Владимир Гиляровский. Мои скитания
страница №8
...кучке окажется карта одинаковая с банкометом, то он забираетвсю ставку. Тай-ну этой игры я постиг еще в Ярославле. Банк держал Асамат.
Когда я вошел, штатский крикнул на меня:
— Пошел вон, ты видишь, офицеры здесь!
— Андрей Николаевич, я к вам, не спится... Архальский объяснил, что я
его товарищ юнкер, и меня пригласили выпить стакан вина. Я сел. Игра
про-должалась.
— Хочешь, ставь, — предложил мне офицер.
— Что ж, можно, — и я вынул из кармана пачку кре-диток.
— Вот только посмотрю, в чем игра: я ее не знаю. И стал наблюдать.
Архальский ставил то 10, то 20 руб-лей на кучку, ставил такие же куши и
третий партнер... Несколько раз по пяти рублей бросил я и выиграл рублей
двадцать. Вот Архальский бросил 50 рублей, я-- 10, и вдруг банкомет открыл
десятку и загреб все деньги. У нас тоже оказались две десятки. Потом ставили
по-немногу, но как только Архальский усилит куш, а за ним и я, или
открываются четыре десятки, или у банко-мета оказывается туз, и он забирает
весь выигрыш. Это повторялось каждый раз, когда наши куши были круп-ными.
Архальский дрожал и бледнел. Я знал, что он про-игрывал казенные деньги, на
которые должен вести эше-лон... Перед банкометом росла груда, из которой
торча-ли три новеньких сторублевки, еще не измятых, которые я видел у
Архальского в бумажнике.
— Владимир Алексеевич, у вас есть деньги? — спро-сил меня Архальский.
— Сколько угодно, не беспокойтесь, сейчас отыг-раемся.
Я вскочил со стула, левой рукой схватил груду кре-диток у офицера, а
его ударил кулаком между глаз и в тот же момент наотмашь смазал штатского и
положил в карман карты Асамата вместе с остальными деньгами его товарища.
Оба полетели на пол вместе со стульями. Архальский соскочил как сумасшедший
и ловит меня за руку, что-то бормочет.
— Что такое? Что такое? Разбой? — весь бледный при-поднялся Асамат, а
другой еще лежал на полу без дви-жения. Я вынул револьвер, два раза щелкнул
взведен-ный курок Смит-Виссона. Минута молчания.
— Асамат, наконец-то, я тебя, мерзавец, поймал. По-ручик,-- обратился
я к Архальскому,-- зовите комен-данта и солдат, вас обыгрывали наверняка,
карты подре-заны, это беглые арестанты. Зови скорей! — крикнул я
Архальскому.
Асамат в жалком виде стоит, подняв руки, и умоляет:
— Тише, тише, отдай мои деньги, только мои. Другой его товарищ ползет
к окну. Я, не опуская ре-вольвера, взял под руку Архальского, вытолкнул его
в коридор, ввел в свой номер, где крепко спал Прутников, и разбудил его.
Только тут Архальский пришел в себя и сказал: — Ведь вы же офицера ударили?
— Я объяс-нил ему, какой это был офицер.
— Они жаловаться будут.
— Кому? Кто? Да их уже, я думаю, след простыл. Я высыпал скомканные
деньги из кармана на стол, а сам пошел в номер Асамата. Номер был пуст, окно
от-ворено. На столе стояли две бутылки вина, которые, ко-нечно, я захватил с
собой и, уходя, запер номер, а ключ положил в карман. Вино привело в чувство
Архальско-го, который сознался, что проиграл казенных денег по-чти пятьсот
рублей и около ста своих. Мы пили вино, а Прутников смотрел, слушал, ровно
ничего не понимая, и разводил руками, глядя на деньги, а потом стал их
счи-тать. Я отдал Архальскому шестьсот рублей, а мне за хло-поты осталось
двести. Архальский обнимал меня, цело-вал, плакал, смеялся и все на тему "я
бы застрелился".
Нервы были подняты, ночь мы не спали, в четыре ча-са пришел дежурный с
докладом, что кашица готова и люди завтракают, и в пять, когда все еще
спали, эшелон двинулся дальше. Дорогой Архальский все время огля-дывался --
вот-вот погоня. Но, конечно, никакой погони не было.
Во Мцхетах мы разделились. Архальский со своими солдатами ушел на
Тифлис и дальше в Каре, а мы на правились в Кутаис, чтобы идти на Озургеты,
в Рионский отряд. О происшествий на станции никто из солдат не знал, а что
подумал комендант и прислуга об убежавших через окно, это уж их дело. И дело
было сделано без осо-бого шума в какие-нибудь три минуты.
x x x
Война. Писать свои переживания или описывать ге-ройские подвиги-- это и
скучно и старо. Переживания мог писать глубокий Гаршин, попавший прямо из
столиц, из интеллигентной жизни в кровавую обстановку, а у ме-ня, кажется,
никаких особых переживаний и не было. Служба в полку приучила меня к
дисциплине, к солдат-ской обстановке, жизнь бурлацкая да бродяжная
выбро-сила из моего лексикона слова: страх, ужас, страдание, усталость, а
окружающие солдаты и казаки казались мне скромными институтками сравнительно
с моими прежни-ми товарищами, вроде Орлова и Ноздри, Костыги, Улана и других
удалых добрых молодцев. На войне для укро-щения моего озорства было поле
широкое. Мне повезло с места и вышло так, что война для меня оказалась
при-ятным препровождением времени, напоминавшим мне и детство, когда
пропадал на охоте с Китаевым, и жизнь бродяжную. Мне повезло. Прутников
получил у Кутаис-ского воинского начальника назначение вести свою команду в
120 человек в 41ю дивизию по тридцать че-ловек в каждый из четырех полков, а
сам был назначен в 161й Александропольский, куда постарался зачислить и
меня.
В Кутаисе мы пробыли два дня; я в это время снял-ся в своей новой
черкеске и послал три карточки в Рос-сию — отцу, Гаевской и Далматову.
Посланная отцу кар-точка цела у меня по сие время. Походным порядком ша-гали
мы в Гурии до ее столицы, Озургет. Там, в гости-нице "Атряд" я пил чудное
розовое вино типа известного немецкого "асманхейзера", но только ароматнее и
неж-нее. Оно было местное и называлось "вино гуриели". Вот мы на позиции, на
Муха-Эстате. Направо Черное море открылось перед нами, впереди неприступные
Цихидзири, чертова крепость, а влево лесистые дикие горы Аджарии.
В день прихода нас встретили все офицеры и коман-дир полка седой грузин
князь Абашидзе, принявший ра-порт от Прутникова. Тут же нас разбили по
ротам, я по-пал в 12ю стрелковую. Смотрю и глазам не верю:длиннее, выше всех
на полторы головы подпоручик Николин мой товарищ по Московскому юнкерскому
училищу, с которым мы рядом спали и выпивали!
— Николай Николаевич, — позвал я Прутникова, — скажи обо мне вон
тому длинному подпоручику, это мой товарищ Николин, чтобы он подошел к
старому знако-мому.
Прутников что-то начал рассказывать ему и собрав-шимся офицерам,
говорил довольно долго, указывая на меня; Николин бросился ко мне, мы
обнялись и поцело-вались, забыв дисциплину. Впрочем, я был в новой чер-кеске
без погон, а не в солдатском мундире. Тогда мно-гие из призванных стариков
пришли еще в вольном платье. Николин вывел меня в сторону, нас окружили
офицеры, которые уже знали, что я бывший юнкер, известный ар-тист. Прутников
после истории в Млетах прямо благого-вел передо мной. Николин представил
меня, как своего товарища по юнкерскому училищу, и мне пришлось объ-яснить,
почему я пришел рядовым. Седой капитан Карганов, командир моей 12й роты,
огромный туземец с ге-оргиевским крестом, подал мне руку и сказал:
— Очень рад, что вы ко мне, хорошо послужим,-- и подозвал юного
прапорщика, розового, как девушка:
— Вы, Костя, в палатке один; возьмите к себе юн-кера, веселей будет.
— Попов, — отрекомендовался он мне, — очень буду рад.
Так прекрасно встретили меня в полку, и никто из при-бывших со мной
солдат не косился на это: они видели, как провожали меня в Саратове, видели,
как относился ко мне начальник эшелона и прониклись уважением по-сле того,
когда во Млетах я спустился со скалы. И так я попал в общество офицеров и
жил в палатке Кости По-пова. Полюбил меня Карганов и в тот же вечер пришел к
нам в палатку с двумя бутылками прекрасного кахетин-ского, много говорил о
своих боевых делах, о знамени-том Бакланове, который его любил, и, между
прочим, рас-сказал, как у него из-под носа убежал знаменитый абрек
Хаджи-Мурат, которого он под строгим конвоем вел в Тифлис.
— Панымаешь, вниз головой со скалы, в кусты ныр-нул, загрэмел по
камням, сам, сам слышал... Меня за не-го чуть под суд не отдали... Приказано
было мне достать его живым или мертвым... Мы и мертвого не нашли... Знаем,
что убился, пробовал спускаться, тело искать, не-льзя спускаться, обрыв, а
внизу глубина, дна не видно так и написали в рапорте, что убился в бездонной
про-пасти... Чуть под суд не отдали.
Ни я, ни Костя, слушавшие с восторгом бесхитрост-ный рассказ старого
кавказского вояки, не знали тогда, кто такой был Хаджи-Мурат, абрек, да и
абрек.
— Потом, — продолжал Карганов, — все-таки я его доколотил. Можете
себе представить, год прошел, а вдруг опять Хаджи-Мурат со своими абреками
появился, и ска-зал мне командир: "Ты его упустил, ты его и лови, ты один
его в лицо знаешь"... Ну и теперь я не пойму, как он тогда жив остался!
Долго я его искал, особый отряд джигитов для него был назначен, одним таким
отрядом командовал я, ну нашел. Вот за него тогда это и полу-чил, — указал
он на Георгия.
Десятки лет прошло с тех пор. Костя Попов служил на Западе в каком-то
пехотном полку и переписывался со мной. Между прочим, он был женат на сестре
знаме-нитого ныне народного артиста В. И. Качалова, и когда, тогда еще
молодой, первый раз он приехал в Москву, то он привез из Вильны мне письмо
от Кости.
Впоследствии Костя Попов, уже в капитанском чине заезжал ко мне в
Москву, и в разговоре напоминал о Карганове.
— Ты не забыл Карганова, нашего ротного?... Пом-нишь, как он абрека
упустил, а потом добил его.
— Конечно помню.
— А знаешь, кто этот абрек был?
— Вот не знаю.
— Так прочитай Льва Толстого "Хаджи-Мурат". И действительно, там
Карганов, наш Карганов! И почти слово в слово я прочитал у Льва Николаевича
его рассказ, слышанный мной в 1877 году на позиции Муха-Эстата от самого
Карганова, моего командира.
У Карганова в роте я пробыл около недели, тоска страшная, сражений
давно не было. Только впереди от-ряда бывали частые схватки охотников. Под
палящим солнцем учили присланных из Саратова новобранцев. Я как-то перед
фронтом показал отчетливые ружейные при-емы, и меня никто не беспокоил.
Ходил к нам Николин, и мы втроем гуляли по лагерю и мне они рассказывали
расположение позиции.
— Вот это Хуцубани... там турки пока сидят, господ-ствующие позиции,
мы раз в июне ее заняли да нас от-туда опять выгнали, а рядом с ним полевее
вот эта лес-ная гора в виде сахарной головы, называется "Охотни-чий курган",
его нашли охотники-пластуны, человек два-дцать ночью отбили у турок без
выстрела, всех перере-зали и заняли... Мы не успели послать им подкрепления,
а через три дня пришли наши на смену и там оказалось 18 трупов наших
пластунов, над ними турки жестоко над-ругались. Турок мы опять выгнали, а
теперь опять там стоят наши охотники, и с той поры курган называется
"Охотничьим"... Опасное место на отлете от нас, к тур-кам очень близко... Да
ничего, там такой народец подо-брали, который ничего не боится.
Рассказал мне Николин, как в самом начале выби-рали
пластунов-охотников: выстроили отряд и вызвали желающих умирать, таких, кому
жизнь не дорога, всех готовых идти на верную смерть, да еще предупредили,
что ни один охотник-пластун родины своей не увидит. Много их перебили за
войну, а все-таки охотники нахо-дились. Зато житье у них привольное, одеты
кто в чем, ни перед каким начальством шапки зря не ломают и крестов им за
отличие больше дают.
Так мы мило проводили время. Прислали нашим саратовцам обмундировку,
сапоги выдали, и мне мундира рядового так и не пришлось надеть. Как-то
вечером за-шел к Карганову его друг и старый товарищ, начальник охотников
Лешко. Здоровенный малый, хохол, с про-седью, и только в чине поручика: три
раза был разжало-ван и каждый раз за боевые отличия производился в офицеры.
На черкеске его, кроме двух солдатских, белел Георгий уже офицерский,
полученный недавно. Карганов позвал пить вино меня и Попова. Сидели до утра,
всякий свое рассказывал. Я разболтался про службу в полку, про крючничество
и про бурлачество и по пьяному делу силу с Лешко попробовали да на "ты"
выпили.
— Каргаша, ты мне его отдай в охотничью команду.
— Дядя, отпусти меня, — прошусь я. Карганова весь отряд любил и дядей
звал.
— Да иди, хоть и жаль тебя, а ты там по месту, та-ких чертей там ищут.
Лешко подал на другой день рапорт командиру полка, и в тот же день я
распростился со своими друзьями и очутился на охотничьем кургане.
В полку были винтовки старого образца, системы Карле, с бумажными
патронами, которые при переправе через реку намокали и в ствол не лезли, а у
нас легкие берданки с медными патронами, 18 штук которых я вста-вил в мою
черкеску вместо щегольских серебряных газы-рей. Вместо сапог я обулся в
поршни из буйволовой ко-жи, которые пришлось надевать мокрыми, чтобы по ноге
сели, а на пояс повесил кошки — железные пластинки с острыми шипами и
ремнями, которые и прикручивались к ноге, к подошвам, шипами наружу. Поршни
нам были необходимы, чтобы подкрадываться к туркам неслышно, а кошки — по
горам лазить, чтобы нога не скользила, особенно в дождь.
Помощник командира был поручик нашего полка Ви-ноградов, удалец хоть
куда, но серьезный и молчаливый. Мы подружились, а там я сошелся и со всеми
товари-щами, для которых жизнь копейка... Лучшей компании я для себя и
подыскать бы не мог. Оборванцы и удальцы, беззаветные, но не та подлая
рвань, пьяная и предатель-ская, что в шайке Орлова, а действительно,
"удал-добры молодцы". Через неделю и я стал оборванцем, благодаря колючкам,
этому отвратительному кустарнику с острыми шипами, которым все леса кругом
переплетены: одно спа-сенье от него — кинжал. Захватит в одном месте за
сук-но — стоп. Повернулся в другую — третьим зацепило и ни шагу. Только
кинжал и спасал, — секи ветки и иди смело. От колючки, от ночного лежания в
секретах, от ползанья около неприятеля во всякую погоду моя но-венькая
черкеска стала рванью. Когда через неделю я урвался на часок к Карганову и
Попову, последний даже ахнул от удивления, увидя меня в таком виде, а
Карганов одобрительно сказал:
— Вот тэпэрь ты джигит настоящий.
Весело жили. Каждую ночь в секретах да на развед-ках под самыми
неприятельскими цепями, лежим по кус-там за папоротникам, то за цепь
переберемся, то часо-вого особым пластунским приемом бесшумно снимем и
живенько в отряд доставим для допроса... А чтобы часового взять, приходилось
речку горную Кинтриши вброд по шею переходить, и обратно с часовым тем же
путем пробираться уже втроем — за часовым всегда охотились вдвоем. Дрожит
несчастный, а под кинжалом лезет в воду. Никогда ни одному часовому пленному
мы никакого вреда не сделали: идет как баран, видит, что не убежишь. На эти
операции посылали охотников самых ловких, а главное сильных, всегда вдвоем,
а иногда и по трое. Надо снять часового без шума. Веселое занятие-- та же
охота, только пожутче, а вот в этом-то и удовольствие.
Здесь некогда было задумываться и скучать, не то, что там, в лагерях,
где по неделям, а то и по месяцам не было никаких сражений, офицеры играли в
карты, сол-даты тайком в кустах в орлянку, у кого деньги есть, а то валялись
в балаганах и скучали, скучали... Особенно, когда осенью зарядит иногда на
неделю, а то и две, дождь, если ветер подует из мокрого угла, от Батуми. А у
нас задумываться было некогда. Кормили хорошо, уси-ленную порцию мяса на
котел отпускали, каши не впроед и двойную порцию спирта. Спирт был какой-то
желтый, говорят, местный, кавказский, но вкусный и очень креп-кий. Бывало
сгоряча забудешь и хватишь залпом стакан, как водку, а потом спроси, "какой
губернии", ни за что не ответишь. Чай тоже еще не был тогда введен в
войсках, — мы по утрам кипятили в котелках воду на костре и за-пускали в
кипяток сухари — вот и чай. Питались больше сухарями, хлеб печеный
привозили иногда из Озургет, иногда пекли в отряде, и нам доставляли
ковригами. Как-то в отряд привезли муку, разрезали кули, а в муке черви
кишат. Все-таки хлеб пекли из нее.
— Ничего, — говорили хлебопеки, — солдат не собака, все съест,
нюхать не станет.
И ели, и не нюхали.
x x x
Рионский отряд после того, как мы взяли Кабулеты, стал называться
кабулетским.Вправо от Муха-Эстаты и Хуцубани, которую отбили у турок, до
самого моря тя-нулись леса и болота. Назад, к России, к северу от Озур-гет
до самого моря тянулись леса на болотистой почве, бывшее дно моря. Это
последнее выяснилось воочию на посту Цисквили на берегу моря близ глубокой
болоти-стой речки Чолок, поросшей камышами и до войны быв-шей границей с
Турцией. Цисквили была тогда пограничным постом, и с начала войны там стояли
две роты, чтобы охранять Озургеты от турецкого десанта. Кругом болота, узкая
песчаная полоса берега, и в море выдава-лась огромная лагуна, заросшая
камышом и кугой, обне-сенная валами песку со стороны моря, как бы краями
чаши, такими высокими валами, что волны не поднима-лись выше их, а весь
берег вправо и влево был низким местом, ниже уровня моря, а дальше в
непроходимых ле-сах, на громадном пространстве на север до реки Риона и
далее до города Поти, в лесах были огромные озера болота, место зимовки
перелетных птиц. Эти озера зи-мой кишели гусями, утками, бакланами, но
достать их было невозможно из-за непроходимых трясин. В некото-рых местах,
покрытых кустарником, особенно по берегу Чолока, росли некрупные лавровые
деревья, и когда сол-даты в начале войны проходили этими местами, то наби-ли
свои сумки лавровым листом.
— В России он дорог.
Два взвода одиннадцатой роты покойно и скучно стояли с начала войны на
посту Цисквили и болели маля-рией в этом болоте, дышавшем туманами. Это была
ужасная стоянка в полном молчании. Солдаты развле-кались только тем, что из
растущих в лесах пальм дела-ли ложки и вырезали разные фигурки. Раз только и
бы-ло развлечение: как-то мы со своего кургана увидали два корабля, шедшие к
берегу и прямо на нас. В отряде тре-вога: десант. Корабли шли на Цисквили,
остановились так в верстах в двух от нее, сделали несколько выстре-лов по
посту и ушли. Огромные снаряды не рвались, по-падая в болото, разорвались
только два, да и то далеко от солдат. Странно, что в это время наши
противники в своих окопах сидели без выстрела, и мы им тоже не от-вечали. Но
все-таки это нас заставило насторожиться, а командир батальона гурийцев,
кажется князь Гуриели, знающий местность, доложил начальнику отряда
генера-лу Оклобжио, что надо опасаться десанта немного север-нее Цисквили,
на реке Супси, впадающей в море, по ко-торой можно добраться до самого
Кутаиса и отрезать Озургеты и наш отряд. А на Супси до сих пор и поста не
было. Позаботились об этом: послали поручика Кочетова со взводом, приказали
выстроить из жердей и болот-ной куги балаганы, как это было на Цисквили и
кое-где у нас в лагере. Кроме того, в помощь Кочетову назначили из нашей
пластунской команды четырех, под моей командой. Но мы ушли только через 10
дней, так как турки как-то вели себя непокойно и ни с того, ни с сего
начинали пальбу то тут, то там. Пришлось усилить сек-реты и разведку, и вся
команда по ночам была в развед-ке под самым туркой. Только через десять
дней, когда, по-видимому, все успокоилось, послали нас. Со мной по-шли
лучшие удальцы: Карасюта, Енетка и Галей-Галямов, татарин с Камы, лесоруб и
охотник по зверю. Пер-вые двое неутомимые ходоки, лошадь перегонят, а
тата-рин незаменимый разведчик с глазами лучше бинокля и слухом дикого
зверя, все трое великолепные стрелки. Мы вышли до солнышка, пообедали в
Цисквили, где на-ткнулись на одно смешное происшествие: на берегу ночью
выкинуло дохлого дельфина, должно быть убито-го во время перестрелки с
кораблями. Солдаты изреза-ли его на. куски, топили в своих котелках жир,
чтобы ма-зать сапоги. В теплый туманный день вонь в лагере стояла
нестерпимая, а солдатам все-таки развлечение, хотя котелки провоняли и долго
пахли рыбой.
Второе-- грустное: нам показали осколок снаряда, который после
бомбардировки солдаты нашли в лесу око-ло дороги в Озургеты, привязали на
палку, понесли как чудище двухпудовое с хороший самовар величиной и, подходя
к лагерю, уронили его на землю: двоих разо-рвало взрывом,-- это единственные
жертвы недавней бомбардировки.
Дорогу на Супси нам показали так:
— Идите все по берегу, пока не наткнетесь на пост.
— А сколько, примерно, верст?
— Да часа в три дойдете. Только идите по мокрому песку, не
сворачивайте в лес, а то как попадете на тра-ву, провалитесь, засосет.
Мы шли очень легко по мокрому песку, твердо уби-тому волнами, и часа
через два-три наткнулись на бивуак. Никто даже нас не окликнул, и мы
появились у берегово-го балагана, около которого сидела кучка солдат и
игра-ла в карты, в носки, а стоящие вокруг хохотали, когда выигравший
хлестал по носу проигравшего с веселыми прибаутками. Увидав нас, все
ошалели, шарахнулись, а один бросился бежать и заорал во все горло.
— В ружье! И не трудно было нас, оборванных, без погон, в папахах и
поршнях, испугаться: никакого приличного солдат-ского вида нет. Я успел
окрикнуть их, и они успокои-лись.
— Пластуны, милости просим!
Кочетова, с которым уже встречались в отряде, я раз-будил. Он целыми
днями слонялся по лесу или спал. Я принес с собой три бутылки спирта, и мы
пробеседовали далеко за полночь. Он жаловался на тоскливую болот-ную
стоянку, где кроме бакланов, да бабы-птицы, раз-гуливавшей по песчаной косе
недалеко от бивуака, ниче-го не увидишь. Развлечения — охота на бакланов и
толь-ко, а ночью кругом чекалки завывают, за душу тянут...
Между прочим, мы ужинали жареным бакланом и, чтобы не пахнул рыбой, его
на ночь зарывали в землю перед тем, как жарить.
Я уснул в балагане на своей бурке. Вдруг, чуть свет, будят.
— Вашбродь, так что неприятель морем наступает, корабли идут.
Мы побежали, не одеваясь. Глядим, вдали в море какие-то два пятнышка.
Около нашего балагана собрались солдаты.
— Галям, ты видишь? — спрашиваю.
— Два корабля, во какой дым валит. Я, дальнозоркий, вижу только два
темных пятнышка. Кочетов принес бинокль, но в бинокль я вижу немного больше,
чем простым глазом. Мы с Кочетовым обсужда-ем план зашиты позиции, если
будет десант, и постанов-ляем: биться до конца в случае высадки десанта и
по-слать бегом сообщить на Цисквили, где есть телеграф с Озургетами. Корабли
приближались, Галям уже видит:
— Много народу на кораблях, вся палуба полный.
— Должно быть, десант, — говорит Кочетов, но тоже, как и все
остальные, народа не видит даже в бинокль. Но вот показались дымки, все
ближе и ближе пароходы, один становится боком, видим на палубе народ, другой
пароход немного подальше также становится к нам бор-том. Мы оделись. Кочетов
уже распорядился расположе-нием солдат на случай десанта и велел потушить
костры, где готовился обед. С моря нашего лагеря не видно, он расположен в
лощине на песчаном большом плато, по-росшем высоким кустарником, и шагах в
двадцати от бе-рега насыпаны два песчаных вала, замаскированных кустарником.
Это работа Кочетова. Нас пятьдесят человек. Солдаты Кочетова вооружены
старыми Карле, винтовка-ми с боем не более 1.000 шагов. У нас великолепные
берданки и у каждого по 120 патронов, а у меня 136. Паро-ходы стоят. Вдруг
на одном из них дымок, бабахнуло, над нами, высоко завыл снаряд и замер в
лесу... Другой, третий и все высокие перелеты. Уложили солдат по валу, я в
середине между взводами, рядом со мной Кочетов. Приказано замереть, чтобы о
присутствии войск здесь неприятель не догадался.
А выстрелы гремели. Один снаряд шлепнулся в вал и зарылся в песке под
самым носом у нас. Один разо-рвался недалеко от балагана, это был
пятнадцатый по счету. Бомбардировка продолжалась больше часу. Сол-датам
весело, шутят, рады — уж очень здесь тоска одо-лела. Кочетов серьезен,
обсуждает план действия.
— Ежели в случае, что десант...
— Лодки спускают, — говорит Галям.
Еще четыре самовара провыли над нами и замолкли в лесу, должно быть, в
болото шлепнулись.
А вот и десант... С ближайшего парохода спускаются две шлюпки, полные
солдат. Можно рассмотреть фески.
— До моей команды не стрелять, — говорит Кочетов. Обсуждаем:
подпустить на двести шагов и тогда от-крывать огонь после трех залпов в
одиночку на прицел, а там опять залп, по команде.
— Бить наверняка, уйти всегда успеем!
— Зачим уйти? штыками будем, — горячится Галям и возбуждает смех
своим акцентом.
Две шлюпки двигаются одна за другой саженях в трехстах от нас, кивают
красные фески гребцов, побле-скивают ружья сидящих в шлюпках... На носу в
первой шлюпке стоит с биноклем фигура в красном мундире и в серой высокой
шляпе.
— Англичанин, — шепчет мне Кочетов и жалеет, что у него нет берданки.
Солдаты лежат, прицелившись, но дистанция слиш-ком велика для винтовок
старого образца. Ждут коман-ды "пли". Вдруг на левом фланге грянул выстрел,
а за ним вразброд все захлопали:
— Дьяволы! — бесновался Кочетов, но уже дело бы-ло непоправимо. А он
все-таки командует:
— Пальба взводом, взвод пли,,.
И после нескольких удачных дружных залпов кричит:
— Лупи на выбор, если долетит... Прицел на пятьсот шагов.
Для наших берданок это не было страшно. В лодках суматоха, гребцы
выбывают из строя, их сменяют дру-гие, но все-таки лодки улепетывают. С
ближайшего ко-рабля спускают им на помощь две шлюпки, из них пере-саживаются
в первые новые гребцы; наши дальнобойные берданки догоняют их пулями...
Англичанин, уплывший первым, давно уже, надо полагать, у всех на мушках
си-дел. Через несколько минут все четыре лодки поднима-ются на корабль. Наши
берданки продолжают посылать пулю за пулей.
Вот на другом закружились белые дымки, опять зауха-ло, опять завыли
"самовары", затрещал лес, раздались два-три далеких взрыва, первый корабль
отошел даль-ше и на нем опять заклубились дымки. После пятнадца-ти выстрелов
корабли ушли вглубь моря... Ни один из выстрелов не достиг цели, даже близ
лагеря не легло ни одной гранаты. Солдаты, как бешеные, прыгали по бере-гу,
орали, ругались и радовались победе. Кочетов напи-сал короткий рапорт об
отбитии десанта и требовал при-слать хоть одно орудие на всякий случай.
Когда оно бы-ло получено, я с моими охотниками вернулся к своей части.
x x x
Последний большой бой в нашем отряде был 18 янва-ря, несмотря на то,
что 17 января уже было заключено перемирие, о котором телеграмма к нам
пришла с опоз-данием на сутки с лишком. Новый командующий отря-дом,
назначенный вместо генерала Оклобжио, А. В. Ко-маров задумал во что бы то ни
стало штурмовать не-приступные Цихидзири, и в ночь на 18 января весь от-ряд
выступил на эту нелепую попытку.
Охотникам было поручено снять часовых, и мы, вброд перебравшись через
ледяную воду Кинтриши, бесшумно выполнили приказание, несмотря на
обледеневшие горы и снежную вьюгу, пронесшуюся вечером.
Ночь была лунная и крепко морозная. Войско все-таки переправилось
благополучно. Наш правый фланг уже продвинулся к Столовой горе, сильной
позиции, укреп-ленной, как говорили, английскими инженерами: глубокие рвы,
каждое место Перед укреплениями отлично об-стреливается, на высоких батареях
орудия, а перед рва-ми страшные завалы из переплетенных проволоками
ог-ромных деревьев, наваленных ветвями вперед. Промок-шие насквозь во время
переправы, в обледеневшей одеж-де мы тихо подвигаемся. Вдруг на левом фланге
вы-стрел, другой... целый град... Где-то грянуло орудие, и засверкали
турецкие позиции изломанными линиями огоньков с брустверов Самебы и
Кверики... Где-то влево слышно наше "ура", начался штурм... Ринулись и мы в
атаку, очищая кинжалами дорогу в засеке. Столовая го-ра засветилась огнями и
грохотом... Мы бросились в штыки на ошалевших от неожиданности турок, и
Столо-вая гора была наша...
Бой кипел на всем фронте при ярко восходящем солн-це на безоблачном
небе; позиция была наша; защитники Столовой горы, которые остались в живых,
бежали. Кар-тина обычная: трупы, стоны раненых, полковой доктор Решетов и
его фельдшера — руки по локоть в крови... Между убитыми и ранеными было
много арабистанцев, этого лучшего войска у турок. Рослые красавцы в своих
белых плащах с широкими коричневыми полосами. Мы накинули такие плащи на
наше промокшее платье и со-гревались в них. Впоследствии я этот самый плащ
привез в Россию, подарил Далматову, и он в нем играл в Пензе Отелло и
Мурзука.
Бой кончился около полудня; день был жаркий, жур-чали ручьи от таящего
снега, и голубели подснежники.
К вечеру весь отряд, хоронивший убитых в братских могилах, узнал, что
получена телеграмма о перемирии. состоявшемся накануне в Сан-Стефано. Приди
она во-время — боя бы не было, не погибли бы полторы тыся-чи храбрецов, а у
турок много больше. Были бы целы два любимых генерала Шелеметев и Шаликов,
был бы цел мой молодой друг, товарищ по юнкерскому училищу подпоручик
Николин: он погиб благодаря своему росту в самом начале наступления, пуля
попала ему в лоб. Едва не попал в плен штабс-капитан Ленкоранского пол-ка
Линевич (Впоследствии главнокомандующий вовремя Японской войны), слишком
зарвавшийся вперед, но его от-били у турок наши охотники.
Но все было забыто: отряд ликовал — война кончена.
x x x
Заключили мир, войска уводили вглубь России, но только третьего
сентября 1878 года я получил отставку, так как был в "охотниках" и нас
держали под ружьем, по-тому что башибузуки наводняли горы и приходилось
во-евать с ними в одиночку в горных лесных трущобах, пол-зая по скалам, вися
над пропастями. Мне это занятие было интереснее, чем сама война. Охота за
башибузука-ми была увлекательна и напоминала рассказы Майн Рида или Фенимора
Купера. Вот это была война полная при-ключений, для нас более настоящая
война, чем минувшая. Ходили маленькими отрядами по 5 человек, стычки с
ба-шибузуками были чуть не ежедневно. А по взглядам на-чальства это была
какая-то полу-война. Это наши удаль-цы с огорчением узнали только тогда,
когда нам за дей-ствительно боевые отличия прислали на пластунскую команду
вместо георгиевских крестов серебряные меда-ли на георгиевских лентах с
надписью "за храбрость", с портретом государя, на что особенно обиделся наш
уда-лой джигит Инал Асланов, седой горец, магометанин, с начала войны лихо
дравшийся с турками.
На шестьдесят оставшихся в живых человек, почти за пять месяцев
отчаянной боевой работы, за разгон ша-ек, за десятки взятых в плен и
перебитых в схватках ба-шибузуков, за наши потери ранеными и убитыми, нам
прислали восемь медалей, которые мы распределили меж-ду особенно храбрыми,
не имевшими еще за войну геор-гиевских крестов; хотя эти последние, также
отличившие-ся, и теперь тоже стоили наград, но они ничего не получи-ли,
во-первых, потому, что это награда была ниже креста, а во-вторых, чтобы не
обидеть совсем не награжденных товарищей. Восьмерым храбрецам даны были
медали, се-меро из них радовались как дети, а Инал Асланов ру-гательски
ругался и приставал к нам:
— Пачему тэбэ дали крэст с джигитом на коне, а мэнэ миндал с царским
мордам? — очень обижался старик.
3 сентября нас уволили, а 5 сентября я был в городе Поти, откуда на
пароходе выехал в Россию через Та-ганрог.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. АКТЕРСТВО
Таганрог. Дома у отца. Письмо Долматова. Пензенский театр В. А.
Сологуб. Бенефис и визиты. Мейерхольд. Летний сезон в Воронеже. Гастроли M.
H. Ермоловой и О. А. Правдина. Таинствен-ный певец. Оскорбление жандарма. В
вагоне с быками. М. И. Свободина и Далматов. Сезон в Пензе. "Особые
приметы". Л. И. Горсткин. Как ставить "Гамлета".
В Таганроге прямо с пристани я попал на спектакль, в уборную М. П.
Яковлева, знаменитого трагика, с кото-рым встречался в Москве. Здесь
познакомился с его сы-ном Сашей, и потом много лет спустя эта наша
встречаему пригодилась.
Когда я занимал уже хорошее положение в москов-ской печати, ко мне
зашел Саша Яковлев в какую-то тя-желую для него минуту жизни. Я не помню
уже, что именно с ним случилось, но знаю, что положение его бы-ло далеко не
из важных. Я обрадовался ему, он у меня прожил несколько дней и в тот же
сезон служил у Корша, где вскоре стал премьером и имел огромный успех. Не
помню его судьбу дальше, уж очень много разных встреч и впечатлений было у
меня, а если я его вспом-нил, так это потому, что после войны это была
первая встреча за кулисами, где мне тут же и предложили остаться в труппе,
но я отговорился желанием повидать-ся с отцом и отправился в Вологду, и по
пути заехал в Воронеж, где в театре Матковского служила Гаевская.
Явился домой ровно в полночь к великой радости от-ца, которому в числе
гостинцев я привез в подарок луч-шего турецкого табаку, добытого мною в
Кабулетах. От отца я получил в подарок дедовскую серебряную таба-керку.
— Береги, она счастливая! — сказал мне отец.
Недолго я пробыл дома. Вскоре получил письмо от Далматова из Пензы,
помеченное 5 октября 1878 года, которое храню и до сих пор. Он пишет:
"Мне говорили, что Вы уже получили отставку, если это так, то
приезжайте ко мне трудиться... Я думаю, что отец доволен Вашим поступком --
он заслуживает при-знательности и похвалы. Что касается до меня, то в
слу-чае неустойки я к Вашим услугам. Хотя я и вновь обза-велся семейством,
но это нисколько не мешает мне не за-бывать старых товарищей".
И вот я в Пензе. С вокзала в театр я приехал на "удобке". Это
специально пензенский экипаж вроде из-возчичьей пролетки без рессор, с
продольным толстым брусом, отделявшим ноги одного пассажира от другого. На
пензенских грязных и гористых улицах всякий другой экипаж поломался бы, --
но почему его назвали "удобка" — не знаю. Разве потому, что на брус
садился, скор-чившись в три погибели, третий пассажир?
В 9 утра я подъехал к театру. Это старинный барский дом на Троицкой
улице, принадлежавший старому бари-ну в полном смысле этого слова, Льву
Ивановичу Горсткину, жившему со своей семьей в половине дома, вы-ходившей в
сад, а театр выходил на улицу, и выходили на улицу огромные окна квартиры
Далматова, состоя-щей из роскошного кабинета и спальни. Высокий каби-нет с
лепными работами и росписью на потолке. Старин-ная мебель... Посредине этой
огромной комнаты большой круглый стол красного дерева, заваленный пьесами,
афишами, газетами. Над ним, как раз над серединой, висела толстая бронзовая
цепь, оканчивавшаяся огром-ным крюком, на высоте не больше полутора аршин
над столом. Наверно здесь была люстра, когда-то, а теперь на крюке висела
запыленная турецкая феска, которую я послал Далматову с войны в ответ на его
посылку с гос-тинцами, полученную мной в отряде.
Дверь мне отпер старый-престарый, с облезлыми ры-жими волосами и такими
же усами отставной солдат, сто-рож Григорьич, который, увидя меня в бурке,
черкеске и папахе, вытянулся по-военному и провел в кабинет, где Далматов --
он жил в это время один — пил чай и раз-бирался в бумагах. Чисто выбритый,
надушенный, в до-рогом халате, он вскочил, бросился ко мне целоваться...
Григорьич поставил на стол к кипящему самовару прибор и — сам
догадался — выставил из шкафа графин с коньяком.
После чаю с разговорами Далматов усадил меня за письменный стол, и
началось составление афиши на во-скресенье. Идут "Разбойники" Шиллера.
Карл-- Дал-матов.
— А вы сыграете Швейцера (тогда мы еще были на "вы").
И против Швейцера пишет: — Гиляровский. Я протестую и прошу поставить
мой старый рязан-ский псевдоним — Луганский.
— Нет, надо позвучнее! — говорит Далматов и ука-зывает пальцем на
лежащую на столе книжку: "Таран-тас", соч., гр. В. А. Сологуба.
И зачеркнув мою фамилию, молча пишет: Швей-цер — Сологуб.
— Как хорошо! И тоже В. А.! Великолепно, за гра-фа принимать будут.
Так этот псевдоним и остался на много лет, хотя за графа меня никто не
принимал. Я служил под ним и в Пензе, и на другое лето у Кузнецова в
Воронеже, где иг-рал с M. H. Ермоловой и О. А. Правдиным, приезжавши-ми на
гастроли. Уже через много лет, при встрече в Мо-скве, когда я уже и сцену
давно бросил, О. А. Правдин, к великому удивлению окружающих, при первой
москов-ской встрече, назвал меня по-старому Сологубом и в до-казательство
вынул из бумажника визитную карточку "В. А. Сологуб" с графской короной,
причем эта корона и заглавные буквы были сделаны самым бесцензурным манером.
Этих карточек целую пачку нарисовал мне в Воронеже, литографировал и подарил
служивший тогда со мной актер Вязовский. Одна из них попала к Правдину, и
даже во время немецкой войны, как-то при встре-че он сказал мне:
— А твою карточку, Сологуб, до сего времени храню! Итак я стал
Сологубом и в воскресенье играл Швей-цера. Труппа была дружная, все милые,
милые люди. Далматов так и носился со мной. Хотя я нанял квартир-ку в две
комнатки недалеко от театра, даже потом завел двух собак, щенками
подобранных на улице, Дуньку и Зулуса, а с Далматовым не расставался и
зачастую но-чевал у него. Посредине сцены я устроил себе для развлечения
трапецию, которая поднималась только во время спектакля, а остальное время
болталась над сценой, и я поминутно давал на ней акробатические
представления, часто мешая репетировать — и никто не смел мне заме-чание
сделать — может быть потому, что я за сезон на-бил такую мускулатуру, что
подступиться было риско-ванно.
Я пользовался общей любовью и, конечно, никогда ни с кем не ссорился,
кроме единственного случая за все время, когда одного франта резонера,
пытавшегося со-вратить с пути молоденькую актрису, я отвел в сторону и
прочитал ему такую нотацию, с некоторым обещанием, что на другой день он не
явился в театр, послал отказ и уехал из Пензы...
Играл я вторые роли, играл все, что дают, добросо-вестно исполнял их и
был, кроме того, помощником ре-жиссера. Пьесы ставились наскоро, с двух,
редко с трех репетиций, иногда считая в это число и считку. В неделю
приходилось разучивать две, а то и три роли.
Жилось спокойно и весело, а после войны и моей бро-дяжной жизни я жил
роскошно, как никогда до того вре-мени не жил.
Вспоминается мне мой бенефис. Выпустил Далматов за неделю анонс о моем
бенефисе, преподнес мне пачку роскошно напечатанных маленьких программ, что
дела-лось тогда редко, и предложил, по обычаю местному, объехать меценатов и
пригласить всех, начиная с губер-натора, у которого я по поручению Далматова
уже ре-жиссировал домашний спектакль.
И вот, после анонса, дней за пять до бенефиса, облек-ся я, сняв
черкеску, в черную пару, нанял лучшего лиха-ча, единственного на всю Пензу,
Ивана Никитина, и с программами и книжкой билетов, уж не в "удобке", а в
коляске, отправился, скрепя сердце, первым делом к гу-бернатору. Тут мне
посчастливилось в подъезде встретить Лидию Арсеньевну...
Губернатором был А. А. Татищев, штатский генерал, огромный, толстый, с
лошадиной физиономией, что еще увеличивало его важность. Его жена была
важнейшая губернаторша, но у них жила и подруга ее по Смольно-му, Лидия
Арсеньевна, которая в делах управления гу-бернией была выше губернаторши, да
чуть ли и не самого губернатора.
Встретив ее, выходившую на прогулку, я ей дал про-грамму, с просьбой
пожаловать на бенефис и спросил, могу ли видеть Александра Александровича.
— Он в канцелярии. Не стоит вам беспокоиться, я скажу, что были и
приглашали нас... Обязательно бу-дем. .
И действительно были в своей бесплатной губерна-торской ложе и прислали
в день бенефиса в кассу на мое имя конверт с губернаторской визитной
карточкой и приложением новой четвертной за ложу.
Окрыленный еду на Московскую улицу, в магазин купца Варенцова,
содержателя, кроме того, лучшей го-стиницы, где я часто играл на биллиарде.
Сухо меня встретил купчина, но обещал быть, а билет не взял. Тоже и
соседний магазинщик Будылин. Еду к богатому портному Корабельщикову,
которому еще не уплатил за сюртук.
— Ладно. Спрошу жену... Пожалуй, оставьте ложу в счет долга...
Это меня обидело. Я вышел, сел на Ивана Никитина, поехал завтракать в
ресторан Кошелева. Отпустил лиха-ча и вошел. В зале встречаю нашего
буфетчика Румеля, рассказываю ему о бенефисе, и он прямо тащит меня к своему
столу, за которым сидит высокий, могучий чело-век с большой русой бородой:
фигура такая, что прямо нормандского викинга пиши.
— Мейерхольд.
— Сологуб, Владимир Алексеевич, наш артист, — по-знакомил нас Румель.
Мейерхольд заулыбался:
— Очень, очень рад. Будем завтракать.
И сразу налил всем по большой рюмке водки из бу-тылки, на которой было
написано: "Углевка", завода Э. Ф. Мейерхольд, Пенза".
Ах, и водка была хороша! Такой, как "Углевка", ни-когда я нигде не пил
— ни у Смирнова Петра, ни у вдо-вы Поповой, хотя ее "вдовья слеза", как
Москва назы-вала эту водку, была лучше Смирновской.
"Углевка" и "удобка" — два специально местные пензенские слова, нигде
больше мной неслыханные — незабвенны!
За завтраком Мейерхольд мне не позволил заплатить.
— За этим столом платить не полагается, вы — мой гость.
И неловко мне после этого было предложить ему би-лет, да Румель
выручил, рассказав о бенефисе.
— Пожалуйста, мне ложу... бельэтаж. Поближе к сцене...
Я вынул еще непочатую книжку билетов, отрезал 1й номер бельэтажа, рядом
с губернаторской ложей, и вру-чил:
— Почин. Только первый билет.
— О, у меня рука легкая, — и вынул из бумажника двадцатипятирублевку.
Я позвал полового, и посылаю его разменять деньги.
— Нет... Нет... Никакой сдачи. У нас по-русски го-ворят: почин сдачи
не дает. На счастье!...-- и взяв у по-лового деньги, свернул их и положил
передо мной.
— Спасибо. Теперь я больше ни к кому не поеду.
— Зачем так?
— Ни за что не поеду. Будь, что будет!
— Вот дайте мне несколько афиш, я их всем знако-мым раздам... Все
придут.
Я дал ему пачку программ и распрощался. Вышел на подъезд, и вдруг
выходят из магазина два красавца-та-тарина, братья Кулахметьевы, парфюмеры,
мои знако-мые по театру. Поздоровались. Рассказываю о бене-фисе.
— Будем, все будем, — говорит старший, а младший его перебивает:
— Поедем к нам обедать.
А у тротуара санки стоят. Младший что-то сказал кучеру-татарину, тот
соскочил и вожжи передал хозяину.
— Садись с братом, я вас прокачу.
И через несколько минут бешеной езды рысак при-мчал нас в загородный
дом Кулахметьевых, с огромным садом. Тут же помещались их парфюмерная
фабрика и мыловаренный завод.
Обстановка квартиры роскошная, европейская. Сер-вировка тоже, стол
прекрасный, вина от Леве. Обедали мы по холостому. Семья обедает раньше.
Особенно мне понравились пельмени.
— Из молодого жеребеночка! — сказал старший брат и пояснил: --
Жеребятинка замораживается, стро-гается ножом, лучку, перчику, соли, а сырые
пельмени опять замораживаются, и мороженные в кипяток.
С нами был еще молодой татарин Ибрагим Баишев, тоже театрал, и был еще
главный управляющий фабри-кой и парфюмер француз Рошет... (Впоследствии
Рошет заведывал большой парфюмерной фаб-рикой Бодло в Москве).
Все купили билеты: две ложи бельэтажа — Кулах-метьевы — Рошета
пригласили к себе в ложу — и Баи-шев билет первого ряда. Еще 50 рублей в
кармане! Я победителем приехал к Далматову. Рассказал все и от-дал книгу
билетов.
— Никуда не поеду, ну их всех к дьяволу!
Сбор у меня был хороший и без этого. Это единствен-ный раз я "ездил с
бенефисом". Было это на второй год моей службы у Далматова, в первый год я
бенефиса не имел. В последующие годы все бенефицианты по моему примеру
ездили с визитом к Мейерхольду, и он никогда не отказывался, брал ложу,
крупно платил и сделался меценатом.
Лето 1879 года я служил в Воронеже. Это был как раз год Липецкого
съезда. Вот тут-то и приезжали к нам Ермолова и Правдин. В Воронеже сезон
был удачный; между тем в это лето там основалось вольное пожар-ное общество,
куда меня записали в члены, и на двух пожарах я горячо работал в звании
"1-го лазальщика", как там называли топорников.
Еще одна таинственная вещь случилась там, о кото-рой я до сих ничего не
знаю.
Во время сезона, в чей-то бенефис, не помню совер-шенно в чей именно,
появилось на афише в дивертисмен-те "певец Петров — баркарола". Он сам
аккомпанировал на мандолине. Его никто не знал. Это был человек не-большого
роста, с небольшой бородкой. Я его видел уже на сцене. Вышел скромно, пропел
великолепно, повторил на бис, ушел за кулисы и исчез...
Его искали ужинать, но не нашли, и забыли уже, но через несколько дней
полицейский пристав приходил к Казанцеву, а потом расспрашивал и некоторых
актеров, кто такой этот Петров, кто с ним знаком из труппы, но знакомых не
нашлось, и, действительно, никто из нас не знал его. Выяснилось, что он
явился на репетицию с мандолиной, предложил участвовать в дивертисментах и
спел перед Казанцевым и актерами баркаролу, получил приглашение и ушел.
x x x
Много, много лет спустя, в Москве я встретил неко-его Васильева,
который в то время жил в Воронеже, был большим меценатом. Он угощал актеров,
устраивал нам ужин, жил богато.
В Москве уже в военное время я встретился с ним. По-видимому, средств у
него уже не было. Разговори-лись, и он рассказал мне целый ряд
воспоминанийиз того сезона и, между прочим, вспомнил баркаролу и Петрова.
— А вы знаете кто это был, и почему тогда полиция его искала?
— Не знаю. Его никто не знал. Да и внимания-то никто не обратил на
это. Только, когда полиция справ-лялась, так поговорили малость, да и
забыли. Да и кому он интересен.
— Я тоже так думал тогда, а потом уж после от по-лицмейстера, по
секрету, узнал, что это на бенефисе Вя-зовского (тут я только вспомнил, чей
бенефис был) уча-ствовал один важный государственный преступник. В это время
был Липецкий съезд народовольцев, так вот со съезда некоторые участники были
в театре и слушали своего товарища, который как-то попал на сцену.
Помню еще, что мы чествовали Ермолову роскошным завтраком, и я, желая
выразить восторг, за ее здоровье выпил, не отнимая от рта, бутылку коньяку
финьшампань, о чем после уже в Москве вспоминала Мария Ни-колаевна,
написавшая мне тогда уже во время револю-ции в альбом несколько строк: "На
память о Воронеже в 1879 году"...
И после этой бутылки, вечером, как ни в чем не быва-ло, я играл в
спектакле, — то была молодость, когда все нипочем!
Помню еще в Воронеже на сквере памятник Петру Первому. Он стоит,
опираясь на якорь, глядит налево, как раз на здание интендантства, а рукой
победоносно указывает направо, как раз на тюрьму. На памятнике надпись:
"Петру Первому — Русское дворянство в Во-ронеже". Как-то мы после спектакля
ночью гуляли на сквере и оставили в нравоучение потомству на пьедестале
памятника надпись мелом:
Смотрите, русское дворянство,
Петр Первый и по смерти строг
Глядит на интендантство,
А пальцем кажет на острог.
До этого сезона Далматов ходил холостым, а в Во-ронеже летом у него
начался роман с М. И. Свободиной-Барышевой, продолжавшийся долго.
А года за три перед этим здесь же после зимнего се-зона он разошелся со
своей женой, артисткой Любской. Говорили, что одна из причин их развода была
та, что Далматов играл Гамлета и Любская играла Гамлета. Как-то Далматов,
вскоре после моего приезда в Пензу. получил афишу, где значилось: "Гамлет,
принц Дат-ский — Любская".
Он мне показал афишу и сказал, что это: "Моя дура жена отличается".
И Далматов долго хранил эту афишу с прибавленным
на ней акростихом:
Дар единственный — полсвета
Удивленьем поражает:
Роль мужскую, роль Гамлета
Артистически играет.
Окончив благополучно сезон, мы проехали в Пензу втроем: Далматов и
Свободина в купе 1-го класса, а я один в третьем, без всякого багажа, потому
что единст-венный чемодан пошел вместе с Далматовским багажом. На станции
Муравьеве, когда уже начало темнеть, я за-бежал в буфет выпить пива и не
слыхал третьего звонка. Гляжу, поезд пошел. Я мчусь по платформе, чтобы
до-гнать последний вагон, уже довольно быстро двигаю-щийся, как чувствую,
что меня в то самое время, когда я уже протянул руку, чтобы схватиться за
стойку и прыгнуть на площадку, кто-то схватывает, облапив сзади.
Момент, поезд недосягаем, а передо мной огромный жандарм читает мне
нравоучение.
Представьте себе мою досаду: мои уехали-- я один! Первое, что я сделал,
не раздумывая, с почерку-- это хватил кулаком жандарма по физиономии, и он
загре-мел на рельсы с высокой платформы... Второе, сообра-зив мгновенно, что
это пахнет бедой серьезной, я спрыгнул и бросился бежать поперек путей,
желая проскочить под товарным поездом, пропускавшим наш пассажир-ский...
Слышу гвалт, шум и вопли около жандарма, которо-го поднимают сторожа.
Один с фонарем. Я переползаю под вагоном на противоположную сторону,
взглядываю наверх и вижу, что надо мной вагон с быками, боковые двери
которого заложены брусьями. Моментально, поль-зуясь темнотой, проползаю
между брусьями в вагон, пробираюсь между быков, — их оказалось в вагоне
толь-ко пять, — в задний угол вагона, забираю у них сено, снимаю пальто,
посыпаю на него сено и, так замаскиро-вавшись, ложусь на пол в углу...
Тихо. Быки постукивают копытами и жуют жвачку... Я прислушиваюсь. На
станции беготня... Шум... То сти-хает... То опять... Раздается звонок...
Мимо по платфор-ме пробегают люди... Свисток паровоза... длинный... с
перерывами... Грохот железа... Рвануло вагон раз... два... и колеса
захлопали по стрелкам... Я успокоился и сразу заснул. Проснулся от какой-то
тишины... Светает... Со-ображаю, где я... Красные калм...
