Владимир Гиляровский. Мои скитания
страница №3
...как раз в эту минутувлетел инспектор, удивив-шийся, что после звонка перемены класс не выходит,
— и пошла катавасия! К утру мышей не было.
— Гадов развели, озорники беспутые, — ругал нас сторож Онисим.
Но на класс кары не последовало. А сидели раз два часа без обеда всем
классом за другое; тогда я был еще в первом классе. Зима была холодная.
Нежностей, вроде нехождения в класс, не полагалось. В 40В° слишком мы также
бегали в гимназию, раза два по дороге отти-рая снегом отмороженные носы и
щеки, в чем также не-редко помогали нам те же сторожа Онисим и Андрей,
относясь к помороженным с отеческой нежностью. Бы-вали морозы и такие, что
падали на землю замерзшие вороны и галки. И вот кто-то из наших
второклассников принес в сумке пару замерзших ворон и, конечно, в класс, в
парту. Птицы отогрелись, рванулись — и прямо в окно. Загремели стекла
двойных рам, класс напол-нился холодом, а птицы улетели. Тогда отпустили
всех по домам, а на другой день второй класс и нас почему-то продержали два
часа после занятий. За что наш класс, — так и не знаю. Но с тех пор в
морозы больше 40В° нас отпускали обратно. Распорядиться же не при-ходить в
40В° совершенно в гимназию — было нельзя, по-тому что на весь наш
губернский город едва ли был деся-ток градусников у самых важных лиц.
Обыкновенные обы-ватели о градусниках и понятия не имели. Вешать же на
каланчах морозные флаги — никто и не додумался тогда.
Кроме Камбалы, человека безусловно доброго и лю-бимого нами, нельзя не
вспомнить двух учителей, кото-рых мы все не любили. Это были чопорные и
важные иностранцы, совершенно непохожие на всех остальных наших милых
чиновников, в засаленных синих сюртуках и фраках, редко бритых, говоривших
на "о". Влетало нам от них иногда и легкие подзатыльники, и наказания в виде
стояния на коленях. Но все это делалось просто, мило, по-отечески, без злобы
и холодности. Учитель французского языка м-р Ранси, всегда в чистой манишке
и новом синем фраке, курчавый, как пудель, — говорят, был на родине
парикмахером. Его терпеть не могли. Не-мец Робст ни слова не знал по-русски,
кроме: "Пошель, на уколь, свинь рюски", и производил впечатление са-мого
тупоголового колбасника. Первые его уроки были утром, три раза во втором
классе и три раза в третьем. Для первого начала, когда он появился в нашей
гимна-зии, ему в третьем классе прочли вместо молитвы: "Чи-жик, чижик, где
ты был" и т. д.
Это было в понедельник. Второй класс узнал — и то-же "чижика" закатил.
Так продолжалось с месяц. Вдруг на наш первый урок вместе с немцем ввалился
директор.
— Читай молитву, — приказал он первому ученику. И тот начал читать
молитву перед учением. Немец изумленно вытаращил белые глаза и спросил:
— Пашиму не тшиджик-тшиджик?
Дело разъяснилось, и вышел скандал. Конечно, я си-дел в карцере, хотя
ни разу не читал ни молитвы, ни "чи-жика". В том же году, весной, во второй
половине, к экзаменам приехал попечитель округа кн. Ливен. Же-лезной дороги
не было, и по телеграфу заблаговременно, т. е. накануне приезда, узнало
начальство о его прибытии. Пошли мытье и чистка. Нас выстраивали в классе и
осмат-ривали пуговицы. Мундиры с красными воротниками с шитьем за год перед
этим отменили, и мы ходили в чер-ных сюртуках с синими петлицами. Выстроили
нас всех в актовом зале. Осмотрели маленьких. Подошли к шесто-му и седьмому
классам директор с инспектором и завол-новались, зажестикулировали. И смешно
на них, малень-ких да пузатеньких, было смотреть перед строем рослых
бородатых юношей. Бородатые были и в младших клас-сах. Так, во втором классе
был старожил Гудвил, более похожий по длинным локонам и бородище на
соборного дьякона.
— Потому что... Потому что... Я... да... да... Остричь-ся!..-- визжал
директор.
— Уж тут себе... Уж тут себе... Обриться!..-- вторил "Тыква".
Инспектора звали "Тыквой" за его лысую голову., И посыпались угрозы
выгнать, истолочь в порошок, выпо-роть и обрить на барабане всякого, кто
завтра на попечительский смотр не обреется и не острижется. Приехал
по-печитель, длинный и бритый. И предстали перед ним старшие классы, высокие
и бритые — в полумасках. Заго-релые лица и белые подбородки и верхние губы
свеже-обритые... Смешные физиономии были.
x x x
Из того, что я учил и кто учил, осталось в памяти ма-ло хорошего.
Только историк и географ Николай Яковле-вич Соболев был яркой звездочкой в
мертвом простран-стве. Он учил шутя и требовал, чтобы ученики не покупа-ли
пособий и учебников, а слушали его. И все великолеп-но знали историю и
географию.
— Ну, так какое же, Ордин, озеро в Индии и какие и сколько рек впадают
в него?
— Там... мо... мо... Индийский океан...
— Не океан, а только озеро... Так забыл, Ордин?
— Забыл, Николай Яковлевич. У меня книжки нет,
— На что книжка? Все равно забудешь... Да и не трудно забыть-- слова
мудреные, дикие... Озеро назы-вается Манасаровар, а реки-- Пенджаб, что
значит пятиречье... Слова тебе эти трудны, а вот ты припомни:-- Пиджак и мы
на самоваре. Ну, не забудешь?
— Галахов! Какую ты Новую Гвинею начертил на доске? Это, братец,
окорок, а не Новая Гвинея... Помни, Новая Гвинея похожа на скверного,
одноногого гуся... А ты окорок.
В третьем классе явился Соболев на первый урок рус-ской истории и
спросил:
— Книжки еще не покупали?
— Не покупали.
— И не покупайте, это не история, в ней только и говорится, что
такой-то царь побил такого-то, такой-то князь такого-то и больше ничего...
Истории развития на-рода и страны там и нет.
И Соболев нам рассказывает русскую историю, давая записывать только
имена и хронологические данные, очень ловко играя на цифрах, что весьма
легко запоминалось.
— Что было в 1380 году? Ответишь.
— А ровно через сто, лет?
— Все хорошо запоминалось. И самое светлое воспоминание осталось о
Соболеве. Учитель русского языка, франтик Билевич, завитой и раздушенный, в
полную противо-положность всем другим учителям, был предметом на-смешек за
его щегольство.
— Они все женятся! — охарактеризовал его Онисим. Действительно, это
был "Жених из ножевой линии", в плохо преподавал русский язык. Мне от него
достава-лось за стихотворения-шутки, которыми занимались в гимназии двое: я
и мой одноклассник и неразлучный друг Андреев Дмитрий. Первые силачи в
классе и первые дра-чуны, мы вечно ходили в разорванных мундирах, дрались
всюду и писали злые шутки на учителей. Все преступле-ния нам прощались, но
за эпиграммы нам тайно мстили, придираясь к рваным мундирам.
x x x
Вдруг, совершенно неожиданно, в два-три дня по осени выросло на
городской площади высокое круглое деревян-ное здание с необъятной высотой.
ЦИРК АРАБА-КАБИЛА ГУССЕЙН БЕН-ГАМО
Я в дикий вострог пришел. Настоящего араба увижу, да еще араба-кабила,
да еще — Гуссейн Бен-Гамо!..
И все, что училось и читалось о бедуинах и об ара-бах и о верблюдах,
которые питаются после глотающих финики арабов косточками, и самум, и Сахара
— все при этой вывеске мелькнуло в памяти, и одна картина ярче другой
засверкали в воображении. И вдруг узнаю, что сам араб-кабил с женой и сыном
живут рядом с нами. Какой-то черномазый мальчишка ударил палкой нашу черную
Жучку. Та завизжала. Я догнал мальчишку, свалил его и побил. Оказалось, что
это Оська, сын араба-кабила. Мы подружились. Он родился в России и не имел
понятия ни об арабах, ни об Аравии. Отец был обруселый араб, а мать совсем
русская. Оська учился раньше в школе и только что его отец стал обучать
цирковому искусству. Два раза в неделю, по средам и пятницам с 9 часов утра
до 2 часов дня, а по понедельникам и четвергам с 4 часов вечера до 6 часов
отец Оську обучал. Араб-кабил был польщен, что я подружился с его сыном, и
начал нас вместе "выламывать". Я был ловчее и сильнее Оськи, и через два
месяца мы оба отлично работали на трапеции, делали сальтомортале и прыгали
без ошибки на скаку на лошадь и с лошади. В то доброе старое время не было
разных предательских кондуитов и никто не интересовал-ся — пропускают уроки
или нет. Сказал: голова болела или отец не пустил — и конец, проверок
никаких. И вот в два года я постиг, не теряя гимназических успехов, тайны
циркового искусства, но таил это про себя. Оська уже работал в спектаклях
("малолетний Осман"), а я только смотрел, гордо сознавая, что я лучше Оськи
все сделаю. Впоследствии не раз в жизни мне пригодилось цирковое воспитание
не меньше гимназии. О своих успехах я мол-чал и знание берег про себя.
Впрочем, раз вышел курьез. Это было на страстной неделе, перед причастием.
Один, в передней гимназии я делал сальтомортале. Только что перевернувшись,
встал на ноги, — передо мной законоучи-тель, стоит и крестит меня.
— Окаянный, как это они тебя переворачивают? А ну-ка еще!..
— Я не буду, отец Николай, простите.
— Вот и не будешь теперь!.... Вчера только исповедывались, а они уже
вселились! А сам крестит.
— Нет, ты мне скажи, отчего нечистая сила тебя эдак крутит?
Я сделал двойное. Батя совсем растерялся.
— Свят, свят... Да это ты никак сам...
— Сам.
— А ну-ка! Я еще сделал.
— Премудрость...
— Вот что, Гиляровский, на Пасхе заходи ко мне, ма-тушка да ребята мои
пусть посмотрят...
— Отец Николай, уж вы не рассказывайте никому...
Ладно, ладно... Приходи на второй день. Куличом накормим. Яйца с
ребятами покатаешь. Ишь ты, окаян-ный! Сам дошел... А я думал уж — они в
тебя, нечистые, вселились, даповорачивают... Крутят тебя.
ГЛАВА ВТОРАЯ. В НАРОД
Побег из дома. Холера на Волге. В бурлацкой лямке. Аравушка. Улан и
Костыга. Пудель. Понизовая вольница. Крючники. Разбой-ная станица. Артель
атамана Репки. Красный жилет и сафьянная кобылка. Средство от холеры. Арест
Репки. На выручку атамана. Холера и пьяный козел. Приезд отца. Встреча на
пароходе. Кисмет!
Это был июнь 1871 года. Холера уже началась. Когда я пришел пешком из
Вологды в Ярославль, там участи-лись холерные случаи, которые, главным
образом, про-являлись среди прибрежного рабочего народа, среди
зимогоров-грузчиков. Холера помогла мне выполнить за-ветное желание попасть
именно в бурлаки, да еще в лямочники, в те самые, о которых Некрасов сказал:
"То бурлаки идут бичевой..."
Я ходил по Тверицам, любовался красотой нагорного Ярославля, по ту
сторону Волги, дымившими у приста-ней пассажирскими пароходами, то белыми,
то розовы-ми, караваном баржей, тянувшихся на буксире... А где же бурлаки?
Я спрашивал об этом на пристанях — надо мной смеялись. Только один
старик, лежавший на штабелях теса, выгруженного на берег, сказал мне, что
народом редко водят суда теперь, тащат только маленькие унжа-ки и коломенки,
а старинных расшив что-то давно уже не видать, как в старину было.
— Вот только одна вчера такая вечером пришла, на-стоящая расшива, и
сейчас, так версты на две выше Твериц стоит; тут у нас бурлацкая перемена
спокон-веку была, аравушка на базар сходит, сутки, а то и двое, от-дохнет.
Вон гляди!..
И указал он мне на четверых загорелых оборванцев в лаптях, выходивших
из кабака. Они вышли со штофом в руках и направились к нам, их, должно быть,
привлек-ли эти груды сложенного теса.
— Дедушка, можно у вас тут выпить и закусить?
— Да пейте, кто мешает!
— Вот спасибо, и тебе поднесем!
Молодой малый, белесоватый и длинный, в синих уз-ких портках и новых
лаптях, снял с шеи огромную вязку кренделей. Другой, коренастый мужик,
вытащил жестяную кружку, третий выворотил из-за пазухи варе-ную печенку с
хороший каравай, а четвертый, с черной бородой и огромными бровями, стал
наливать вино, и первый стакан поднесли деду, который на зов подошел к ним.
— А этот малый с тобой, что ли? — мигнул черный на меня.
— Так, работенку подыскивает...
— Ведь вы с той расшивы?
— Оттоль! — и поманил меня к себе.
— Седай!
Черный осмотрел меня с головы до ног и поднес вина, Я в ответ вынул из
кармана около рубля меди и сереб-ра, отсчитал полтинник и предложил
поставить штоф от меня.
— Вот, гляди, ребята, это все мое состояние, пропьем, а потом уж вы
меня в артель возьмите, надо и лямку попробовать... Прямо говорить буду,
деваться некуда, работы никакой не знаю, служил в цирке, да пришлось уйти, и
паспорт там остался.
— А на кой ляд он нам?
— Ну что ж, ладно! Айда с нами, по заре выходим. Мы пили, закусывали,
разговаривали... Принесли еще штоф и допили.
— Айда-те на базар, сейчас тебя обрядить надо... Коньки брось, на
липовую машину станем!
Я ликовал. Зашли в кабак, захватили еще штоф, два каравая ситнего,
продали на базаре за два рубля мои сапоги, купили онучи, три пары липовых
лаптей и весь-ма любовно указали мне, как надо обуваться, заставив меня три
раза разуться и обуться. И ах, как легко после тяжелой дороги от Вологды до
Ярославля показались мне лапти, о чем я и сообщил бурлакам.
— Нога-то как в трактире! Я вот сроду не носил сапогов,-- утешил меня
длинный малый.
Приняла меня оравушка без расспросов, будто при-шел свой человек. По
бурлацкому статуту не подобает расспрашивать, кто ты, да откуда?
Садись, да обедай, да в лямку впрягайся! А откуда ты, никому дела нет.
Накормили меня ужином, кашицей с соленой судачиной, а потом я улегся вместе
с другими на песке около прикола, на котором был намотан конец бичевы, а
другой конец высоко над водой поднимался к вершине мачты. Я уснул, а кругом
еще разговаривали бурлаки, да шумела и ругалась одна пьяная кучка,
рас-пивавшая вино. Я заснул как убитый, сунув лицо в пе-сок-- уж очень
комары и мошкара одолевали, особенно, когда дым от костра несся в другую
сторону.
Я проснулся от толчка в бок и голоса над головой:
— Вставай, ребятушки, встава-ай...
Песок отсырел... Дрожь проняла все тело... Только что рассвело...
Травка не колыхнется, роса на листочке поблескивает... Ветерок пошевеливает
белый туман над рекой... Вдали расшива кажется совсем черной...
— Подходи к отвальной!
Около приказчика с железным ведром выстраивалась шеренга вставших с
холодного песка бурлаков с заспан-ными лицами, кто расправлял наболелые
кости, кто сту-чал от утреннего холода зубами.
Согреться стаканом сивухи — у всех было единой целью и надеждой.
Выпивали... Отходили... Солили лом-ти хлеба и завтракали... Кое-кто запивал
из Волги в нападку водой с песочком и тут же умывался, утираясь кто рукавом,
кто полой кафтана. Потом одежу, а кто за-пасливый, так и рогожу, на которой
спал, валили в лод-ку, и приказчик увозил бурлацкое имущество к посуди-не.
Ветерок зарябил реку... Согнал туман... Засверкали первые лучи восходящего
солнца, а вместе с ним и вете-рок затих... Волга-- как зеркало... Бурлаки
столпились возле прикола, вокруг бичевы, приноравливаясь к лямке,
— Хомутайсь!-- рявкнул косной с посудины... Стали запрягаться, а
косной ревел:
— Залогу!..
Якорные подъехали на лодке к буйку, выбрали канаты, затянули дубинушку
и, наконец, якорь показал из воды свои черные рога...
— Ходу, ребятушки, ходу! — надрывался косной.
— Ой, дубинушка, ухнем, ой, лесовая, подернем, по-дернем, да ух, ух,
ух...
Расшива неслышно зашевелилась.
— Ой, пошла, пошла, пошла...
А расшива еще только шевелилась и не двигалась... Оравушка топталась на
месте, скрипнула мачта...
— Ой, пошла, пошла, пошла...
x x x
То мы хлюпали по болоту, то путались в кустах. Ну и шахма! Вся
тальником заросла. То в болото, то в воду лезь.
Ругался "шишка" Иван Костыга, старинный бурлак,из низовых.
На то ты и "гусак", чтобы дорогу-путь держать, — сказал "подшишечный"
Улан, тоже бывалый.
— Да нешто это наш бичевник!.. Пароходы съели бур-лака... Только наш
Пантюха все еще по старой вере.
— Народом кормился и отец мой и я. Душу свою не-чистому не отдам. Что
такое пароходы? Кто их возит? Души утопленников колеса вертят, а нечистые их
огнем палят...
Этот разговор я слышал еще накануне, после ужина. Путина, в которую я
попал, была случайная. Только один на всей Волге старый "хозяин" Пантелей
из-за Утки-Майны водил суда народом, по старинке.
Короткие путины, конечно, еще были: народом под-нимали или унжаки с
посудой или паузки с камнем, и наша единственная уцелевшая на Волге
Крымзенская расшива была анахронизмом. Она была старше Ивана Костыги,
который от Утки-Майны до Рыбны больше два-дцати путин сделал у Пантюхи, и
потому с презрением смотрел и на пароходы и на всех нас, которых бурлака-ми
не считал. Мне посчастливилось, он меня сразу по-ставил третьим, за
подшишечным Уланом, сказав:
— Здоров малый, — этот сдержить! И Улан подтвердил: сдержить! И
приходилось сдерживать, — инда икры болели, грудь ломило и глаза наливались
кровью.
— Суводь (Суводь — порыв встречного течения.), робя, держись.
О-го-го-го... — загремело с расшивы, попавшей в водоворот.
И на повороте Волги, когда мы переваливали пес-чаную косу, сразу
натянулась бичева, и нас рвануло на-зад.
— Над-дай, робя, У-ух! — грянул Костыга, когда мы на момент
остановились и кое-кто упал:
— Над-дай! Не засарива-ай!.. — ревел косной с прясла.
Сдержали. Двинулись, качаясь и задыхаясь... В гла-зах потемнело, а
встречное течение, суводь — еще крути-ла посудину.
— Федька, пудиля! — хрипел Костыга. И сзади меня чудный высокий тенор
затянул звонко и приказательно:
— Белый пудель шаговит...
— Шаговит, шаговит... — отозвалась на разные голо-са ватага — и я
тоже с ней.
И установившись в такт шага, утопая в песке, мы уже пели черного
пуделя.
— Черный пудель шаговит, шаговит... Черный пудель шаговит, шаговит.
И пели, пока не побороли встречное течение.
А тут еще десяток мальчишек с песчаного обрывисто-го яра дразнили нас:
— Аравушка! аравушка! обсери берега!
Но старые бурлаки не обижались, и никакого внима-ния на них:
— Что верно, то верно, время холерное!
— Правдой не задразнишь,-- кивнул на них Улан. Обессиленно двигалась.
Бичева захлюпала по воде. Расшива сошла со стержня...
— Не зас-сарива-ай!..-- и бичева натягивалась.
— Еще ветру нет, а то искупало бы! — обернулся ко мне Улан.
— Почему Улан? — допытывался я после у него. Ока-зывается, давно это
было — остановили они шайкой трой-ку под Казанью на большой дороге, и по
дележу ему до-стался кожаный ящик. Пришел он в кабак на пристани, открыл, --
а в ящике всего-на-всего только и оказалась уланская каска.
— Ну и смеху было! Так с тех пор и прозвали Ула-ном.
Смеется, рассказывает.
Когда был попутный ветер-- ставили пару и шли легко и скоро, торопком,
чтобы не засаривать в воду бичеву.
x x x
Давно миновали Толгу — монастырь на острове. Солнце закатывалось,
потемнела река, пояснел песок, а тальники зеленые в черную полосу слились.
— Засобачивай!
И гремела якорная цепь в ответ.
Булькнули якоря на расшиве... Мы распряглись, отхлестнули чебурки
лямочные и отдыхали. А недалеко от берега два костра пылали и два котла
кипятились. Ка-шевар часа за два раньше на завозне прибыл и ужин варил.
Водолив приплыл с хлебом с расшивы.
— Мой руки, да за хлеб-- за соль!
Сели на песке кучками по восьмеро на чашку. Сперва хлебали с хлебом
"юшку", т. е. жидкий навар из пшена с "поденьем", льняным черным маслом, а
потом густую пшенную "ройку" с ним же. А чтобы сухое пшено в рот лезло--
зачерпнули около берега в чашки воды: ложка каши-- ложка воды, а то ройка
крута и суха-- в глотке стоит. Доели. Туман забелел кругом. Все жались под
дым, а то комар заел. Онучи и лапти сушили. Я в пер-вый раз в жизни надел
лапти и нашел, что удобнее обуви и не придумаешь: легко и мягко.
Кое-кто из стариков уехал ночевать на расшиву.
Федя затянул было "Вниз по матушке"...-- да не вышло. Никто не
подтянул. И замер голос, прокатившись по реке и повторившись в лесном
овраге...
А над нами, на горе, выли барские собаки в Подберезном.
Рядом со мной старый бурлак, седой и почему-то без-ухий, тихо
рассказывал сказку об атамане Рукше, кото-рый с бурлаками и казаками
персидскую землю завое-вал... Кто это завоевал?.. Кто этот Рукша? Уж не
Стенька ли Разин? Рукша тоже персидскую царевну увез.
Скоро все заснули.
Моя первая ночь на Волге. Устал, а не спалось. Из-мучился — а душа
ликовала — и ни клочка раскаяния, что я бросил дом, гимназию, семью, сонную
жизнь и ушел в бурлаки. Я даже благодарил Чернышевского, который и сунул
меня на Волгу своим романом "Что делать".
x x x
— Заря зарю догоняет!-- вспомнил я деда, когда во-сток белеть начал --
и заснул на песке, как убитый.
И как не хотелось вставать, когда утром водолив еще до солнышка орал:
— Э-ге-гей. Вставай, робя... Рыбна не близко еще... Холодный песок и
туман сделали свое дело: зубы стучали, глаза слипались, кости и мускулы
ныли.
А около водолива два малых с четвертной водки и стаканом.
— Подходь, робя. С отвалом!
Выпили по стакану, пожевали хлеба, промыли глаза — рукавом кто, а кто
подолом рубахи вытерлись... Лодка подвезла бичеву. К водоливу подошел
Костыга.
— Ты никак не с расшивы пришел? Опять что ли?
— Двоих... Одного, который в Ярославле побывшился, сегодня ночью
прикащиков. племянник, мальченко... Вонища в казенке у нас. Вон за косой, в
тальниках, в песке закопали... Я оттуда прямо сюда...
— Н-да! Ишь ты, какая моровая язва пришла.
— Рыбаки сказывали, что в Рыбне не судом народ валит. Холера, говорят.
— И допрежь бывала она... Всяко видали... По всей Волге могилы-то
бурлацкие. Взять Ширмокшанский пе-рекат... Там, бывало, десятками в одну яму
валили...
Уж я после узнал, что меня взяли в ватагу в Ярослав-ле вместо умершего
от холеры, тело которого спрятали на расшиве под кичкой — хоронить в городе
боялись, как бы задержки от полиции не было... Старые бурлаки, люди с бурным
прошлым и с юности без всяких паспор-тов, молчали: им полиция опаснее
холеры. У половины бурлаков паспортов не было. Зато хозяин уж особенно
ласков стал: три раза в день водку подносил: с отвалом, с привалом и для
здоровья.
Закусили хлебца с водицей-- кто нападкой попил, кто горсткой-- все
равно с песочком.
— Отда-ва-ай!..
"Дернем-- подернем, да ух-ух-ух!"-- неслось по Волге, и якорь стукнул
по борту расшивы.
— Не засарива-ай! О-го-го-го!
— Ходу, брательники, ходу!
— Ой, дубинушка-- ухнем. Ой, зеленая, подернем, подернем-- да ух!
Зашевелилась посудина... Потоптались минутку, пока-чались и зашагали по
песку молча. Солнце не показыва-лось, а только еще рассыпало золотой венец
лучей.
Трудно шли. Грустно шли. Не раскачались еще...
Укачала — уваляла,
Нашей силушки не стало...
Затягивает Федя, а за ним и мы.
О-о-ох... О-о-ох...
Ухнем да ухнем... У-у-у-х!..
Укачала — уваляла,
Нашей силушки не стало...
Солнце вылезло и ослепило. На душе повеселело. По-судина шла спокойно,
боковой ветерок не мешал. На расшиве поставили парус... Сперва полоскал--
потом на-дулся, и как гигантская утка боком, но плавно покачи-валась
посудина, и бичева иногда хлопала по воде.
— Ходу, ходу! Не засаривай!
И опять то натягивалась бичева, то лямки свободно отделялись от груди.
Молодой вятский парень, сзади меня уже не раз бе-гавший в кусты,
бледный и позеленевший, со стоном упал... Отцепили ему на ходу лямку-- молча
обошли лежачего.
— Лодку! Подбери недужного! — крикнул гусак рас-шиве.
И сразу окликнул нас:
— Гляди! Суводь! Пуделя!
x x x
Особый народ были старые бурлаки. Шли они на Вол-гу-- вольной жизнью
пожить. Сегодняшним днем жили, будет день, будет хлеб!
Я сдружился с Костыгой, более тридцати путин сде-лавшим в лямке по
Волге. О прошлом лично своем он говорил урывками. Вообще, разговоров о себе
в бурла-честве было мало — во время хода не заговоришь, а ночь спишь, как
убитый... Но вот нам пришлось близ Яковлевского оврага за ветром простоять
двое суток. Добыли вина, попили порядочно, и две ночи Костыга мне о бы-лом
рассказывал...
— Эх, кабы да старое вернуть, когда этих пароходищ было мало! Разве
такой тогда бурлак был? Что теперь бурлак? — из-за хлеба бьется! А прежде
бурлак вольной жизни искал. Конечно, пока в лямке, под хозяином идешь,
послухмян будь... Так разве для этого тогда в бурлаки шли, как теперь, чтобы
получить путинные да по домам. разбрестись? Но и дома-то своего у нашего
брата не бы-ло... Хошь до меня доведись? Сжег я барина и на Волгу... Имя
свое забыл: Костыга да Костыга... А Костыгу вся бурлацкая Волга знает. У
самого Репки есаулом был... Вот это атаман! А тоже, когда в лямке, и он, и я
хозяину подчинялись — пока в Нижнем али в Рыбне расчет не получишь. А как
получили расчет — мы уже не лямошники, а станишники! Раздобудем в Рыбне
завозню, собе-рем станицу верную, так, человек десять, и махить на низ... А
там по островам еще бурлаки деловые, знаемые, найдутся — глядь, около Камы
у нас станица в полсот-ни, а то и больше... Косовыми разживемся с птицей --
парусом... Репка, конечно, атаманом... Его все боялись, а хозяева уважали...
Если Репка в лямке-- значит посуди-на дойдет до места... Бывало-че идем в
лямке, а на нас разбойная станица налетает, так, лодки две, а то
три...Издаля атаман ревет на носу:
— Ложись, дьяволы!
Ну, конечно, бурлаку своя жизнь дороже хозяй-ского добра. Лодка
атаманская дальше к посудине ле-тит:
— Залогу!
Испуганный хозяин или прикащик видит, что ни-чего не поделаешь, бросит
якорь, а бурлаки лягут носом вниз... Им что? Ежели не послушаешь, — самих
перебьют да разденут до нага... И лежат, а станица очищает хо-зяйское добро
да деньги пытает у прикащика. Ну, с Репкой не то: как увидит атаман Репку
впереди — он завсегда первым, гусаком ходил-- так и отчаливает... Раз
атаман Дятел, уж на что злой, сунулся на нашу ватагу, дело бы-ло под
Балымерами, высадился, да и набросился на нас. Так Репка всю станицу разнес,
мы все за ним, как один, пошли, а Дятла самого и еще троих на смерть уложили
в драке... Тогда две лодки у них отобрали, а добра всякого, еды и одежы было
уйма, да вина два бочонка... Ну, это мы подуванили... С той поры ватагу, где
был Репка, не трогали... Ну вот, значит, мы соберем станицу так чело-век в
полсотни и все берем: как увидит аравушка Репку-атамана, так сразу тут же
носом в песок. Зато мы бур-лаков никогда не трогали, а только уж на посуде
дочиста все забирали. Ой и добра, и денег к концу лета наберем...
Увлекается Костыга — а о себе мало; все Репка да Репка.
— Кончилась воля бурлацкая. Все мужички деревен-ские, у которых жена
да хозяйствишко... Мало нас, воль-ных, осталось. Вот Улан да Федя, да еще
косной Никашка... Эти с нами хаживали.
А как-то Костыга и сказал мне:
— Знаешь что? Хочется старинку вспомнить, разок еще гульнуть. Ты, я
гляжу, тоже гулящий... Хошь и мо-лод, а из тебя прок выйдет. Дойдем до
Рыбны, а там со-берем станицу, да махнем на низ, а там уж у меня кое-что на
примете найдется. С деньгами будем...
А потом задумался и сказал:
— Эх, Репка, Репка! Вот ежели его бы — ну прямо по шапке золота на
рыло... Пропал Репка... Годов восемь на-зад его взяли, заковали и за бугры
отправили... Кто он-- не дознались...
И начал он мне рассказывать о Репке:
— Годов тридцать атаманствовал он, а лямки никогда не покидал, с весны
в лямке, а после путины станицу по-ведет... У него и сейчас есть поклажи
зарытые. Ему зо-лото плевать... Лето на Волге, а зимой у него притон есть,
то на Иргизе, то на Черемшане... У раскольников на Черемшане свою избу
выстроил, там жена была у не-го... Раз я у него зимовал. Почет ему ото всех.
Зимой по степенному живет, чашкой-ложкой отмахивается, а как снег таять
начал — туча тучей ходит... А потом и уйдет на Волгу...
— И знали раскольники — зачем идет?
— И ни-ни. Никто не знал. Звали его там Василий Ивановичем. А что он
— Репка, и не думали. Уж после воли как-то летом полиция и войска на скит
нагрянули, а рас-кольники в особой избе сожгли сами себя. И жена Репки тоже
сгорела. А он опять с нами на Волге, как ни в чем не бывало... Вот он какой
Репка! И все к нему с уваже-нием, прикащики судовые шапку перед ним ломали,
всяк к себе зовет, а там власти береговые быдто и не видят его... — знали,
кто тронет Репку, — тому живым не быть, коли не он сам, так за него
пришибут...
И часто по ночам отходим мы вдвоем от ватаги и все говорит, говорит,
видя, с каким вниманием я слушал его... Да и поговорить-то ему хотелось,
много на сердце было всего, всю жизнь молчал, а тут во мне учуял верного
че-ловека. И каждый раз кончал разговор:
— Помалкивай. Быдто слова не слышал. Сболтнешь раньше, пойдет
блекотанье, ничего не выйдет, а то и беду наживешь... Станицу собирать надо
сразу, чтобы не осты-ли... Наметим, стало быть, кого надо, припасем лодку--
-да сразу и ухнем...
— Надо сразу! — Первое дело, не давать раздумы-ваться. А в лодку
сели, атамана выбрали, поклялись стоять всяк за свою станицу и слушаться
атамана-- дело пойдет. Ни один станишник еще своему слову не изменял.
Увлекался старый бурлак.
— Молчок! До Рыбны ни словечка... Там теперь мно-го нашего брата,
крючничают... Такую станицу подбе-рем... Эх, Репки нет!
Этот разговор был на последней перемене перед са-мым Рыбинском...
— Ну, так идешь с нами?
— Ладно, иду, — ответил я, и мы ударили по рукам.
— Иду!
— Ладно.
И прижал Костыга палец к губам — рот запечатал.
А мне вспомнился Левашов и Стенька Разин.
Рассчитались с хозяином. Угостил он водкой, покло-нился нам старик в
ноги:
— Не оставьте напередки, братики, на наш хлеб-соль, на нашу кашу!
И мы ему поклонились в ноги: уж такой обычай ста-ринный бурлацкий был.
Понадевали сумки лямошники, все больше мужички костромские были, --
"узкая порка", и пошли на пароход-ную пристань, к домам пробираться, а я,
Костыга, Федя и косной прямо в трактир, где крючники собирались. На-роду еще
было мало. Мы заняли стол перед открытым окном, выходящим на Волгу, где в
десять рядов стояли суда с хлебом и сотни грузчиков с кулями и мешками
бы-стро, как муравьи, сбегали по сходням, сверкая крюком, бежали обратно за
новым грузом. Спросили штоф сивухи, рубца, воблы да яичницу в два десятка
яиц заказали:
— С привалом!
— С привалом!
Не успели налить по второму стакану, как три широ-коплечих богатыря в
красных жилетках, обшитых галу-ном, и рваных картузах ввалились в трактир.
Как су-масшедший, вскочил Костыга, чуть стол не опрокинул. Улан за ним...
Обнимаются, целуются... и с ними, и с Фе-дей...
— Петля! Балабурда!! Вы откуда, дьяволы? Составили стол. Сели. Я
молчал. Пришедшие на меня покосились и тоже молчали — да выручил Костыга:
— Это свой... Мой дружок, Алеша Бешеный. Нужно сказать, что я и в
дальнейшем везде назы-вался именем и отчеством моего отца, Алексей Иванов,
нарочно выбрав это имя, чтобы как-нибудь не спутаться, а Бешеным меня
прозвали за то, что я к концу путины со-вершенно пришел в силу и на отдыхе
то на какую-нибудь сосну влезу, то вскарабкаюсь на обрыв, то за Волгу
спла-ваю, на руках пройду или тешу ватагу, откалывая сальто-мортале, да еще
переборол всех по урокам Китаева. При-шедшие мне пожали своими железными
лапами руку.
— Удалой станишник выйдет! — похвалил меня Ко-стыга.
— Жидковат... Ручонка-то бабья, — сказалБала-бурда.
Мне это показалось обидно. На столе лежала сдача-- полового за горячими
кренделями и за махоркой посы-лали. Я взял пятиалтынный и на глазах у всех
согнул его пополам — уроки Китаева, — и отдал Балабурде:
— Разогни-ка!-
Дико посмотрели на меня, а Балабурда своими огром-ными ручищами вертел
пятиалтынный.
— Ну тя к лешему, дьявол! — и бросил. Петля попробовал — не вышло.
Тогда третий, моло-дой малый, не помню его имени-- попробовал, потом
за-кусил зубами и разогнул.
— Зубами. А ты руками разогни,-- захохотал Улан. Я взял монету, еще
раз согнул ее, пирожком сложил и отдал Балабурде, не проронив ни слова. Это
произвело огромный эффект и сделало меня равноправным.
Пили, ели, спросили еще два штофа, но все были со-вершенно трезвы. Я
тогда пил еще мало, и это мне в вину не ставили:
— Хошь пьешь — не хошь, как хошь, нам же лучше, вина больше
останется.
Пили и ели молча. Потом, когда уже кончали третий штоф и доедали третью
яичницу, Костыга и говорит, на-клонясь, полушепотом:
— Вот што, робя! Мы станицу затираем. Идете с на-ми?
— Какая сейчас станица, ежели пароходы груз за-брали. А ежели сунуться
куда вглубь, народу много на-до.... Где его на большую станицу соберешь? --
сказал Петля.
— Опять холера... теперь никакие богатства ни к че-му... а с деньгами
издыхать страшно.
— А ты носи медный пятак на гайтане, а то просто в лапте, никакая
холера к тебе не пристанет... — посовето-вал Костыга. — Первое средство,
старинное... Холера только меди и боится, черемшанские старики сказывали.
Как-то на минуту все смолкли. А Петля нам вдруг:
— Брось станицу! Поступай к нам в артель крючни-чать.
— А ну вас! Пойду я крючничать! — рассердился Ко-стыга.
— Ишь ты какой. Почище тебя крючничают. У нас сам Репка за старшего.
— Как, Репка?! — и Костыга звякнул кулачищем по столу, так что посуда
запрыгала.
— Да так, сам атаман Репка... — подтвердили слова Петли его товарищи,
И выяснилось, что Петля встретил Репку весной в Са-маре, куда он только
что прибыл из Сибири, убежав из тюрьмы, и пробирался на Черемшаны, где в
лесу у него была зарыта "поклажа" — золото и серебро. Разудалый Петля
уговорил его "веселья для ради" поехать в Рыбну покрючничать — "все на
народе",-- а на зиму и в скит можно. И вот Репка и Петля захватили с собой
слоняв-шегося по пристани Балабурду, добывшего где-то даже паспорт,
подходящий по приметам, и все втроем прибы-ли в Рыбинск. В Рыбинске были
хозяйские артели грузчи-ков, т. е. работали от хозяина за жалованье. К
хозяевам обращались судовщики с заказом выгружать хлеб, кото-рый приходил то
насыпью в судах, а то в кулях и меш-ках. В артелях грузчиков главной силой
считались "батыри"; их обязанность была выносить с судна уже гото-вые кули и
мешки на берег. Сюда брались самые лов-кие и самые сильные: куль муки 9
пудов, куль соли 12 пу-дов и полукуль 6 пудов. Конечно, хозяева брали
львиную долю и наживали с каждого рабочего иногда половину его заработка.
Работать от хозяина Репке было не к лицу; он привык сам верховодить и
атаманствовать над удалыми станицами и всю добычу рискованных набегов
поровну тырбанить между товарищами. Собрал он здесь при помощи Петли и
Балабурды человек сорок знако-мых бурлаков и грузчиков, отобрав самых
лучших, голов-ку, основал неслыханную дотоль артель, которая рабо-тает
скорее, берет дешевле, а товарищи получают вдвое больше, чем у хозяина.
Репка, получая с хозяина деньги, целиком их приносит в артель и делит
поровну и по за-слугам: батыри, конечно, получают больше, а засыпка и
выставка(Засыпка — хлеб в кули насыпает, а выставка устав-ляет кули, чтобы
батырю брать удобно.), у которых работа легкая — меньше. И сам он получает
столько же, сколько батырь, потому что ра-ботает наравне с ними, несмотря на
свои почти семь-десят лет, еще шутки шутит: то два куля принесет, то на куль
посадит здоровенного приказчика и, на диво всем, легко сбежит с ним по
зыбкой сходне... Артель Репки ще-голяла и наружным видом: на всех батырях
были жи-летки красного сукна, обшитые то золотым, то серебря-ным, смотря по
степени силы, галуном, а на спине сафь-янные кобылки, на которые ставили
куль. Через плечо у каждого железный крюк. Артель Репки держалась
обо-собленно, имела свой общий котел и питалась лучше всех других рабочих.
Попасть в эту артель было почти невоз-можно. Только, когда разыгралась
холера — пришлось добавлять народу. Вот в эту-то артель нам и предложили
вступить... Костыга и Улан сперва отказались, хотя имя Репки заставило
задуматься удал-добрых молодцев. Но и это, пожалуй, не удержало бы Костыгу,
уже нашего атамана, и быть бы мне в разбойной станице — да только несчастье
с Репкой спасло меня от этого.
Далее нам Петля рассказал, что на Репку, конечно, взъелись все
конкуренты-хозяева, которых рабочие нача-ли попрекать новой артелью и лучшие
батыри перешли в нее, Нашлись предатели, которые хозяевам рассказали о том,
кто такой Репка, и за два дня до нашего прихода в Рыбинск Репку подкараулили
одного в городе, арестова-ли его, напав целой толпой городовых, заключили в
тю-ремный замок, в одиночку, заковав в кандалы. И поста-новили старые его
товарищи и станишники-- во что бы то ни стало вызволить своего атамана.
Через подкуп пи-саря в тюрьме узнали они, что Репку отправят в Ярославль
только зимой, чтобы судить в окружном суде. И постано-вили его выручить, а
для этого продолжали вести артель, чтобы заработать денег, напасть на конвой
и спасти сво-его атамана. Только тут Костыга отложил свою затею. Мы
поступили в артель. Паспортов ни у кого не было, да и полиция тогда не смела
сунуться на пристани, во-пер-вых, потому, чтобы не распугать грузчиков, без
которых все хлебное дело пропадет, а, во-вторых, боялись холеры. Кроме
Репки, — и то в городе взяли его, — так никого из нас и не тронули.
x x x
Дня через три я уже лихо справлялся с девятипудо-выми кулями муки и,
хотя первое время болела спина, а особенно икры ног, через неделю получил
повышение: мне предложили обшить жилет золотым галуном. Я весь влился в
артель и, проработав с месяц, стал чернее ара-ба, набил железные мускулы и
не знал устали. Питались великолепно... По завету Репки не пили сырой воды и
пи-ва, ничего кроме водки-перцовки и чаю. Ели из котла го-рячую пищу, а в
трактире только яичницу, и в нашей ар-тели умерло всего трое — два засыпки
и батырь не из важных. Заработки батыря первой степени были от 10 до 12
рублей в день, и я, при каждой получке, по пяти руб-лей отдавал Петле,
собиравшему деньги на побег атама-на. Да я никакого значения деньгам не
придавал, — а тосковал только о том, что наша станица с Костыгой не
состоялась, а бессмысленное таскание кулей ради заработка все на одном и том
же месте мне стало прискучать. Да еще эта холера. То и дело видишь во время
ра-боты, как поднимают на берегу людей и замертво тащат их в больницу, а по
ночам подъезжают к берегу телеги с трупами, которые перегружают при свете
луны в боль-шие лодки и отвозят через Волгу зарывать в песках на той стороне
или на острове.
Только и развлечения было, что в орлянку играли. Припомню один веселый
эпизод из этой удалой нашей жизни среди кольца смерти. От 12 до 2 было время
обе-да. На берегу кипели котлы и каждая артель питалась особо. По случаю
холеры перед обедом пили перцовку. Сядем, принесут четвертную бутыль и
чайный стакан. Как только сели артели за обед, на берегу появлялся огромный
рыжий козел, принадлежавший пожарной команде. Козел был горький пьяница.
Обыкновенно под-ходит к обедающим в то время, когда водку пьют, стоит,
трясет бородой и блеет. Все его знали и первый стакан обыкновенно вливали
ему в глотку. Выпьет у одних, идет к другой артели за угощеньем, и так весь
берег обойдет, а потом исчезает вдребезги пьяный. И нельзя было не угостить
козла. Обязательно, первый стакан ему, — а не поднести — налетит и
разобьет бутыль рогами.
x x x
Куда бы повернула моя судьба — не знаю, если бы не вышло следующего:
проработав около месяца в артели Репки, я, жалея отца моего и мачеху,
написал-таки им письмо, в котором рассказал в нескольких строках, что прошел
бурлаком Волгу, что работаю в Рыбинске крюч-ником, здоров, в деньгах не
нуждаюсь, всем доволен и к зиме приеду домой.
Как-то после обеда артель пошла отдыхать, я надел козловые с красными
отворотами и медными подковками сапоги, новую шапку и жилетку праздничную и
пошел в город, в баню, где я аккуратно мылся, в номере, холод-ной водой
каждое воскресенье, потому что около приста-ней Волги противно да и опасно
было по случаю холеры купаться. Поскорее вымылся, переоделся во все чистое,
и в своей красной жилетке с золотым галуном иду по главной улице. Вдруг
шагах в двадцати от меня из подъ-езда гостиницы сходит на тротуар знакомая
фигура: вы-сокий человек с усами, лаковые сапоги, красная рубаха, шинель в
накидку и белая форменная фуражка. Я, не помня себя от радости, подбегаю к
нему:
— Папа, здравствуй!
Он поднял вверх руки и на всю улицу хохочет:
— Ах, черт тебя дери! Вот так мундир! Ну и молод-чик!
Мы обнялись, поцеловались и пошли к нему в номер.
— Я только что приехал и тебя искать пошел. Отец меня осматривал,
ощупывал, становил рядом с собой перед зеркалом и любовался:
— Ну и молодчик!
Заказали завтрак, подали водки и вина.
— Я уже обедал. Сейчас на работу... Пойдем вместе!
— Ну, это ты брось. Поедем домой. Покажись дома, а там поезжай куда
хочешь. Держать тебя не буду. Ведь ты и без всякого вида живешь?
— На что мне вид! Твоей фамилии я не срамлю, я здесь Алексей Иванов.
— Умно. Ну, закусим да и поедем. Я в чистом номере, чистый,-- в
перспективе поездка на пароходе, — чего я еще не испытывал и о чем мечтал.
— Ладно, поедем. Только сбегаю, прощусь с товари-щами, славные ребята,
да возьму скарб из мурьи.
— Плюнь на скарб! Товарищи не хватятся, подумают, что сбежал или от
холеры умер.
— Там у меня сотенный билет в кафтане зашит.
— Ну и оставь его товарищам на пропой души. Доб-ром помянут. А пока
пойдем в магазин купить платье.
Пошли. Отец заставил меня снять кобылку. Я запря-тал ее под диван и
вышел в одной рубахе. В магазине го-тового платья купил поддевку, но отцу я
заплатить не поз-волил — у меня было около ста рублей денег. Закусив, мы
поехали на пароход "Велизарий", который уже дал первый свисток. За полчаса
перед тем ушел "Самолет".
Вдруг отец вспомнил, входя на пароход:
— А ведь красную жилетку твою забыли!.. Куда ты ее засунул? Я не
видал...
— Да под диван.
— Экая жалость! На век бы сохранил дорогую па-мять.
Мы сидели за чаем на палубе. Разудало засвистал третий. Видим, с берега
бежит офицер в белом кителе, с маленькой сумочкой и шинелью, переброшенной
через руку. Он ловко перебежал с пристани на пароход по одной сходне, так
как другую уже успели отнять. Поздоровав-шись с капитаном за руку, он легко
влетел по лестнице на палубу-- и прямо к отцу. Поздоровались. Оказались
старые знакомые.
— Садись, капитан, чай пить.
— С удовольствием... Никак отдышаться не могу. Опоздал... И вот
пришлось ехать на этом проклятом "Велизарии"... А я торопился на "Самолет".
Никогда с этим купцом не поехал бы... Жизнь дороже.
— А что?
— Не знаете?
В это время был подан третий стакан для чаю. Отец нас познакомил:
— Капитан Егоров.
Продолжался разговор о "Велизарии". Оказывается, что пароход
принадлежит купцу Тихомирову, который, когда напьется, сгоняет капитана с
рубки и сам команду-ет пароходом, и во что бы то ни стало старается догнать
и перегнать уходящий из Рыбинска "Самолет" на полча-са раньше по расписанию,
и бывали случаи, что догонял и перегонял, одновременно приводя в ужас
несчастных пассажиров.
— Шуруй! Сала в топку! Шуруй!
Неистово орет с капитанского мостика. Пароход содро-гается от
непомерного хода, — а он все орет:
— Шуруй! Сала в топку!
На его счастье оказалось, что Тихомиров накануне остался в Ярославле, и
пассажиры успокоились...
Мы мило беседовали. Отец рассказал капитану, что мы были в гостях в
имении, и, указав на меня, сказал:
— Все лето рыбачил да охотился сынок-то, видите, каким арабом стал.
И тут же добавил, что я вышел из гимназии и не знаю еще, куда
определиться.
— Да поступайте же к нам в полк, в юнкера... Из вас прекрасный юнкер
будет. И к отцу близко — в Ярославле стоим.
После недолгих разговоров, тут же было решено, что мы остановимся в
Ярославле, и завтра же Егоров устро-ит мое поступление.
— Вот хорошо, что вы опоздали на "Самолет", а то я никогда и не думал
быть военным,-- сказал я.
— Кисмет! — улыбнулся Егоров. Он служил прежде на Кавказе и любил
щегольнуть словечком.
— Да-с, Кисмет! По турецки значит — судьба.
Кисмет! Подумал и я, и часто потом вспоминал это слово:
— Кисмет!
x x x
Я сидел один на носу парохода и смотрел на каждое еще так недавно
исшаганное местечко, вспоминал всякую мелочь, и все время неотступно меня
преследовала песня бурлацкая:
Эх, матушка Волга,
Широка и долга
Укачала — уваляла,
Нашей силушки не стало...
И свои кое-какие стишинки мерцали в голове... Я по-шел в буфет, добыл
карандаш, бумаги и, сидя на якор-ном канате — отец и Егоров после завтрака
ушли по каю-там спать, — переживал недавнее и писал строку за стро-кой мои
первые стихи, если не считать гимназических шу-ток и эпиграмм на учителей...
А в промежутки между на-писанным неотступно врывалось--
Укачала — уваляла,
Нашей силушки не стало...
Элегическое настроение иногда сменялось порывом. Я вскакивал, прыгал
наверх к рулевому, и в голове бодро звучало:
— Белый пудель шаговит, шаговит...
И далее, в трудные миги моей жизни, там, где требо-вался подъем порыва,
звучал бодряще "белый пудель" и зажигал, а "черный пудель" требовал упорства
и поддер-живал настроение порыва...
— Вот здесь, в тальниках, под песчаной осыпью схо-ронили вятского
паренька... Вот тут тоже закопали. Видишь знакомые места и что-то неприятное
в голове... Не сообразить... А потом опять звучит: "Черный пудель шаговит,
шаговит...".
С упорством черного пуделя я добивался во время пу-тины, на переменах и
ночевках у всех бурлаков-- отку-да взялся этот черный пудель. Никто не знал.
Один от-вет:
— Испокон так поют.
— Я еще ее молодым певал, — подтвердил седой Кузь-мин, чуть не
столетний, беззубый и шамкающий. Он еще до Наполеона в лямке хаживал и со
всеми старыми раз-бойничьими атаманами то дрался за хозяйское добро, то
дружил, как с Репкой, которого уважал за правду. И те-перь он, бывший
судовой приказчик, каждую путину от Утки-Майны до Рыбинска ходил на расшиве.
Он только грелся на солнышке и радовался всему знакомому кру-гом.
Старик-хозяин, у отца которого еще служил Кузьмич и всю жизнь у него, брал
его, одинокого, с собой в пу-тину, потому что лучшего удовольствия доставить
ему нельзя было. Назад из Рыбинска до Утки-Майны оба ста-рика спускались в
лодке, так как грехом считали ездить "на нечистой силе, пароходе, чертовой
водяной телеге, ко-леса на которой крутят души грешных утопленников".
x x x
— Так искони веки вечинские пуделя пели! Уж очен-но подручно — белый
— рванешь, черный — устроишься... И пойдешь, и пойдешь, и все под ногу.
— Так, но меня интересует самое слово пудель. По-чему именно пудель, а
не лягаш, не мордаш, не волко-дав...
— Потому что мордаши медведей рвут за причинное место, волкодавы
волков давят... У нашего барина такая охота была... То собаки, — а это
пудель.
— Да ведь пудель тоже собака, говорю.
— Ка-ак?.. А ну-ка, скажи еще... Я не дослышал...
Разговор происходил в яркий солнечный полдень. На горячем песке грел
свои старые кости Кузьмич, и с нами сидел его старый друг Костыга и бывалый
Улан. Улан курил трубку, мы с Костыгой табачок костромской поню-хивали, а
раскольник Кузьмич сторонился дыму от труб-ки — "нечистому ладан
возжигаешь" — говорил Улану, а нам замечал, что табак — сатанинское зелье,
за которое Нюхарям на том свете дьяволы ноздри повыжгут и что этого зелья
даже пес не нюхает... С последним я согла-сился, и повторил старику, что
пудель-- это собака, по-рода такая. Оживился старик, задергался весь и
гово-рит:
— Врешь ты все! Наша песня исконная, родная... А ты ко псу применяешь.
Грех тебе!
— Что-то, Алеша, ты заливаешь. Как это, песня-- и пес? — сказал
Костыга.
Но меня выручил Улан и доказал, что пудель-- со-бака.
И уж очень грустил Кузьмич:
— Вот он грех-то! Как нечистой-то запутал! Про пса смердящего пели, --
а не знали... Потом встрепенулся.
— Врешь ты все... — и зашамкал помня мотив:
"Белый пудель шаговит...".
И снова, отдохнув, перешел на собачью тему:
— Вот Собака-барин, так это был. И сейчас так пе-ремена зовется, к
Костроме туда, Собака-барин.
— Кто не знает Собаку-барина!
Старики-бурлаки еще помнили Собаку-барина. На-зывали даже его фамилию.
Но я ее не упомнил, какая-то неяркая. Его имение было на высоком берегу
Волги, меж-ду Ярославлем и Костромой. Помещик держал псарню и на проходящих
мимо имения бурлаков спускал собак. Его и прозвали собака-барин, а после
него кличка так и оста-лась: перемена — Собака-барин.
x x x
Я писал, отрывался, вспоминал на переменах, как во время дневки мы
помогали рыбакам тащить невод, полу-чали ведрами за труды рыбу и варили
"юшку"... Все вспо-миналось, и лились стихи строка за строкой, пока не
по-дошел проснувшийся отец, а с ним и капитан Егоров. Я их увидел издали и
спрятал бумагу в карман.
После, уже в Ярославле, при расставаньи с отцом, когда дело поступления
в полк было улажено, а он по-ехал в Вологду за моими бумагами, я отдал ему
ориги-нал моего стихотворения "Бурлаки", написанного на "Велизарии".
Грубовато оно было, слишком специально, много чи-сто бурлацких слов. Я
тогда и не мечтал, что когда-ни-будь оно будет напечатано. Отдал отцу — и
забыл его. Только лет через восемь я взял его у отца, поотделал слегка и в
1882 году напечатал в журнале "Москва", дававшем в этот год премии --
картину "Бурлаки на Волге".
А когда в 1893 году я издал "Забытую тетрадь", мой первый сборник
с...
