается.
К этому лремени уже стоял кругом всеобщий крик. На крыльце и в саду
избивали бергамовых рабов - они, по-видимому, хотели было заступиться за
своих господ. Женщины голосили.
Вокруг Ахтура шло совещание: кто-то советовал разбиться на несколько
партий и искать по всем дорогам; другие возражали, что из-за скачек в Асдоте
коней осталось мало, а посылать на Таиша малый отряд - бессмысленно; тем
более, что, быть может, и его шакалы недалеко, где-нибудь в засаде. И от
времени до времени эта группа окликала ту, что возилась с Бергамом, и оттуда
отвечали:
- Молчит...
Пальцы Бергама уже были сломаны; он тупо смотрел на тыл своей ладони -
она стала шире, косточки были растянуты врозь. Его палачи советовались между
собою, что делать дальше. Он воспользовался передышкой, понатужил память и
вспомнил, что Семадар умерла... Где она? В просвете между обступившими его
людьми он увидел ее; Амтармагаи сидела над нею, положив голову дочери к себе
на колени; Пелег держал над ними факел, освещая обеих женщин и темнокрасную
лужу. Бергам встретился глазами со взором жены. У нее было всегдашнее лицо,
надменное, холодное, без выражения. Она кивнула ему головой и ясно
произнесла губами, хотя слышать он не мог:
- Молчи.
Так и не ушла в ту ночь погоня; но до зари творились в Тимнате страшные
вещи. От стыда и бессильной злобы, от вида чудовищной багровой маски Ахтура,
от криков и крови люди озверели до конца, особенно когда принесены были на
носилках мертвые тела - Ханош из Экрона и еще трое с разможженными головами,
а из бергамовых подвалов кто-то, взломав затворы, догадался вытащить
несколько запечатанных кувшинов. Дом Бергама, по невысказанному уговору
всех, уже был вне закона. Рабы, мальчишки, даже несколько туземцев из более
смелых сновали по комнатам, ломали мебель, грабили утварь, насиловали
служанок поочередно, друг перед другом; Бергам, сквозь последние сумерки
сознания, корча босые пятки над огнем, слышал сверлящий вопль Элиноар. С ним
самим они бились уже безо всякой надежды что-нибудь узнать, а просто так,
для утешения.
Перед рассветом, уже спускаясь с холмов, Самсон увидел в стороне
Тимнаты зарево; изумился, но не понял, - пока, в полпути от Цоры, не
перехватил беглеца-раба и не узнал от него о гибели бергамова дома, с
женами, дочерьми и челядью.
Но во много раз ярче и выше было то зарево, что взвивалось над Тимнатой
три ночи спустя. С десяти сторон разом запылали виноградники, копны сена и
амбары зерна. Люди потом рассказывали, будто стаи шакалов, с пучками горящей
пакли на хвостах, воя от ужаса и боли, разносили пожар по полям и садам; но,
должно быть, это была выдумка, из-за прозвища, которое давно кто-то дал
товарищам Самсона. В ту ночь опять дул сильный ветер; скоро вспыхнули
загородные дачи вельмож, начиная с дома Ахтура; потом и в городе загорелся
филистимский квартал, где было больше дерева, чем в глиняных лачугах
инородцев. Горожане толпились у южных ворот и повторяли слухи о резне, что
идет теперь по усадьбам; кто-то крикнул, будто из северной части двинулись
туземцы, грабят городские дома и охотятся на детей и женщин... Давно, еще со
времен египетской войны, не помнила Филистия такого погрома. За десятки
верст в Экроне, Гезере, Гате, в Эштаоле и Модине жители, разбуженные ночными
сторожами, стояли на крышах и глядели в сторону Тимнаты; далеко за Айялоном,
в высоких ущельях толпились полуголые, пахнущие козлом иевуситы, любовались
на редкую забаву и гадали, что случилось; с южных гор вытягивали тощие шеи
предусмотрительные дети Иуды и встревоженно обсуждали вопрос о том, не
произойдут ли из этого странного события неприятности для их собственного
колена, хоть и живет оно в стороне и ни во что не вмешивается. В Цоре, во
дворе у городской стены, в тесной божнице сидели на полу две женщины;
старшая шептала заклинания и била себя в грудь, младшая, почти вся прикрытая
распущенными черными волосами, бледная, грустная, закусив губу, молча
смотрела перед собою никуда.
Глава XVIII. В ПУСТЫНЕ
Долго, чуть не до самых дождей, расплачивалась Филистия за смерть
Семадар и Бергама. По всей восточной полосе экронской тирании начались
волнения среди туземцев. Их вешали на придорожных деревьях с вывернутыми
ногами, иногда с содранной кожей, болтавшейся лохмотьями. Конные и пешие
отряды бродили по окраине, избивая инородцев и докучая своим, и молодые
офицеры злобно косились в сторону Цоры. Погорельцы Тимнаты пошли скопом в
Экрон и требовали похода в землю Дана; но среди них уже не было
красноречивого Ахтура, и убедить народное собрание им не удалось. В Гате все
же состоялся по этому поводу съезд всех пяти саранов: но, потолковав между
собою, они решили, по соображениям общей политики, что война теперь
нежелательна. Лишь через месяц после пожара собрались они отправить в Цору
посольство, которое потребовало выдачи Самсона. Цоране ответили, что Самсона
в их земле нет - он ушел далеко на юг, за пределы Иуды, за пределы Симеона,
в скалистую пустыню аморреев и амалекитян.
- Если вы его там изловите, - прибавили старейшины, среди которых не
было Маноя, мы только будем рады. Он и нам надоел.
Послы возразили:
- Тогда выдайте нам его товарищей, которых зовут шакалами.
Старосты переглянулись. Им было известно, что
Самсон, уходя, велел своим юнакам рассыпаться по всей земле, пока он их
не позовет опять. Одного Нехуштана взял с собою; и только Ягир, после десяти
дней отсутствия, и широкоплечий Гуш еще раньше, вернулись в Цору. Старейшины
ответили так:
- Большое дерево легко найти; но как разыскать травинку на лугу? Они
разбежались, и люди они малоизвестные.
Послы нахмурились и отошли в сторону совещаться.
В этом собрании был левит Махбонай бен-Шуни. Хотя не домовладелец и не
уроженец города, он как-то успел стать необходимейшим человеком в
управлении: все знал, всюду бывал и все делал умнее и скорее других. Он
сказал вполголоса:
- Если отпустить послов ни с чем, будет плохо. Гневный человек - как
голодный волк: не найдет зайца в поле - бросится на человека.
Все они поняли, что он советует. Один из старейшин, качая головою,
ответил:
- Гнев подобен огню; а ты говоришь - дайте огню клок соломы.
- Нет, - возразил Махбонай, - я говорю: дайте ему воды.
Они оглянулись на послов: у тех были мрачные, раздраженные лица.
Старейшины вздохнули и решили выдать Ягира и Гуша.
Когда за ними пошли, они не стали бороться. У данитов еще была, в те
ранние времена, пчелиная спайка, сознание, что в крайности лучше пропадать
одному, чем всем. И о том, что за потеху Самсона придется платить, давно
говорила вся Цора; имена Самсона и шакалов произносились с ненавистью. Ягир,
увидя стражу, сказал: "Мне все равно", - и пошел за ними; а Гуш ничего не
сказал и пошел.
Послы посмотрели на них и заметили:
- Они не связаны.
- Свяжите сами, - хмуро отвечали старейшины.
- Вяжите, - сказал Ягир, - мне все равно. Гуш ничего не сказал. Карни,
рыдая, бросилась к брату.
- Если ты когда-нибудь увидишь Самсона, приказал он ей, - передай ему,
что я не жалею. Весело было в ту ночь у Тимнаты; а жить среди этой мошкары,
на болоте Дана, - что за радость.
Гуш был бобыль, никто его не обнял.
Когда их уводили, старейшины и народ от стыда закрыли лица плащами, и
женщины плакали навзрыд.
Через несколько дней об этом услышали жители Эштаола, а от них узнали
проживавшие там иудеи. Они рассказали разносчикам, у которых покупали
вифлеемскую шерсть. Через купцов это стало известно по всей земле Иуды; и
другие купцы донесли эту повесть до берега Соленого моря. Нехуштан однажды
спустился в Эн-Геди, отчасти за припасами, отчасти из охоты к путешествиям;
и оттуда он принес весть о судьбе Гуша и Ягира в пещеру среди Этамских
утесов, где ждал его Самсон.
Это было безлюдное место. Соседи еще называли тот край землею Симеона,
по старой памяти; но колено это давно рассосалось почти целиком, разбрелось
к Иуде, к аморреям или совсем кудато за озеро, к народам безымянным, и лишь
изредка попадались кочевья, называвшие себя детьми Яхина, сына Симеонова;
жили они, повидимому, грабежом и поборами с караванов. С юга тоже редко
забредали сюда инородческие таборы; край был дикий и пустынный, от источника
до другого день и два и три пути. Это был издавна приют беглых; в Ханаане
ходило много поговорок с игрою слов на созвучии: вор - "ганнав", а имя того
округа "Негев". Сказать человеку: не из Этамских ли утесов ты пришел? -
значило назвать его разбойником. Самсон, уходя в эту землю, знал, что это
поставит на нем печать. Впрочем, он и беглых тут не застал и был рад: затем
он и ушел сюда, чтобы уйти от людей и сосчитаться самому с собою.
Нехуштан приволок из Эн-Геди немного муки и сушеных фиг и рассказал
ему, что случилось в Цоре. Самсон задумался. Тому, что его товарищей выдали,
он не удивился; это было одно в одно с мудростью Шехала бен-Иувала, это было
в натуре Дана. Но зачем ослушались его эти двое и не скрылись? Грузный Гуш,
вероятно, просто по лености; а Ягира подточила тоска. С тех пор, как Самсон
отстранил его ради Нехуштана, юноша был уже не тот. Но как мог Самсон его
оставить? Те же глаза, что у сестры его Карни, и тот же укор в глазах...
Смелый юноша, крепкий юноша, лучший во всем племени; но и с ним та же беда,
что со всеми людьми Дана, и Ефрема, и Иуды - не умеют забывать, не хотят
отказываться, впиваются когтями в то, что было вчера, и подай им то же на
завтра. Ни за что не выбросят игрушки, хоть она и сломалась... Где он это
слышал - об игрушке? Это кто-то сказал - или так ему приснилось о нем самом,
о Самсоне. И правда: он такой же, как и все даниты, пошел в Тимнату за
игрушкой - сломалась - и он сделал из этого ссору между большими народами, а
сам бродит по скалам и горюет...
Что дальше? Переждать бурю, вернуться, позвать к себе Карни? Она
пойдет, несмотря на гибель Ягира; пойдет и никогда словом не напомнит ему ни
о Ягире, ни о Семадар. Но в ее памяти вечно останется и Семадар, и Ягир;
и... и она не игрушка. Верно; и он, Самсон, тоже цепляется за свои игрушки,
топает ногами, когда они сломались; но это должны быть именно игрушки,
легкие, веселые, которые звенят, пока у тебя в руке, и тихонько лежат под
скамьей, когда ты бросил их под скамью... Кто это, где и когда, говорил ему
об игрушках, и о детях, которые брыкаются, когда пора спать?
Можно быть судьею всю жизнь; можно возиться со скучными тяжбами,
ставить под палки воров, отбивать овец у хищника и не ждать ни
благодарности, ни доверия; это можно, это нетрудно. Это все проделывает
другой, чужой человек; до него настоящему Самсону, в сущности, никакого дела
нет; назорей, для которого Господь послал ангела к колодцу. Но тому человеку
не нужна ни улыбка, ни вино, ни песня, ни пляска, ни рыжая, ни черноволосая
девушка. Этот чужой Самсон не возьмет жены, ни из Дана, ниоткуда ему не о
чем с ней говорить. А настоящий Самсон, - тому Карни не пара; слишком хороша
для него, и она сама это знает.
Два Самсона, две жизни; так решено, так велел, должно быть, тот ангел.
Хмурый судья, без друга и радости; шут и гуляка, для которого из каждой
камышины готова новая дудка - посвистел и бросил. Таким он рожден и таким
останется.
Судья... Захочет ли Дан опять его суда и управы? Даниты его не любят,
не понимают его обычая, сторонятся, косятся, как на чужого. И теперь они, в
придачу, говорят, что он им опасен. Может быть, кончено - больше он им не
нужен? Сам того не замечая, он облегченно вздохнул, во всю бездонную
пропасть своей мохнатой груди, с таким шумом, что оглянулся на него
Нехуштан, занятый им же устроенной дракой между тремя скорпионами. - Пусть!
Как Ягир тогда у ворот Цоры, Самсон проговорил вслух: мне все равно.
А куда пойдет тот, настоящий Самсон, остряк и забавник? Тимната
сгорела; не закрыт ли пред ним отныне и Экрон, и Гезер, и вся эта пьющая,
танцующая беззаботная филистимская равнина? Он засмеялся, открыв широко рот
и закинув голову. Нечего тревожиться! Широка равнина; как вода на столе, так
не держится на ней ни вражда, ни клятва, ни месть. Там не помнят ни добра,
ни зла; нет грани между приятелем и предателем; невестой и блудницей;
сегодня свадьба, завтра свалка; вчера ты жег, через месяц ты гость на пиру.
Игорный дом Филистия: входи, кому любо; мечи, пока есть серебро, - а когда
вышло, не засиживайся. Филистия за ним.
У южного берега Мертвого моря семь дней и ночей он прожил в палатке
рехавита. Звали его Элион; просто Элион, без отчества - по их обычаю не
принято было поминать имя отца без особой надобности; лучше всем наравне
именоваться детьми Рехава. С Элионом жило шесть его сыновей, все женатые и
многодетные, и две дочери девицы. Это и был весь табор. Они пасли коз,
добывали соль и изготовляли глиняную посуду - тарелки, светильники, все,
кроме кувшинов для вина; кувшинов не делали, чтобы не плодить греха,
запрещенного пророком их Ионадавом 19.
Самсон и Нехуштан встретили их у солеломни. Рослый старик и половина
мужчин его кочевья били каменными заступами серый известковый пласт; под ним
лежала голубоватая соль, которую они ломали и кусками складывали на
распластанные шкуры. Неподалеку стоял черный шатер; вокруг него ослы и
верблюды жевали что-то из мешков. Кругом не было ни куста, ни травинки.
Увидя пешеходов, сам старик оставил работу и пошел к ним навстречу. Он
сказал Самсону:
- Мир тебе, назорей Господa.
Самсон удивился, что бедуин, вдали от жилья, знает его призвание: в
немногих шатрах симеонитов, где он останавливался во время скитания, люди
всегда расспрашивали, почему у него косицы.
- Мы про этот обычай слыхали, - объяснил ему старик, - мы - рехавиты;
знаем, что среди племен Господa, живущих городами, есть люди правой веры, и
они, чтобы отличаться от нечистых, не стригут волос и заплетают их, как ты.
Но ты - первый назорей, которого я вижу на своем веку; милости просим,
побудь с нами, сколько хочешь; послезавтра мы кончим работу и вернемся в
кочевье, где у нас вода и пальмы, жены и палатки; все тебе будут рады.
Самсон остался; сделал себе заступ из двухпудового острого камня и за
час работы наколол больше известняка, чем они все вместе за день. Им
осталось только выкапывать и очищать комья соли. Они ему ничего не сказали:
у них грехом считалось хвалить человека, потому что все люди равны; но
заметно было, что они довольны и благодарны.
Старик, видя, что труд их облегчен, позвал Самсона в тень побеседовать.
Они сели на берегу под нависшей скалою; Самсон, никогда не видавший столько
воды, с любопытством глядел на небольшие ровные волны и мелкое плоское дно,
где камни у берега были желтые, дальше - зеленые, а еще дальше - сливались с
цветом моря.
Самсон никогда не слыхал о рехавитах. Он спросил:
- Твое колено - Симеон или Иуда?
- Ни тот, ни другой, - объяснил Элион. - Мы не из сынов Израиля; но Бог
у нас тот же. Мы дети Каина, который был первым земледельцем на свете; он
согрешил, а мы искупаем его грех.
- Каин? - сказал Самсон. - Чудной человек был, видно, этот Каин; разные
люди говорят о нем по-разному. Было у меня дело на суде в нашем краю: там
говорили, что Каин был великий праведник.
- Грешник он был, - ответил старик. - Хотел разделить землю на участки;
насиловал ее, чтобы рожала не то, что Бог велел, а что нарочно посеял
человек. Отсюда пошло все горе и зло среди людей. Оттого и велел нам пророк
наш Ионадав, сын Рехава, жить так, чтобы стерлась память о безумствах нашего
деда.
Долго и хорошо рассказывал он Самсону об этой вере. Им запрещено
пахать. Им не позволено загромождать землю каменными постройками. Живут они
на одном месте, пока земля терпит пока она кормит верблюда, овцу и козу;
кончилась трава - значит, земля говорит: "Я устала, иди дальше". А строже
всего запрещена им кровь: кровь человека, которую нельзя проливать даже в
самозащите; кровь животного, которой нужно дать вытечь до последней капли,
прежде чем коснется до мяса огонь; и особенно кровь земли, которая
называется вином; кто ее напьется, будет один час подобен богу - и зато всю
жизнь потом подобен ублюдку от кабана и гиены.
- Мы, назореи, тоже не должны пить вина,
- сказал Самсон, - но вспахивать поле и строить города нам разрешено.
Почему это грех
- возделывать пашню?
- Грех, - ответил старик, - насиловать землю. Она мать наша; не может
сын властвовать над матерью. Это не к добру. Пашня - только начало греха.
После Каина пришел Тувалкаин, разорвал грудь земли, выломал оттуда ее кости,
назвал их медью, железом, золотом и стал ковать из них образы волшебства,
орудия убийства, приманки для жадности. Идти по этой дороге
- не будет конца; умрет все верное, что есть в человеческом сердце, и
останется одна кривая хитрость, яд, унаследованный от змея, первого
любовника первой женщины на свете. Что прячет земля, то не твое. Что твое,
то она сама приносит. Она царица; других владык не нужно - ни князей, ни
судей, - все это грех. Старик говорил труднопонятные вещи, и его наречие и
говор несколько отличались от речи Ханаана; но его мысли, обдуманные в
долгой тишине одиночества, были так прочны и точны, его слова так спаяны с
этими думами, что Самсон все понял.
- У нас, - сказал он, - в земле Дана, видел я людей, которых называют
сынами пророческими. У них - та же вера, что и твоя, только еще строже: не
хотят ни стад, ни шатров; живут в пещерах, едят.. не знаю, что они едят; в
города приходят редко, но когда приходят, то влезают на камень перед
воротами и проклинают народ за то, что есть у нас поля, и дома, и
старосты...
Элион с большим любопытством, долго и подробно расспрашивал о пророках,
и как они живут; но Самсон мало знал.
- Я слышал и о них, - сказал старик, помолчав. - Слышал я, что у отца
нашего Рехава был, кроме Ионадава, другой сын, по имени Невуэль; и спорили
Ионадав с Невуэлем, какой путь лучше для искупления каинова греха. Невуэль
говорил: "Надо нам рассыпаться среди людей и учить их словом"; а Ионадав
говорил: "Надо уйти от людей и учить их примером". Не поладили они и
разошлись, каждый своей дорогой. Мы от Ионадава; может быть, ваши пророки и
ты, назореи, - от Невуэля. Чей путь вернее, не нам судить; может быть, оба
верны.
Много еще они беседовали в тот день, и назавтра, и потом на пути к
оазису, когда Самсон и Нехуштан в первый раз в жизни ехали на верблюдах.
Самсон рассказал старику о себе - о той его жизни, которая протекала на
земле Дана; о Маное, о матери - но, по чутью, умолчал о ее божнице. Старик
умел слушать. Но больше рассказывал ему старик: от него Самсон услышал
подробно- о Содоме и Гоморре, о Моисее, о родителях и дедах Иакова; и Самсон
дивился его знанию и просил его:
- В городах у нас толпятся тысячи, и все время что-то рассказывают друг
другу; ты живешь один, и говорить тебе не с кем; почему же ты знаешь и
помнишь имена и дела, о которых нам ничего неведомо или мало?
Старик рассмеялся и в ответ рассказал еще одну притчу: был однажды
народ, весьма мудрый; и, возгордясь этой мудростью, люди те решили выстроить
высокую башню, чтобы с ее верхушки сосчитать звезды и услышать Божью думу. И
вот, одни пошли рубить дрова, другие тесали камни, третьи месили известь. Но
чем выше росла башня, тем больше они глупели; потому что одни весь день
думали о балках, другие о столбах, третьи о замазке, а о звездах уже не
думал никто. И, когда башня была готова и уперлась в облака, оказалось, что
они забыли, к чему им эта башня, и разучились понимать друг друга; и они
разбрелись по всем странам света, а на верхушке башни поселился коршун.
К полудню доехали они до кочевья; оно стояло среди пальмовой рощи, у
тихого глубокого ручья, и далеко вокруг паслись стада Элиона и его сыновей.
Навстречу им вышел весь табор, мужчины, жены, девушки и дети. Лучшую палатку
дали Самсону, и там он прожил с ними семь дней, покоя себя в их
безмятежности. За семь дней он не слышал между ними ни спора, ни просьбы, ни
приказа, ни вопроса. В их быту не было неожиданностей; немногие нужды
улаживались по заведенному порядку, сами собою. Элион был глава, но и его
главенство казалось ненужным, потому что все думали так же, как он, и
делали, что надо, без его слова. У них не было алтаря; они никогда не
молились; малые дети знали, что Господь - Бог, ему все подвластно и все
известно, и не о чем ему напоминать.
В первую ночь, когда Самсон вошел в свой шатер, он увидел там девушку.
Ее звали Эдна; это была старшая дочь Элиона. Она сказала ему:
- Отец велел мне быть с тобою, если ты пожелаешь.
Самсон этого не ожидал; но уже так успела захватить его та жизнь,
несложная и торжественная, что он не удивился. Ночь их прошла так, как будто
и он родился и вырос в святости пустыни: оба первые, оба робкие и серьезные,
оба счастливые.
На заре он проснулся оттого, что она поднялась.
- Ты придешь сегодня вечером? - спросил он.
- Если ты пожелаешь.
Он хотел было, по-городскому, лукаво откликнуться: "А ты?", вырвать у
нее смущенное признание; но передумал. Зачем спрашивать, играть, мутить
ручей илом? Он просто ответил:
"Приди".
Самсон даже не знал до конца, любит ли она его, что и кто он в ее
жизни. У нее была жаркая кровь и бесконечная простая покорность, не знавшая,
когда они были вдвоем, ни стыда, ни робости. Но никогда она ничего ему не
шептала, даже в невольном стоне. Только раз она, может быть, проговорилась.
Самсон спросил:
- Если это будет сын, как ты назовешь его? Она ответила:
- Элеавани.
Это значит: Бог полюбил меня. Но, возможно, это было просто одно из
странных имен, обычных в ее племени.
Так прошла неделя, и на седьмой день он сказал Элиону:
- Завтра я уйду.
- Мы тебе рады, - ответил Элион,- но по нашему обычаю нельзя просить
гостя остаться. Что решил человек, то есть обет; нельзя бороться против
обета ни в великом деле, ни в малом.
В самом деле, Самсон заметил, что они никогда ничего не повторяли
дважды. Даже за обедом его не потчевали: все твое, бери или не бери, как
хочешь.
И Эдна не просила его остаться; в последнюю ночь была такая же, как в
остальные. У них была поговорка: лето проходит, осень приходит, а ты молчи.
У Самсона не было никакого обета, и некуда и незачем идти, и с ними
было ему хорошо; но еще хотелось одиночества.
Так много месяцев он прожил в пустыне, пробавляясь охотой, иногда
гостеприимством кочевников, иногда грабежом караванов. Ему даже не
приходилось нападать: он просто становился на дороге, и купцы ему давали
все, чего он требовал, пугаясь его роста. И прошел почти целый год.
Глава XIX. РЕМИДОР И МЕРИДОР
- Путники на ослах, - сказал однажды Нехуштан, сидя на верхушке утеса.
На ослах - значит, не здешние.
- Трое, - продолжал Нехуштан свой доклад, с перерывами, пока
вглядывался. - Четвертый осел с поклажей. - Потом, еще вглядевшись, он
спустился к Самсону и тронул его за плечо:
- По-моему, это твой отец и домоправитель твоей матери.
Самсон обрадовался отцу и вышел ему далеко навстречу. Сильно поседел и
согнулся Маной за эти месяцы; но и у Самсона выросла борода, сдвинулись
брови, ранняя складка легла между бровей, и все лицо потеряло молодость. Они
долго держались за руки и смотрели друг на друга. Потом Самсон обернулся к
Махбонаю бен-Шуни. Левит пополнел, приобрел что-то барское в осанке; но
глаза его остались те же, щупали сто вещей разом, как будто ему необходимо
было спешно сосчитать все дыры на плаще Самсона, оценить добротность
каменной породы этамских утесов, прикинуть, сколько в пустыне песка. Самсон
вдруг весело расхохотался; отец, никогда не слыхавший его смеха, посмотрел
на него удивленно; Махбонай нашел удобным счесть это за привет, улыбнулся с
достоинством и еще раз поклонился.
Ацлельпони была здорова и прислала поклон, одежду и разные лакомства;
дом в порядке, приплод и урожаи удались. Но остальные вести были у них
невеселые; только прежде, чем заговорить об этом, левит подробно рассказал,
как они его нашли. Это было не так трудно: уже за Хевроном все знали, что на
юге бродит длинноволосый великан; купцы из ограбленных караванов сказали
коробейникам, а коробейники были все из колена Махбоная. Так, от одного к
другому, они и дошли. Трудно было только ослам; в Эн-Геди им советовали
купить верблюдов, но Маноя стошнило от качки.
После этого, помолчав, они рассказали Самсону, что творится в земле
Дана. Говорил, конечно, Махбонай; Самсон слушал его, а смотрел на отца и,
таким образом, по выражению лица его, знал, когда левит умалчивает и когда
преувеличивает.
Дело было так: когда Самсон ушел, все люди постарше вздохнули
облегченно. Хоть и недолго был он у них на виду (кроме Цоры, где он еще
ребенком колачивал больших мальчиков), но и за короткое время они поняли,
что опасно иметь в стране такого человека. А теперь оказалось, что еще
опаснее - потерять такого человека.
- Такова природа людская, - сказал Махбонай. - Можно прожить и без
палки; но если раз уже видели тебя с дубиной - больше не выходи на дорогу с
пустыми руками: не вернешься.
Словно забор какой-то был и свалился. Соседей узнать нельзя. Иевуситы,
которые прежде и воровать не решались, приходят теперь таборами в Айялон и
даже дальше в глубь страны, с самками и приплодом, днюют и ночуют у самых
ворот; одежды на них почти никакой нет, срам и соблазн, а от козлиного
запаха невозможно в такие дни горожанам собираться у ворот на беседу. (Маной
заморгал неуверенно.) Вениамин обнаглел до неслыханных пределов. В
Шаалаввиме почти не осталось овец; а во время весеннего праздника шайка
богатой молодежи из БетХорона, пришедшая будто бы в гости, окружила девичий
хоровод и угнала почти всех девушек к себе, а мужчин перебила или
покалечила.
Но это мелочи; гораздо серьезнее положение на границе Филистии (Маной
кивнул). Выдача Гуша и Ягира не помогла, хотя некоторые из старейшин, люди
недальновидные, думали, что она успокоит обиженную Тимнату. (Маной поднял
брови и вздохнул: он, хотя не был в том собрании, но помнил, каков был совет
левита, когда филистимские послы пришли в Цору.) Поразительна слепота
человеческая, неумение понять жадную душу необрезанного народа: уступки
только разжигают ее; страшная казнь, которая тянулась с утра до заката, на
которую сошлись глазеть и вельможи, и простой люд, и туземцы со всех концов
побережья, никого не насытила. На филистимских заставах обыскивают данитских
купцов и берут с них тройные пошлины; в Яффе учинили погром данитских
моряков; в Гимзо пришла филистимская стража из Лудда с конным офицером
требовать выдачи беглого раба, которого никто не видел - решительно никто не
видел этого беглого раба. (Маной опять заморгал.) Так и стоят они по сей
день постоем в Гимзо, и уже даниты начали разбегаться из города. А
завершилось тем, что в Цору опять явились послы из Экрона и поставили
странное требование: так как даниты, не имея своих ковачей, приносят
железные заступы для починки в филистимские кузницы, то саран требует, чтобы
ему за это все селения Дана платили ежегодную подать.
- Кроме богатых людей, все мы пашем деревянными гвоздями, - возразили
старосты. Много ли у нас железа?
- С каждым годом больше, - ответили послы, - мы ведем счет. Оттого и
подать должна быть чем дальше, тем больше.
- Но ведь мы платим кузнецам.
- Не платите, если не хотите.
- Так они же не станут починять!
- Это ваше дело, не наше.
Послали гонцов во все стороны, и собралась великая сходка старейшин;
такой многолюдной давно уже не было. И особо к Маною отправили посольство
горожан: с самого пожара Тимнаты он не ходил к воротам, и никто по нем не
тосковал, а теперь все нашли, что без него нельзя совещаться. Сходка была
шумная. Все понимали, что кузнецы - только предлог, а речь идет о том, чтобы
стать данниками Экрона. Никогда, за память отцов и дедов, никому племя не
платило дани. Иуда платит Газе, Нафтали, говорят, посылает какие-то подарки
Дору; но Дан - земля свободная, с первых дней заселения, когда еще пашню
пахали туземцы. Два и три дня говорили: наконец, приняли два решения.
Первое...
- Первое я сам знаю, - прервал Самсон, платить дань.
- Пока, - дополнил Махбонай; а Маной вздохнул, дергая бородку, и потер
шрам у себя на лбу.
- А второе решение?
Левит указал на Маноя, как бы передавая ему право слова. Старик низко
опустил голову и сказал:
- Послали нас обоих разыскать тебя и просить, чтобы ты возвратился.
После этого Махбонай бен-Шуни рассказал еще много других новостей.
Главная была о том, что ходоки, посланные на север, год тому назад, по
совету Самсона, вернулись с удовлетворительным докладом. Есть свободная
земля, на крайнем севере, за пределами Нафтали; почва хорошая, среди трех
рек, так что и воды много. Земля эта свободная в том смысле, что живут там,
главным образом, аморреи, народ бессмысленный, певучий и ленивый. Край этот
далек и от Сидона, и от Тира, власти нет, и поселенцам никто мешать не
будет. Это хорошо. Но вот что плохо: так тесно и тяжело стало жить в старой
земле Дана, что чуть ли не все простонародье заговорило о выселении,
особенно кто помоложе; и старейшины боятся, что некому будет пахать и некому
пасти...
- Не бойтесь, - сказал Самсон. - Первые пойдут, и скоро застонут, и из
каждого десятка один вернется, ругая ходоков и старост и меня. Тогда многие,
уже навьючившие ослов, снимут поклажу и останутся дома. На словах любит
новизну тысяча, а на деле один.
Раб, с ними прибывший, разбил палатку, и в первый раз за девять месяцев
Самсон заснул на мягкой постели; а на заре они отправились в путь. Как
всегда, Самсон шел пешком: осла, который выдержал бы такую ношу, не было в
природе.
К вечеру нагнал их бедуин на верблюде. Опять Нехуштан узнал его издали:
это был один из младших сыновей Элиона рехавита, брат Эдны. Самсон подождал
его; тот спешился, и пошли они рядом, далеко позади остальных.
- Сестра моя родила двух мальчиков, - сказал юноша. - Отец слышал от
кочевников, что ты еще в Этамских горах, и прислал меня к тебе. Он
спрашивает: как назвать сыновей? Ибо, может быть, есть у тебя на этот случай
какой-нибудь обет.
- Назовите одного Ремидор, а второго Меридор, - сказал Самсон.
Это значит: Поколение обмана. Поколение раздора.
Молодой человек приложил руку к груди и ко лбу, сел на верблюда и уехал
на восток.
Но, когда он вернулся в оазис рехавитов, Элион покачал головою и решил:
- Грех давать невинным младенцам имена проклятия.
Тогда Эдна сама назвала старшего, как еще Самсону сказала, Элеавани, а
младшего Адалори.
Никто не понял, почему такое имя: "Доколе свет мой не погаснет". Может
быть, она подумала, не забуду, пока светит мне солнце; но ее не
расспрашивали. Имя ребенка тоже есть обет отца или матери: нельзя
допытываться, почему.
Глава XX. КОЛЕНА
Есть пещера недалеко от Артуфа, уже в отрогах верхней Иудеи; до сих пор
ее называют пещерой Самсона. В то время еще не было Артуфа, и те горы
принадлежали не Иуде, и даже не Дану, а иевуситам, но иевуситы редко туда
забредали. Место считалось нечистым, и ту пещеру тогда называли Чертова
дыра.
В этой пещере Самсон назначил свидание трем важным своим современникам.
Еще в Эн-Геди, куда они свернули потому, что прямая дорога на Маон была не
под силу Маною, привел к нему бен-Шуни трех юрких левитов, скупщиков шерсти,
фиников и соли. Махбонай за них поручился.
- Они из моего города, - сказал он. - Если придут они к тебе с товаром,
не верь ни одному слову: но тайного дела не выдадут.
В Иуде самым смелым человеком тогда считался бен-Калев из Текоа: Иорам,
сын Калева, сына Амминедера, сына Бохри, сына Мархешека. Махбонай знал всю
цепь его предков до десятого рода и отзывался о нем с особенной
почтительностью. Род его был один из самых богатых в стране; старший брат
его был начальником города, и отец, и дед, и десятый прадед тоже - по
иудейскому обычаю должности не зависели от прихоти народной, а переходили от
первенца к первенцу. Иорам считался грозою волков, медведей и скотокрадов;
самые именитые грабители обходили его пастбища; и в народе шептались, будто
он придумал такую военную хитрость, при помощи которой можно будет взять
неприступный Иевус; а это был бы мудрый шаг, ибо в Иевус три раза в год
приходят племена со всех берегов Соленого моря и приносят несметные дары
козлоногому, рогатому, косматому Сиону, богу пустыни.
Из богатырей Вениамина славился одноглазый Мерав, по прозвищу Хаш-Баз,
краса и гордость Гивы; славился и силой, и тем, что не давал проходу ни
одной крутобедрой девушке и ни одному пухлому мальчику. Туземцы в долине
Иордана были не те, что в Ханаане: там у них были свои села и свои князья, и
они метко стреляли из лука; но когда не вовремя поступала от них подать, к
ним на усмирение посылали Мерава, и это они его прозвали Хаш-Баз: спорый
грабитель. У него, говорили, прекрасный голос, и он сам сочинял песни о
разных способах и разных предметах любви; Земер, кудрявая служанка из
харчевни госпожи Дергето в Тимнате, прежде изучавшая основы своего ремесла в
вениаминовой Гиве, часто забавляла филистимлян отрывками из этих песен,
закрывая лицо при некоторых строфах. Он был сам небогат, ростовщики давно
забрали у него родовые поля и стада, но как-то всегда в кошельке у него
звенели серебряные кольца.
Тавриммон, по прозвищу ха-Шилони, то есть уроженец города Силома,
проживал, однако, в Галгале ефремовом, что когда-то назывался "Галгал
разноплеменный": это в горах, ровно полдороги между Иевусом и Сихемом. Жил
он там широко: вымостил площадь вокруг своего дворца каменными плитами (он
видел такие мощеные площади в Доре), и горожане называли его "князь". О нем
рассказывали, будто он умел править колесницей и будто несколько раз одержал
победу на гонках в Доре; или будто однажды, в земле Нафтали, он переплыл
озеро Генисаретское в самом широком месте.
К этим трем вождям отправил Самсон своих гонцов из Эн-Геди. Чтобы
придать им больше посольской важности, Махбонай каждому из них вручил по
свитку из тонкой, чисто выглаженной козьей шкуры, на которой он нарисовал
ровными строками очень много палочек, крестиков и крючков; но, предвидя, что
ни один из вельмож не умеет читать, посоветовал Самсону в то же время
растолковать посланцам устно, в чем их задание. Это было приглашение
бен-Калеву, ХашБазу и Тавриммону тайно встретиться с Самсоном в Чертовой
пещере в первое новолуние от сего дня по делу исключительной важности. Какое
дело, сразу не надо говорить; но если те будут настаивать, то можно
намекнуть.
Самсон выбрал это место с расчетом, обличавшим уже тогда, несмотря на
его молодость, большое чутье людских предрассудков. Это земля иевуситов: не
Дан, не Иуда, не Вениамин, не Ефрем; никому не обидно. И название пещеры -
Хор ха-Шедим 20 - окажется, может быть, добавочной приманкой для людей,
дорожащих своей репутацией бесстрашия; ибо Самсон далеко еще не был уверен,
что они придут на его зов без других приманок, хотя Махбонай и уверял, что
слава о нем уже успела прокатиться по всему Ханаану.
Они, однако, пришли; не из-за приманки, а изза славы Самсона и еще
больше из страха перед тем замыслом, который шепотом и обиняками передали им
левиты. Не пришел только Тавриммон ха-Шилони, князь Галгала ефремова,
который вместо себя прислал чистенько одетого молодого человека, лет
тридцати, правда, широкоплечего, но глуповатого на вид.
- Меня зовут Ярив, - сказал он, и переливы голоса его несколько
напомнили Самсону изысканный говор его прежних филистимских друзей, - я сын
кормилицы князя и вырос в его доме. Князь просит тебя и остальных князей
извинить его, но он занят именно теперь неотложными делами.
Самсон нахмурился: и эти "князья", и вылощенная речь, явно заученная,
не понравилась ему; и не понравилось то, что ха-Шилони отказался придти.
Мерав из Гивы усмехнулся и пробормотал завистливую поговорку:
- Пышно расцвел Иосиф, словно куст у ручья. Ярив даже не покосился на
него, как будто не слышал.
Самсон коротко спросил:
- Дал ли тебе право Тавриммон ответить за него да или нет?
Про себя он решил - если не дал, он скажет этому щеголю: "Уходи". Ярив
замялся: вопроса он не предвидел, ответа на него не приготовил. Но потом он
сообразил, что на главный вопрос, по которому их созвали, ответ "князя" уже
готов заранее и ему известен; поэтому он закивал головой и поспешно сказал,
даже забыв второпях свои переливы:
- Конечно, конечно; я уполномочен. Привели их сюда те же левиты: в
качестве бродячих торговцев, они умели найти любое место, даже такое, где
нечего продать. Они, с Нехуштаном, с чернокожим слугою Иорама из Текоа, с
пухлым и томным юношей, сопровождавшим Мерава из Гивы, и с тремя
оруженосцами Ярива остались у порога пещеры на страже. В глубине пещеры, при
свете одного факела, Самсон изложил перед воеводами Иуды и Вениамина и пред
сыном кормилицы воеводы Ефрема свой план союза против филистимлян.
Он обдумал давно все подробности. Поход надо начать сразу в четырех
направлениях; первая задача - забрать склады медного и железного оружия и
угнать к себе кузнецов; вторая - поднять туземцев. Говорил он спокойно и
разумно; его голос, как всегда в этих случаях, располагал к нему людей,
шевеля все, что было в их сердце хорошего. Собеседники его знали, что он
много моложе своей внешности; пришли они, должно быть, с намерением
напомнить ему об этом, и о бедности Дана тоже - хотя все-таки пришли, потому
что силу уважали; но, слушая его, они потеряли охоту портить отношения с ним
лично, и, может быть, не только из-за того, что он был ростом выше их на
голову и еще на полголовы, а от плеча до плеча на плечо шире.
"Хороший человек, нам бы такого", - подумал Иорам из Текоа, когда
Самсон кончил и никто еще не собрался отвечать.
Он же, Иорам, и заговорил первый.
- Подумал ли ты, - спросил он, - о разнице в вооружении? Каждый воин у
них выходит на битву с двумя мечами, кроме копья и щита. Конечно, ты
предлагаешь с самого начала забрать у них арсеналы и кузнецов. Но главные
склады у них не в пограничных селениях, ибо филистимляне осторожны, а в пяти
столицах. Как добраться до столиц? И что будут ковать те кузнецы, даже когда
мы их уведем к себе и заставим работать? В наших землях меди не хватит на
одну тысячу, а железа на десять десятков.
- Посмотри кругом, - сказал Самсон. - От Сихемадо Эйн-Геди, все это
склад оружия, которое бьет дальше меча и даже копья. Это - камень. За два
месяца до похода пошлите рабов и туземцев колоть каменный щебень. А Филистия
- глина да песок; метать они умеют, я сам это видел, да нечего метать. И их
мало, а нас много; можем завалить целое поле, пока первый из них добежит на
копейный перелет. Все дело в том, чтобы нас было много; для того и нужен
союз.
- А кони в медных сапогах? а колесницы с железными кольцами вокруг
колес? - продолжал Иорам, качая головою.
Хаш-Баз, богатырь из Гивы, подмигнул единственным глазом и вмешался:
- Брат наш Иуда, к сожалению, не пожелал в свое время придти на зов
пророчицы Деборы, а потому нет у него и опыта. У Сисары на Киссоне тоже были
колесницы, но Дебора и Варак побили его. Почему? Прав данит: потому что был
союз; на одну колесницу сотня наших. Пятерых она раздавила, кони запутались
и стали - бери их руками.
Но Ярив ему ответил:
- Я видел колесницы в Доре; князь, мой брат, сам умеет править парой.
Трудно устоять против колесницы; даже на ристалище, когда чудится, что летит
она прямо на тебя (хотя сам знаешь, что сейчас она свернет по кругу), - и
тогда страшно, и хочется отступить в толпу. Велика сила колесницы, а ужас
еще больше: кто встретит ее стоя и не побежит?
Хаш-Баз пробормотал, сохраняя напев, отрывок из собственной песни:
- "Повернись, дружок, и беги подобно серне на горах"... ефремовых.
Ярив и это пропустил, не моргнув, как из родового презрения к
Вениамину, так и из личного благоразумия.
- И кто знает, - заговорил опять Иорам, обращаясь к Самсону, - кто
сосчитал их колесницы - и наши полчища? Может быть, тех не так мало, этих не
так много.
Хаш-Баз опять подмигнул и сказал хотя и громко, но сам себе:
- Иуда - что лев, только лежачий; кто его подымет? никто.
Бен-Калев к нему повернулся и спросил без всякого раздражения в голосе,
как будто просто желая выяснить мнение каждого:
- Очевидно, брат наш от Вениамина склонен пойти с братом нашим данитом?
Мы хотели бы услышать его веское слово.
Глаз Мерава из Гивы вдруг загорелся в полутьме насмешливой злобой.
- Вениамин - младенец, - сказал он, последний по счету среди колен; не
дорос он решать дела перед старшими. Старший из нас Иуда. Глубок Иуда, не
разглядишь. Виноградники у него, и стада у него. Посмотришь в очи его пылают
гневом, как от вина; а раскроет белые зубы, заговорит - молоко, сладкое
молоко. С чем пришел ты сегодня, бен-Калев бен-Бохри бенХишки бен-Нишки,
бен-Иуда, - что в меху твоем
- вино или молоко? Ты старший, ты и начинай. Иорам сказал спокойно:
- Иногда пей вино, иногда молоко: что ко времени. Много отваги в делах
твоих, Самсон, и не по летам много мудрости в словах. Но время еще не
пришло. Мерав напомнил о Сисаре; но не приравнивай пса ко льву. Кто был
Явин, царь Хацора, и воеводы его, и народ его? Сброд ханаанский, те же наши
туземцы, данники Сидона
- да и Сидон немногим лучше. Совсем не то филистимляне: кровь их одна,
без примеси; они дети своих отцов. Пусть и смеется над этим наш родич из
Гивы, измышляя имена моих дедов; но кто помнит прадеда, в том есть наука и
сила четырех поколений. Газа не Хацор; еще не родился Варак для саронской
долины, хоть ты сам и сильнее Варака.
- Нынче ты славишь Варака, - сказал одноглазый, - а когда звал он вас
на гору Фавор, вы не пришли. Кстати: а Дан-то пришел? Не помню; надо будет
расспросить стариков.
- И теперь не придем, - твердо ответил бенКалев. - Не стригут овец,
пока не обросли; не доят козы, пока не наполнилось вымя; не собирают
винограда, пока не созрел. Прав молочный брат Тавриммона ха-Шилони: много ли
таких, кто не побежит от колесницы, кто бросится под ноги коням? Сегодня
мало. А будет много. Зреет виноград и в свое время созреет; тогда будет
вино.
- А покуда, - спросил Самсон, тяжело дыша,
- Иуда согласен платить дань, и стража его ждет приказов из Гата?
- Невместно Дану говорить языком Вениамина,
- сказал Иорам укоризненно. - Не дань, а подарки; не приказ это был, а
просьба о выдаче беглого - как сосед у соседа, когда забредет овца в чужое
стадо. Да, мы посылаем дары в Газу и воров из Гата возвращаем Гату; и вы
поступайте так же, если придется. А что решат наши внуки, дело внуков.
Мерав засмеялся и хлопнул себя по животу.
- Вот он, Иуда! - крикнул он, обращаясь к Самсону. - Ты их не знаешь, а
я знаю. Их и спрашивать не стоит. Хуже того: если и пойдут они с тобою, не
иди: пересчитают, передумают и оставят тебя одного на дороге. Если бы он
сказал:
"Иду", я бы из-за этого одного сказал: "Нет".
Самсон спросил его:
- Иуда не идет. Пойдешь без Иуды? Одноглазый опять подмигнул:
- Ефрем старше нас; мы что? волчата, а они "князья". Спроси раньше
княжьего брата.
Посол Тавриммона оправил одежду и сказал с выражением учтивой
усталости:
- Хотя и сожалею о горячности, с какою вы ведете эту беседу, но вполне
понимаю причины ее. Дело это для вас - близкое дело. Но ведь мы иначе стоим.
Между нами и филистимлянами лежит полоса земли, еще не занятой ни нами, ни
ими, никем, кроме туземцев. Столкновений у нас не было. Дани мы не платим и
даже подарков не посылаем - хотя я признаюсь, что разница между этими двумя
видами подати мне темна. Для нас со стороны Кафтора опасности нет.
- А Бет-Шан? - спросил Самсон. - Разве не вторглись филистимляне в
Бет-Шан к востоку от вашей страны и не стерегут вас теперь и с заката, и с
восхода? Ярив пожал плечами.
- Бет-Шан не Ефрем. Это дело Манассии или Иссахара - я не помню, чей
это край. Самсон усмехнулся.
- Справа горит, слева горит, - сказал он, твой дом посередине; а тушить
- не твое дело. Разве слеп Ефрем? разве не отец ваш Иосиф учил: в год урожая
готовься к засухе? 21
Это предание он слышал от Элиона рехавита.
- Хорошо, - ответил Ярив, - что ты сам произнес это слово: пожар. Мне
поручено князем поговорить именно об этом; ради того он меня и прислал, но я
колебался начать. Пожар, говорит князь, был, и был он в Тимнате. На этот раз
он потух сам собою; потухнет до конца, если Дан не поскупится на подарки. Во
второй раз это может кончиться хуже. Мы не слепы, уважаемый князь из Цоры
дановой: мы знаем, что огонь у соседа опасная вещь. Оттого мы и просим: не
умножать огня. Ни князь мой, ни я не хотим никого упрекать; но правду
сказать надо.
- Каково? - вставил Хаш-Баз. - Жаль, что вытащили Иосифа из ямы, жаль.
- Бет-Шан, - повторил Самсон упрямо, - ты забыл о Бет-Шане. Там ведь я
не поджигал. Этот огонь - из земли.
- Бет-Шан да Бет-Шан, - ответил Ярив с нетерпением, и даже
привзвизгнул, - я тебе говорю разумные доводы, а ты повторяешь одно слово.
- Это не слово, а крепость. Крепости строят тогда, когда есть умысел.
Если одна в Экроне, а другая в Бет-Шане, значит, хотят овладеть всей
областью между Экроном и Бет-Шаном. Это не только Дан; это и Ефрем, и
Манассия.
Ярив был очень недоволен; что-то забормотал, даже совсем неожиданно для
всех поскреб затылок
- очевидно в большой забывчивости; наконец, угрюмо заявил:
- Князь говорит: не пойдем, - и отвернулся.
- Сколь прекрасны два языка твои, Ефрем!
- воскликнул Хаш-Баз. - Слышали вы этого посла? То он поет величаво,
как царедворец из Сидона; то визжит, как туземная торговка на рынке. Два
языка у Иосифа, два и больше. Когда ефремлянка Дебора прислала гонцов к
Вениамину за помощью, старосты наши тоже спросили: что за дело Вениамину до
Хацора? Тогда ефремляне говорили совершенно как ты, Самсон, - точь-вточь,
как ты теперь. А при дележе добычи, когда нас обсчитали, язык уже был
другой. А сегодня третий.
Самсон обратился к нему:
- Может быть, у Вениамина зато один язык: что говорит Вениамин?
Мерав из Мицпы раскрыл рот, поднял брови, выпучил глаз, развел руками:
- О чем?
- Пойдете?
- Куда?
- С Даном, на филистимлян.
- Это что за новизна? Зачем? У Самсона лицо вдруг налилось кровью; он
сказал медленно, негромко и настойчиво:
- Ты мой гость; но худо будет, если я подумаю, что ты смеешься. Отвечай
по-людски.
Одноглазый внимательно посмотрел на него, прицениваясь; сообразил, что
издеваться дальше опасно, это не Ярив и не Иорам; но язвить можно. Он
ответил:
- Непонятно вы судите в земле Дана; и память у вас дырявая. На
филистимлян? С Даном? Почему? Не из Экрона филистимского пришли, год тому
назад, разбойники в наше село Хереш, угнали овец и перебили народ: пришли
они из Шаалаввима и назвались цоранами. Экрон нас не трогал. А затронет -
сами справимся. Волком вы прозвали Вениамина, и пускай. Волк сам себя
защищает; не пойдем кланяться за помощью ни к козлам, ни к ослам, ни к
баранам.
Страстно захотелось Самсону схватить их всех за бороды, пачкой, в одну
руку, и стукнуть головами об утес; но они пришли по его приглашению. Молча
он встал, поклонился и вышел.
У входа в пещеру жирный юноша, слуга ХашБаза, причесывал гребнем волосы
и зевал. Увидя Самсона, он сказал томно и тягуч...
