Игорь Забелин. Пояс жизни
сторінка №6
...должал Батыгин. - Значит, он опустился в районе полюса. Это оченьудачно. Мы направим астролабораторию на юг и сможем проследить, как
изменяются природные условия. Пусть звездоход повернется вокруг
собственной оси, - обратился Батыгин к Лютовникову. - Хотелось бы увидеть
с этого холма как можно больше.
...Изображение на экране сдвинулось, и перед глазами зрителей медленно
поплыли заснеженные пространства.
- Снег неглубокий, - сказал Батыгин. - Глубина его не больше десяти
сантиметров. Обратите внимание - кое-где проступают из-под снега
красно-бурые пятна грунта, особенно на южных склонах холмов...
- Никаких признаков жизни! - вздохнул кто-то в зале. - Никаких!
Батыгин узнал голос Светланы и улыбнулся.
- А в Антарктиде много бы вы обнаружили признаков жизни?.. Потерпите,
вот спустимся южнее...
Снова стало очень тихо, слышалось только легкое потрескивание
аппаратов, автоматически переносивших марсианские пейзажи с экрана на
кинопленку.
С негромким щелканьем включился микрофон, и голос астроклиматолога,
дежурившего у приемных аппаратов, произнес:
- Получены первые сведения о погоде. Температура два градуса тепла,
ветра нет, штиль...
Микрофон выключился.
- А недавно был сильный ветер, - сказал Виктор. - Видите заструги?..
Ветер дул с северо-востока.
Сделав полный оборот, звездоход остановился.
- Начинайте путешествие на юг, - распорядился Батыгин.
Снова на экране медленно поплыли заснеженные пространства. Это
продолжалось час, два, три, пять, шесть часов. У наблюдателей затекли
спины, до рези устали глаза, но никто не покидал зал, каждый боялся
пропустить тот момент, когда на экране покажется что-нибудь неожиданное,
живое...
Но, сколько ни вглядывались астрогеографы, на мертвой поверхности
планеты не удавалось обнаружить никаких признаков жизни.
Изображение на экране рывком сдвинулось вверх, и сине-фиолетовая
полоска неба исчезла.
- Звездоход пошел под уклон, - пояснил Лютовников.
Да, звездоход действительно шел под уклон. Это продолжалось около
получаса, а потом он принял горизонтальное положение, но небо так и не
появилось на экране.
- Наверное, загораживает противоположный склон! - неожиданно громко
сказал Свирилин, геоморфолог, ставший специалистом по рельефоведению -
науке о формах поверхности планет. Свирилин тотчас умолк и смущенно потер
рукою подбородок.
- Что же вы?.. Продолжайте, - подбодрил Батыгин. - Вам, как говорится,
и карты в руки.
- Мне ка-а-жется, - сказал Свирилин, и лоб его страдальчески
наморщился, - что звездоход спустился на дно большой тектонической долины.
Да, да! - осмелел он. - На склонах видны выходы коренных пород.
На далеком противоположном склоне, наконец появившемся на экране,
действительно виднелось что-то, очень напоминающее сильно растрескавшиеся
красноватые скалы.
- Ни кустика, ни травинки! - опять вздохнула Светлана.
Включился микрофон.
- Температура опустилась до нуля, - сообщил невидимый астроклиматолог.
- Ветра по-прежнему нет. Штиль.
- Наступает ночь, - пояснил Батыгин. - Ночь, конечно, относительная,
потому что в это время года в околополюсном районе северного полушария
стоит полярный день.
Кто-то в зале не сдержал тяжелого вздоха:
- Н-да, и уйти - не уйдешь, и высидеть - не высидишь. У нас тоже ночь?
- Двенадцатый час. И, пожалуй, нам всем пора отправляться по домам, -
сказал Батыгин. - Будет еще много таких напряженных дней, и, надо
полагать, самое интересное - впереди. Аппаратура переснимет пейзажи, и
потом мы просмотрим кадры...
Свет в зале не зажигали, но все стали понемногу расходиться.
- Я останусь, - сказала Светлана. - А ты? - она тронула за руку
сидевшего рядом Виктора.
- И я останусь.
Виктор посмотрел на те места, где сидели Денни Уилкинс и Надя.
- Крестовин ушел. И Надя с ним.
Светлана быстро, предупреждая дальнейшие разговоры, приложила теплую
ладонь к губам Виктора. Это было так неожиданно и так хорошо, что Виктор
забыл и о Марсе и о марсианских пейзажах. Светлана тотчас убрала руку, но
губы еще долго сохраняли это удивительное ощущение - нежное, теплое, и он
никак не мог заставить себя сосредоточиться...
Придя в институт, Батыгин первым делом спросил, имеются ли вести от
Джефферса. Ему ответили, что ничего нового нет.
Батыгин молча прошел в демонстрационный зал. Там еще почти никого не
было. Лютовников и Костик стояли у аппарата, но астротелевизор не работал.
- Временно прекратили прием передач и остановили звездоход, - объяснил
Лютовников. - Можно настраиваться на прием?
В зал вошла большая группа сотрудников института и среди них Безликов.
Сейчас он был настолько увлечен наблюдениями за Марсом, что забыл о
философии, хотя его портфель и пополнился новыми справочными изданиями.
Безликов сел в первом ряду, солидно положив ногу на ногу.
- Начинайте, - попросил Батыгин, обращаясь к Лютовникову.
Экран еще оставался темным, но в зале послышались странные звуки,
напоминающие скрип полозьев по снегу и хруст мерзлого грунта под
гусеницами трактора.
- Что за шум? - недовольно спросил кто-то.
- Как что за шум? - обиделся Лютовников. - Нам удалось добиться
неплохой слышимости. Вчера вы не обратили внимания, - но мы же не слышали
Марса! А это - скрипит снег под гусеницами...
За ночь звездоход прошел большое расстояние, и местность изменилась:
снегу стало меньше, и теперь он казался синеватым, крупнозернистым, как на
Земле перед таянием; толщина снежного покрова не превышала двух-трех
сантиметров.
Включился микрофон, и дежурный астроклиматолог объявил:
- Ночью в районе астролаборатории зафиксирована температура в один
градус мороза. Скорость ветра до десяти метров в секунду.
Звездоход снова спускался, и прямо в объектив бежал почти свободный от
снега красно-бурый склон. На этот раз звездоход пробыл на дне
тектонической долины, как определили ее Безликов и Свирилин, значительно
дольше - она оказалась шире первой.
- А не проехать ли нам по дну долины? - спросил Батыгин.
- Она вытянута с северо-востока на юго-запад, - возразил дежурный
техник. - Мы уклонимся от заданного курса.
- Ничего, - сказал Батыгин. - Может быть, она повернет на юг...
И долина действительно повернула на юг... Теперь, после того как все
привыкли к сменяющимся на экране марсианским пейзажам, и астрогеографы и
астроботаники с нетерпением ждали окончательного разрешения вековой
загадки - имеется ли на Марсе жизнь и какая... Все книги, все бесчисленные
статьи, посвященные марсианской растительности, даже фотографии, - не
казались сейчас убедительными... Только своим глазам соглашались верить
исследователи.
На дне долины и на пологих участках склонов еще лежал снег, но не он
теперь интересовал наблюдателей: какие-то странные низко стелющиеся
прутики торчали из грунта... Все пытались получше разглядеть их, и никто
не осмеливался первым высказать о них свое мнение...
- Неужели растительность? - прошептал астроботаник Громов.
- Ну конечно! - восторженно прозвенел голос Светланы. - Наконец-то!
Они выглядели жалкими и торчали далеко один от другого, эти прутики, но
впервые глаза людей видели жизнь, возникшую и существующую в ином мире, на
другой планете! Это уже потом вспомнили об арктических пустынях, уже потом
доказывали, что даже там растительность богаче. А в первые мгновения все
тянулись к тонким прутикам, как к чему-то родному, близкому, встреченному
после долгих ожиданий в космическом далеке...
Когда стихли беспорядочные возгласы, когда улеглось волнение и к ученым
вернулась способность спокойно наблюдать, Виктор сказал:
- Мне кажется, что белое - это не только снег. Нельзя приблизить
объектив к почве?
Прошло некоторое время, и на экране, увеличиваясь, словно под
микроскопом, появился участок грунта. Теперь стало видно, что из-под
тонкой снежной кисеи выступают резные голубовато-белые веточки, очень
похожие на стебельки земных кустистых лишайников.
- Лишайники! - крикнул астроботаник Громов. - Почти копия нашего
"оленьего моха"! Значит, как и на Земле, лишайники на Марсе селятся в
самых суровых условиях.
...Звездоход продолжал свое путешествие по долине. Теперь в объектив
телеаппарата все чаще попадали низкие, приземистые, очень плотные кустики,
темнеющие среди нестаявшего снега. По-прежнему слышалось легкое
похрустывание грунта под гусеницами...
- По-моему, мы вышли за пределы полярной зоны, - сказал
астроклиматолог, накануне передававший сведения о погоде. - Здесь снег уже
наверняка стаивает. Значит, мы достигли умеренной зоны.
- Логично, - согласился Батыгин. - Пожалуй, теперь нам стоит выбраться
из этой долины наверх и посмотреть, что делается там.
Звездоход полез на склон. Карабкаться ему пришлось долго - лишь через
час он выбрался на ровную поверхность. Теперь, куда бы ни поворачивался
объектив телеаппарата, на экране виднелись только плоские, чуть
всхолмленные пространства, заснеженные, без всяких признаков
растительности. И не верилось, что совсем недавно звездоход был на дне
глубокой узкой впадины.
- Ну, конечно! - сказал Батыгин. - Здесь нет растительности! У нас на
Земле растительность дальше всего на север проникает по долинам рек. На
Марсе мы пока не нашли рек, а вполне вероятно, и не найдем их, но
марсианские долины - это и самые защищенные и самые влажные места.
Посмотрите на карту, - попросил Батыгин рельефоведа Свирилина, - есть ли в
этом районе "каналы"?
- Нет, - сразу же ответил Свирилин. - Я уже смотрел.
- Странно...
Включился микрофон.
- Максимальная дневная температура, отмеченная около часа дня по
марсианскому времени, достигала четырех градусов тепла. Зафиксирована на
дне долины. На долиноразделе...
- Долинораздел! Великолепно сказано! Это же не водораздел, потому что
нет рек! - воскликнул рельефовед Свирилин, но на него зашикали, и он
умолк.
...На долиноразделе, - продолжал дежурный астроклиматолог, - в три часа
дня отмечена температура в один градус тепла. В долине ветра не было. На
долиноразделе скорость ветра достигает восьми метров в секунду.
Долго все сидели молча, а на экране проплывала заснеженная равнина,
такая же безжизненная, такая же бесконечная, как вчера.
Снова включился микрофон.
- Температура семь градусов мороза, - сообщил невидимый диктор.
- Близится вечер, - пояснил Батыгин. - Здесь уже должна быть ночь,
короткая, но настоящая.
- А в Москве ночь уже давным-давно, - сказал кто-то, и все
почувствовали, что очень устали и хотят спать и есть. Скорее даже только
спать - прийти домой, лечь, вытянуться, закрыть уставшие глаза...
На экране показалось небо - на этот раз красноватое, с золотистыми
бликами. Потом почти сразу стемнело.
- Все, - сказал Батыгин. - Это на Земле сумерки продолжаются долго,
потому что атмосфера рассеивает солнечный свет. А на Марсе атмосфера очень
разрежена, и сумерки там коротки.
Вспыхнул свет. Люди стали подниматься, устало разминая затекшие спины,
ноги.
- Ничего, с завтрашнего дня будет полегче, - Батыгин улыбался,
вглядываясь в утомленные, с покрасневшими глазами лица своих товарищей. -
Завтра мы достигнем районов, где день и ночь чередуются нормально, как им
и положено в умеренных широтах. А сутки на Марсе, к счастью, почти равны
земным: всего на сорок минут длиннее. Зато сезоны года в два раза
продолжительнее земных. Так что нам повезло, если бы наоборот... - Батыгин
засмеялся. - С завтрашнего дня начнем отдыхать нормально. Завтра же нам
предстоит сделать интересные наблюдения. Сейчас на Марсе начало лета,
отступление снеговой границы наверняка продолжается, и мы узнаем, что это
за штука - "эффект темной каймы". Помните?.. Вслед за отступающей снеговой
границей по диску планеты движется темная кайма...
Выйдя из демонстрационного зала, Батыгин отправился на радиостанцию
узнать, нет ли новых известий от Джефферса.
- Полет продолжается, - ответили ему. - Ничего нового Джефферс не
сообщал.
"Продолжается... Сколько времени он будет продолжаться? - думал
Батыгин. - Три-четыре дня или целую вечность? Если звездолет выйдет на
орбиту Марса раньше, чем планета минует место встречи, то есть еще надежда
не проскочить мимо; Джефферс сможет повернуть навстречу Марсу. Но если
планета пройдет раньше, чем звездолет выйдет на орбиту, - тогда ее не
догонишь... Жаль, что так низка скорость наших звездных кораблей.
Вырваться из-под власти земного притяжения мы можем, но как нам далеко до
подлинно космических скоростей!.."
Виктор провожал Светлану домой. Они шли под руку и, устав от необычных
впечатлений, молчали. У входов в кинотеатры стояли толпы народа:
демонстрировались последние выпуски киноизвестий, и все стремились увидеть
Марс, эту загадочную планету...
- И все-таки я завидую Джефферсу и его жене, - сказала Светлана. - Они
первыми ступят на Марс!
- Если ступят! - возразил Виктор.
- Знаешь, я почему-то совершенно убеждена, что мы напрасно беспокоимся.
Все кончится благополучно.
- Я тоже почти уверен в этом. Но Батыгин волнуется. Уж я-то его знаю! -
очень волнуется...
- Вот заснуть бы и проснуться через пять дней, когда они уже долетят!
Впереди Светлана заметила Крестовина и Надю. Они шли медленно, ни на
кого не обращая внимания.
- Догоним? - предложила Светлана.
- Не надо! - Виктор удержал ее. - Вдвоем лучше... Знаешь, о чем я
думаю?.. Ведь мы с тобой когда-нибудь сможем полететь так же, как и
Джефферс...
- Что значит "так же"?
- Ну, как он... с женой.
- Непонятно, - сказала Светлана. - Что ты имеешь в виду?.. Какая еще
жена?..
- Жена - это ты... а я... я...
- А ты - это муж? - безжалостно уточнила Светлана. - А мое условие не
говорить на эти темы ты успел забыть?..
- Нет, - сказал Виктор. - А если я нарушу условие?
- Если нарушишь - пеняй на себя! - Светлана попыталась высвободить
руку, но он не пустил. - Что же ты молчишь?
- Не Хочу... пенять на себя!
Глаза Светланы смеялись, но Виктор этого не заметил...
На следующий день они снова сидели рядом на своих постоянных местах.
Виктор думал, что Светлана будет сердиться за вчерашнее, но она, наоборот,
была весела и разговорчива.
...Темный экран посветлел, и короткие мутно-сизые сумерки быстро
сменились ясным синевато-фиолетовым марсианским днем. Звездоход двинулся в
путь, в зале снова послышался характерный скрежет гусениц и хруст мерзлого
грунта. Даже за короткую северную ночь поверхность Марса успела остыть до
двадцати градусов мороза - наблюдатели узнали об этом от дежурного
астроклиматолога.
Звездоход шел быстро и к середине дня достиг снеговой границы, которая
также стремительно - со скоростью ста километров в сутки! - смещалась ему
навстречу, к полюсу.
- Ну, конечно, - сказал Батыгин. - Вот вам загадочный "эффект темной
каймы" - просто грунт, увлажненный талыми водами! Не будем здесь
задерживаться. Все-таки больше всего нас интересует проблема жизни на
Марсе.
- Да, что-то марсиане долго не дают о себе знать. У нас на Земле народ
гостеприимнее! - пошутил кто-то и посоветовал Лютовникову: - Гоните
звездоход, Станислав Ильич. Тут не на что смотреть!
- Нет! - запротестовал Свирилин. - А рельеф?
- Какой там рельеф! Ни одной горы, плоская равнина... На Земле веселее.
- Могу дать справку, - сказал Безликов. - Некоторые астрономы давно
предполагали, что на Марсе нет сколько-нибудь значительных возвышенностей.
- Астрономы, астрономы! - не сдавался Свирилин. - Они утверждали, что
поверхность Марса - идеально ровная и напоминает такыры в пустынях, а мы
уже видели долины, скалы, камни на поверхности... И потом - "каналы", вы
забыли про "каналы", а их непременно нужно найти!
- Что за вопрос! - поддержал рельефоведа Безликов. - О "каналах" нельзя
забывать.
Вскоре звездоход опять пошел вниз, спускаясь в очередную долину.
- Вот теперь мы словно в горах, - сказал Свирилин. - Крутые склоны,
большие относительные высоты... Удивительно интересно!
- Обратите внимание на растительность, - посоветовал Батыгин. - Она
гуще, чем на долиноразделе, но кусты еще не покрылись листьями. Здесь
совсем недавно лежал снег.
- Николай Федорович прав, - поддержал астроботаник Громов. - Можно
ожидать, что кустарники вскоре покроются листвою и местность примет иной
вид...
- Если так, то при взгляде сверху долина с густой растительностью будет
казаться темнее окружающих пространств... - высказал предположение Виктор.
- Мы в "канале"! - неожиданно закричал восторженный Свирилин. - Ура! Мы
в "канале"!
- Мы в "канале", мы в "канале"! - подхватил Виктор. - Именно это я и
хотел сказать!
Батыгину пришлось наводить порядок.
- Во-первых, мы не в канале - в канале, в лучшем случае, звездоход, -
внес он некоторую ясность. - Во-вторых, догадка очень правдоподобна. Что
"каналы" - это тектонические трещины, предполагалось давно. Известно
также, что летом они видные лучше, чем зимой, когда все засыпано снегом.
Вот вам, друзья, тайна марсианских "каналов" - это долины с густой
растительностью.
Молодежь, занимавшая последние ряды, разочарованно молчала.
- Может быть... это... все-таки... не каналы? - спросила Светлана.
- Как не каналы? - вознегодовал Свирилин. - Каналы! Каналы! Самые
настоящие каналы!.. То есть... наоборот! Вовсе не каналы, а то, что
считали каналами!
- Товарищи! У нас еще будет возможность уточнить предположение
Свирилина, - призвал к тишине Батыгин. - Давайте следить за экраном.
И действительно, за экраном стоило следить: какое-то странное, похожее
на вывернутый пень образование виднелось на склоне долины.
- Направьте туда звездоход, - попросил Батыгин. - Уже не ископаемое ли
это дерево?
Скрюченные черные корни медленно наплывали на зрителей. Сомнений быть
не могло: вешние воды постепенно вымыли из грунта когда-то погребенное
дерево.
- Вот сейчас я жалею, - сказал Батыгин, - что не могу выкопать это
дерево, пощупать его своими руками, подвергнуть анализу...
- Может быть, это сделает Джефферс...
- Запишите на всякий случай координаты находки. Придвиньте объектив
вплотную к дереву...
В демонстрационном зале стояла тишина. Все молча всматривались в
переплетенные корни ископаемого дерева - немого свидетеля иных, более
благоприятных условий жизни на Марсе... Находка говорила о многом, но в
эти минуты все думали о другом: как ни хороши телепередачи с другой
планеты, но заменить экспедиционные исследования они не могут!
И все вспоминали Джефферса...
Джефферс и миссис Элеонора летели в отдельной каюте, расположенной в
передней части астроплана. Каюта была оборудована под спальню и под
кабинет. Койки на день убирались, и по каюте можно было пройти, не рискуя
на что-нибудь наткнуться. Вообще в ней оставалось довольно много
свободного места - гораздо больше, чем в каютах других участников
космического полета. Иллюминатор с кварцевым стеклом позволял вести
наблюдения за космосом. Обычно у кварцевого иллюминатора сидел Джефферс -
его письменный стол стоял так, что он мог писать и вести наблюдения.
Космос редко радовал их интересными зрелищами: за иллюминатором
виднелось все то же черно-фиолетовое пространство, изредка астроплан
попадал в облака сильно разреженного слабо светящегося газа, и тогда на
темном фоне вспыхивало множество серебристых искорок. В таких случаях в
памяти Джефферса воскресала одна и та же картина из далекой юности:
рождественский бал, маскарадные костюмы и блестки, блестки, блестки,
которыми все осыпано...
Иногда - это случалось редко - Джефферсу удавалось подметить
стремительно проносящийся метеор - стрелки приборов начинали метаться по
белым дискам; иногда по корпусу астроплана ударяли мелкие частицы твердого
вещества, но корпус выдерживал удары, а Джефферс думал, что если вместо
этих маленьких обломков небесных тел с астропланом столкнется болид, то
дело примет плохой оборот...
Звездолет Джефферса летел от Солнца, оно светило ему в хвост
"круглосуточно", потому что в космосе Солнцу некуда "заходить" и неоткуда
"восходить": смена дня и ночи - это привилегия вращающихся вокруг
собственной оси планет. И потому что Солнце светило со стороны Земли,
Джефферс так и не мог ни разу разглядеть ее после того, как звездолет
покинул астродром. Почему-то, - он сам не мог понять почему, - Джефферса
огорчало это обстоятельство, и он втайне мечтал, чтобы астроплан попал в
какую-нибудь тень, отброшенную в мировое пространство космическим телом.
Тогда Джефферс обязательно увидел бы еще раз Землю, родную Землю, и
рассказал Элеоноре, как она выглядит отсюда, из космического далека.
Джефферс тосковал по Земле. Он начал тосковать сразу же, как только
покинул ее. Но никто, кроме жены, не догадывался об этом: экипаж относился
к полету совсем иначе, и Джефферс не раз слышал в кают-компании командного
состава восторженные разговоры. Да и в помещениях, отведенных для рядовых
участников полета, тоже царило приподнятое настроение. Что же, он не хотел
понапрасну омрачать чужую радость, он тосковал один или вдвоем с женой, от
которой все равно ничего не мог скрыть.
- С Марса ты снова увидишь Землю и расскажешь мне, как она выглядит, -
иной раз успокаивала мужа миссис Элеонора. - Она должна быть красива,
почти как Венера на земном небосклоне!
С Марса увидишь Землю... У Джефферса пока не было особых причин
волноваться; он спешил на свидание и верил, что оно состоится. Но в самые
последние дни, когда Джефферс убедился, что вылет задерживается и риск не
встретиться с Марсом все возрастает, он принял тайные меры
предосторожности. Впрочем, слово "предосторожность" не очень точно
передает смысл его действий: какие бы меры он ни принял, но если астроплан
не встретится с Марсом, все они рано или поздно погибнут...
В одну из бессонных ночей на Земле, незадолго до вылета, Джефферс
задумался над вопросом не очень приятным: он пытался угадать, как поведут
себя члены его экипажа, если астроплан пролетит мимо Марса и они узнают об
этом, узнают, что никогда не вернутся на Землю, что им предстоит медленная
мучительная смерть в кабинах астроплана?.. Джефферс перебрал в памяти всех
своих будущих спутников - пилотов, механиков, техников, ученых... Да, с
ним полетят подлинные мастера своего дела, полетят и настоящие
ученые-энтузиасты, которые перестанут вести наблюдения только в минуту
смерти. Но среди мастеров и ученых - Джефферс отлично знал это - были и
авантюристы, решившие пересечь космический простор в погоне за
марсианскими сокровищами, подобно тому как когда-то пересекали
Атлантический океан, стремясь к берегам Америки, испанские конкистадоры. И
пусть не белопарусные каравеллы, а могучий ракетный астроплан несется в
неизвестное, пусть несколько столетий отделяет испанских
конкистадоров-грабителей от жаждущих золота астронавтов - дух
стяжательства остался неизменным. Джефферс знал достоинства этих людей,
знал об их бесстрашии, энергии, воле. Но как поведут себя эти люди,
отважные и полные энергии, когда поймут, что все их надежды рухнули и сами
они обречены на смерть?
Тогда, в ту бессонную ночь, Джефферсу стало не по себе. Да, будь на то
его воля, он многих бы из них не взял с собою!.. Но у каждого летевшего с
ним, - исключая некоторых ученых, - нашлись высокие покровители, которым
Джефферс отказать не мог: от них зависело финансирование Института
астрогеографии. Джефферс пытался доказать жаждущим наживы молодым людям,
что путешествие его более чем рискованное. Но молодые люди, во-первых,
были действительно смелы, а во-вторых, не очень-то верили старому ученому,
тем более что газеты задурили им головы... Джефферс отклонял кандидатуры
только тех, кто не отличался высокими профессиональными навыками: ему
нужны были подлинные мастера своего дела, и это понимали все, даже высокие
покровители...
Так как же поведут себя эти здоровые молодцы, когда поймут, что песенка
их спета?.. У Джефферса были основания подозревать, что воля их не
выдержит до конца, что кто-нибудь один сорвется, а если сорвется один...
"Да, каким способом ни умирай, результат будет один, - мрачно
иронизировал Джефферс. - Но все-таки приятнее самому выбрать этот способ,
и уж если погибнуть придется рано или поздно, то лучше погибнуть поздно,
чем рано, и до последнего дня вести наблюдения и записывать их. Кто знает,
какая судьба постигнет в конце концов астроплан!"
И Джефферс решил оградить себя и свою жену, на случай трагического
исхода, от всего, что могло омрачить их последние дни. В сущности, если бы
все вели себя разумно, они смогли бы продержаться довольно долго и не
прекращать наблюдения за космосом: кислорода, воды и продуктов хватило бы
на год - все бралось с расчетом на обратный путь. Но если надеяться на
разумное поведение трудно, следует своевременно принять _меры
предосторожности_.
Джефферс принял их. Он позаботился о том, чтобы двери его каюты были
сделаны из крепчайшей стали, чтобы они герметически закрывались, и никто
не смог бы войти - или ворваться! - к нему. Он поместил портативную, но
мощную радиостанцию у себя, в маленькой смежной кабинке, и сигналы на
Землю всегда передавал сам: Джефферс не хотел, чтобы какая-нибудь выходка
обезумевших людей испортила на Земле впечатление о его последней
экспедиции... Но, разумеется, он воспользуется всем этим только в том
случае, если экипаж даст повод...
Элеонора Джефферс знала о приготовлениях мужа, но относилась к ним
совершенно спокойно - они не пугали ее; страшно быть одной, но рядом с
мужем... Нет, рядом с мужем она ничего не боялась и готова была
бестрепетно встретить любую смерть.
- Сегодня астроплан Батыгина достиг Марса, - сказал как-то Джефферс
жене. - Если, конечно, не промахнулся. Но русские все рассчитали точно.
Жаль, что мы не смогли вылететь в один день с их астропланом!.. Мы сделали
все, чтобы успеть, и все-таки немножко запоздали!
- Ты волнуешься?
- Чуть-чуть. И потом, это же как насмешка: побывать рядом с Марсом и не
попасть на него, ничего не узнать о нем! Батыгин, наверное, уже принимает
телепередачи и вспоминает обо мне...
Марс в эти дни был отлично виден, и Джефферс наблюдал за ним почти
круглосуточно, лишь ненадолго уступая место своему ученику Кларку,
молодому ученому, которого он особенно любил за бескорыстное служение
науке.
Много раз в своей жизни Джефферс наблюдал Марс, но никогда еще планета
не казалась ему такой прекрасной, как теперь, когда земная атмосфера -
этот главный враг астрономов - не мешала любоваться ею. Огромный,
красноватый, оплетенный густой сетью "каналов", Марс летел навстречу
астроплану, и расстояние между ними уменьшалось с каждой минутой.
И все-таки оно уменьшалось недостаточно быстро. Первым понял это Кларк.
- Еще есть надежда, - ответил ему Джефферс.
- Кажется, не очень большая надежда...
- Еще есть надежда, - повторил Джефферс. - Продолжайте наблюдение.
Кларк остался на своем месте. Внешне он был спокоен, и Джефферс
мысленно похвалил его за выдержку.
- Что вы думаете о "каналах"? - спросил Джефферс у Кларка; ему хотелось
еще раз подчеркнуть, что он, Джефферс, ценит своего ученика и доверяет
ему. - По-моему, можно вполне определенно заключить, что это тектонические
трещины в марсианской коре. Знаете, как трескается высыхающий глиняный
шар.
- Да, - сказал Кларк. - Тайну "каналов" Скиапарелли мы успели
разгадать. Но мне жаль старика Лоуэлла. Или нет, мне жаль самого себя: еще
мальчишкой я решил доказать всему миру, что марсианские "каналы" - это
все-таки ирригационная сеть...
- Можете пойти отдохнуть, - разрешил Джефферс. - Я сам понаблюдаю за
Марсом.
- Если вы не возражаете, я останусь. Мне не хочется отдыхать.
- Хорошо, оставайтесь. Но когда вы надумаете отдохнуть и уйдете из моей
каюты, никому и ничего не говорите там.
- Не скажу, - ответил Кларк. - Зачем волновать людей? Рано или поздно
они сами все поймут...
На следующий день (экипаж астроплана продолжал жить по земному времени)
Джефферс понял, что не один Кларк догадывался об опасном положении
экспедиции. За обедом Джефферса прямо спросили об этом. Он ответил, что
страхи преувеличены. Ему не поверили и попросили показать расчеты.
Джефферс резко оборвал разговор. Ему подчинились.
"Сегодня мне удалось предотвратить бунт, - думал Джефферс. - А
завтра?.."
- Вы можете перебраться в мою каюту, - сказал он Кларку. - Совсем
перебраться, - добавил он. - У вас есть оружие?
Кларк кивнул.
- Мне не хотелось бы, чтоб нам помешали вести наблюдения _до конца_, -
пояснил Джефферс.
Разговор этот происходил в каюте Джефферса, и миссис Элеонора слышала
все. Она сидела в небольшом уютном кресле, взятом специально для нее, и
едва приметно улыбалась.
- Знаешь, о чем я сейчас вспоминаю, милый? - спросила она у Джефферса.
- О вечере в Рио-де-Жанейро, когда мы отдыхали на веранде с Батыгиным. Я
вспоминаю о нем потому, что тогда окончательно решила лететь с тобой, и
это было очень верное решение, и еще потому, что мы напрасно взяли с
Батыгина слово встретиться с нами после возвращения на Землю...
- Я перейду к вам, - сказал Кларк. - Раз вы мне разрешаете, я
перейду...
Через несколько часов Джефферс понял, что Марс уже миновал то место,
где они должны были встретиться.
Еще через день астроплан Джефферса попал в зону притяжения Марса и
резко изменил направление полета...
- Получена радиограмма от Джефферса, - сообщили Батыгину в институте. -
Он пришел к заключению, что знаменитые марсианские "каналы" -
тектонические трещины.
- Выводы Джефферса совпадают с нашими, - сказал Батыгин. - Но почему он
поторопился сообщить свои наблюдения на Землю? Почему не дождался высадки
на Марс?.. Такая торопливость... Что-то непохоже на Джефферса...
Батыгин смотрел на радиста так, как будто ждал от него ответа, и тот
смущенно пожал плечами:
- Не знаю...
- Не знаете?.. Я тоже не знаю. О чем еще говорится в радиограмме?
- Он открыл новые темные пятна "морей" и сообщает их координаты.
- Т-а-а-к. Больше ничего?
- Вот текст. Посмотрите...
Батыгин быстро пробежал глазами узкую телеграфную ленту и положил ее на
стол радиста...
- Н-да, совсем не похоже на Джефферса, - задумчиво произнес он. -
Совсем... Если будут новые известия, сообщите мне немедленно.
Батыгин прошел в демонстрационный зал.
Звездоход уже давно выехал за пределы темной каймы и быстро полз по
поверхности красноватого "материка" - светлого пятна на диске Марса.
Теперь совершенно иные марсианские пейзажи проплывали на экране: здесь не
было снега, не было кустов - пустыня расстилалась перед наблюдателями. Как
и на Земле, ландшафты ее менялись: ровные глинистые пространства
чередовались с песчаными - иногда ровными, лишь слегка тронутыми рябью
свея, иногда бугристыми с невысокими пологими холмиками, напоминающими
земные барханы; не очень часто, но попадались и каменистые пустыни, и
звездоходу приходилось обходить острые ребристые скалы, возвышающиеся на
метр-два над поверхностью. В отличие от земных эти пустыни не испытывали
зноя. Лишь до десяти-пятнадцати градусов тепла поднималась температура
днем, а ночью стремительно падала до сорока градусов мороза.
И все-таки в этой пустыне теплилась жизнь: когда телеобъектив
приближался вплотную к грунту, на экране удавалось различить белую крупку
- очевидно, очень выносливый лишайник - и небольшие темные комочки,
похожие на очищенный грецкий орех. Астрогеографы никак не могли решить,
что это такое, но потом Травин вспомнил, что видел похожие на эти комочки
лишайники в холодных высокогорных пустынях Тянь-Шаня - сыртах, и
предположил, что марсианские комочки - тоже растения. Догадка всем
показалась убедительной.
Звездоход шел по пустыне целый день, и одни и те же ландшафты
повторялись на экране. Это начинало утомлять, внимание наблюдателей
притуплялось, но вдруг сразу несколько человек удивленно вскрикнуло: на
красно-буром грунте отчетливо виднелось что-то белое. Лютовников остановил
звездоход и приблизил телеобъектив к находке. Сомнений быть не могло: на
экране виднелись полузасыпанные песком, выбеленные солнцем и ветром кости
небольшого животного - тонкие, хрупкие на вид.
- Он недавно погиб, совсем недавно! - подразумевая зверька, сказал
зоолог Шатков. - Значит, есть и живые!
А потом на экране появился обрыв. Он взволновал всех, пожалуй, больше,
чем ископаемое дерево и кости животного: телеобъектив подвели вплотную, и
все отчетливо увидели, что породы залегают отдельными слоями. Но так они
могли отложиться только в море... Следовательно, в далеком прошлом на
Марсе наряду с материками имелись настоящие моря и, вероятно, обширные...
И в морях этих бурлила жизнь - быть может, сходная с земной, быть может,
нет, - в них плавали неведомые существа, внешне, очевидно, напоминавшие
рыб или тюленей, потому что в водной среде на любой планете у животных
должна выработаться обтекаемая форма...
Но недолго пришлось астрогеографам изучать склон обрыва: экран помутнел
сначала едва заметно, потом муть стала сгущаться и в конце концов
наблюдения пришлось прекратить. В первый момент все решили, что случилось
неладное с приборами, и Лютовников с Костиком попытались устранить помехи.
Они еще возились с регуляторами, когда включился микрофон и дежурный
астроклиматолог сообщил:
- Температура на Марсе пять градусов тепла, скорость ветра двадцать
восемь метров в секунду...
- Пылевая буря, - коротко сказал Батыгин. - Сейчас там творится бог
знает что!.. Оставьте приборы в покое и закройте астролабораторию: может
поцарапать объектив песчинками.
Буря продолжалась несколько часов, и из обсерваторий поступило
сообщение, что на диске Марса замечено желтоватое облако.
На следующее утро звездоход достиг края пустыни, и с вершины холма
открылся вид на равнину, поросшую низкой кустарниковой растительностью
голубоватого цвета.
Звездоход начал спускаться к зарослям. Неожиданно что-то мелькнуло на
экране и исчезло.
- Зверь! - крикнул Виктор. - Самый настоящий зверь!
- Показалось тебе, - возразил кто-то, но долго спорить не пришлось:
звездоход подошел вплотную к зарослям, и теперь на экране виднелись
приземистые кусты с тонкими голубоватыми листьями и сизой корой. А потом
из зарослей осторожно, боязливо озираясь, выглянула узкая серая мордочка с
большими глазами и "заячьей" верхней губой.
- Грызун! - крикнул зоолог Шатков. - Грызун!
- Тише! - предостерегающе шепнула Светлана, и все засмеялись: нет,
криком на Земле не вспугнешь марсианского зверька!
- Это безусловно грызун! - волновался зоолог; из просто зоолога он
неожиданно превратился в астрозоолога и, чувствуя, что ему суждено стать
родоначальником новой науки, пришел в величайшее возбуждение. - Я уверен,
что он кормится, обгрызая кусты, подобно зайцам. Иначе ему не прожить
зиму!
Заключение астрозоолога все признали логичным, спорить с ним никто не
стал.
А с экрана в темный зал Института астрогеографии по-прежнему смотрела
серая мордочка с темными глазами, и ноздри влажного маленького носа едва
заметно вздрагивали. Зверек изучал невиданный предмет - звездоход - с не
меньшим любопытством, чем его самого изучали в Москве, на экране...
Но вдруг мордочка исчезла, и ветви бесшумно сомкнулись.
- Кости, попавшиеся нам в пустыне, тоже от небольшого животного, -
сказал Батыгин. - Интересно, водятся ли сейчас крупные звери на Марсе?
- А может быть, нам удастся найти какую-нибудь долину, где марсианская
жизнь еще не угасает! - вслух размечталась Светлана.
- Долинку с городами и селами, заводами и фабриками? - улыбнулся
Батыгин.
- Нет, пусть без всего этого, - уступила Светлана. - Но чтоб жизни
побольше!
А звездоход шел сквозь заросли, и наблюдатели в зале слышали, как
ломаются под гусеницами хрупкие ветви. Иногда на экране мелькали какие-то
небольшие существа, торопливо убегавшие от звездохода, но это случалось
редко. Голубоватые ветви кустов слабо раскачивались на ветру, и тонкие
узкие листья вытягивались, трепетали, словно хотели оторваться от веток и
улететь...
Включился микрофон:
- Температура пятнадцать градусов тепла, скорость ветра шесть метров в
секунду.
- Мы в марсианских тропиках, - пояснил свободный от дежурства
климатолог. - Здесь уже никогда не устанавливается постоянный снеговой
покров, но за ночь температура все равно понижается до двадцати-тридцати
градусов мороза.
А Светлана продолжала мечтать, она шептала Виктору:
- Ну хорошо, пусть сейчас нет людей. Но они могли быть раньше, и,
значит, где-то сохранились развалины строений, могильные курганы...
В демонстрационный зал вбежал радист.
- Радиограмма от Джефферса! - радостно крикнул он. - Астроплан изменил
курс, попав в зону притяжения Марса!
- Наконец-то! - вздох облегчения пронесся по залу. - Наконец-то!
И все почувствовали, как дорог им этот отважный ученый, как волнует их
его судьба. В зале словно посветлело: все улыбались, перешептывались, и
Батыгин, всматриваясь в темноту, увидел устремленные на него сияющие
глаза, Он молчал, молчал потому, что изменить курс - это еще не значит
опуститься на планету. Можно пролететь по внешнему краю зоны притяжения
и... не попасть на планету, если она уже миновала место встречи.
Судьба астроплана Джефферса должна была решиться в течение ближайших
суток.
Вечером Батыгин не ушел из института. Он сидел около радиста и ждал,
ждал... Он отлично представлял себе, что переживают сейчас Джефферс,
миссис Элеонора, их спутники. По расчетам Батыгина, астроплан находился
совсем близко от Марса, планета еще могла, если успеют затормозить,
захватить звездный корабль, заставить его вращаться вокруг себя подобно
спутнику, и тогда, постепенно уменьшая скорость полета, Джефферс сумел бы
приземлиться...
Так, переходя от надежды к отчаянию, выискивая за Джефферса пути к
спасению, Батыгин провел долгие ночные часы...
Но Батыгин думал и о другом. Он думал, что трагически может закончиться
и его полет на Венеру... Если завтра весь мир узнает о гибели Джефферса,
будет ли иметь моральное право он, Батыгин, увлечь в новое космическое
путешествие своих товарищей, зеленую молодежь, которая и жизни-то еще как
следует не знает?.. Да, Батыгин помнил, что в истории всегда так бывало:
на смену павшим вставали новые борцы... И все-таки, что скажет он завтра,
если радист сообщит трагическую весть? Как посмотрит в глаза Виктору,
Крестовину, Травину, Свирилину, Лютовникову, Безликову, Шаткову, - всем,
кого собирается взять с собой? Как посмотрит он в глаза Светлане, любящей
Виктора, Наде, влюбленной в Крестовина, как посмотрит в глаза всем тем,
кто останется на Земле, но кому дороги улетающие с ним?.. Это нужно было
решить сейчас, и Батыгин понимал, что решение может быть только одно: его
звездолет все равно через девять дней уйдет в космическое путешествие, а
кто струсит - тот останется на Земле. И все-таки Батыгин чувствовал себя
скверно, словно он кого-то обманывал и был перед кем-то виноват...
За ночь никаких новых известий от Джефферса не поступило.
Рано утром, когда астрогеографы вновь стали собираться в
демонстрационном зале, Батыгин уже сидел там. Прежде чем пройти на свои
места, товарищи по институту подходили к нему поздороваться, а потом долго
шептались, - все говорили, что старик сильно сдал и вид у него такой,
словно он перенес тяжелую болезнь...
И, конечно, все спрашивали о Джефферсе. Не один Батыгин провел эту ночь
без сна.
Батыгин вскоре почувствовал, что люди нервничают, что им сейчас,
откровенно говоря, не до Марса. Он и сам предпочел бы сегодняшний день
провести иначе, но Марс уже удалялся от Земли, видимость могла ухудшиться,
и ученые не имели права терять времени.
- Сегодня у нас итоговый день, - жестко сказал Батыгин, и все умолкли и
подтянулись, услышав его голос. - Станислав Ильич, включите телеустановку.
Попробуем сделать некоторые обобщения.
Привычная картина марсианского рассвета возникла на экране. Всходило
солнце, и через полчаса над далекой планетой уже занялся новый день...
Снова в зале стало очень тихо.
- Итак, существование жизни на Марсе доказано, - негромко сказал
Батыгин, но его услышали все. - Теперь давайте спросим себя вот о чем:
могла ли возникнуть на Марсе жизнь при _современных_ природных условиях...
Мы убедились, что на Марсе нет сколько-нибудь значительных водоемов, что
климат Марса крайне суров и ночью в любое время года в любом районе
планеты температура опускается ниже нуля... Трудно предположить, чтобы в
такой обстановке жизнь могла возникнуть; существовать она еще может, но
возникнуть... Вот единственный, на мой взгляд, правдоподобный вывод:
раньше физико-географические условия на Марсе были иными - водоемы
смягчали климат, более плотная атмосфера не позволяла сильно остывать
поверхности планеты, и жизнь на Марсе была разнообразнее, богаче,
интенсивнее протекали процессы жизнедеятельности. Это, в частности,
подтверждают осадочные, вероятно морского происхождения, горные породы,
которые мы с вами видели в обрыве, ископаемое дерево... Что предшествовало
этому относительному расцвету марсианской жизни, какие процессы обусловили
его?.. Те же, что на Земле, очевидно. Состав и строение марсианской
биогеносферы первоначально усложнялись, возрастала его автономность,
обособленность от других частей планеты, усложнялись взаимосвязи между
компонентами. Короче говоря, марсианская биогеносфера развивалась, хотя и
не достигла земного уровня: мыслящие существа на Марсе в отличие от Земли
не появлялись...
Что же происходит в настоящее время?.. Сейчас для Марса характерны
обратные процессы, процессы разрушения биогеносферы. Она "состарилась". Я
могу назвать несколько признаков "постарения". Первый из них подсказал мне
Георгий Сергеевич Травин.
Геоморфологи давно установили, что развитие рельефа Земли идет в
определенном направлении: все меньше становится "мягких" участков земной
коры - геосинклиналей, в которых пласты пород легко сминаются в складки и
образуют горные хребты, и становится гораздо больше жестких, негнущихся
участков - платформ.
Наступит такое время, когда на Земле не останется горных хребтов,
подобных Кавказу или Гималаям, - их сменят невысокие плоскогорья. Земная
кора уже не сможет сгибаться в складки - она начнет ломаться, и глубокие
тектонические трещины прорежут ее поверхность. На Земле уже немало таких
"жестких" участков. К ним, между прочим, относится Средне-Сибирское
плоскогорье, на котором нам с Георгием Сергеевичем приходилось бывать, и
мы отлично помним его своеобразные контрасты: пока находишься на дне
ущелья - кажется, что ты в горах, но стоит выйти на водораздел - и
кажется, что ты на равнине.
Подобную картину мы с вами вот уже несколько дней наблюдаем и на Марсе:
нет на нем горных хребтов, все они разрушены, снижены, кора затвердела и
теперь не мнется, а раскалывается. Тектонические трещины и принимали
раньше за каналы.
Но это не самый важный признак, хотя он и свидетельствует, что строение
марсианской биогеносферы упрощается. Атмосфера на Марсе сейчас очень
разреженная, она рассеивается в мировом пространстве, а новые газы не
поступают из глубин планеты в прежнем количестве. Постепенно Марс растерял
почти всю воду - сейчас ее там очень мало, вы сами убедились в этом.
Следовательно, биогеносфера утрачивает автономность, ныне она меньше
защищена от внешних влияний, чем раньше, упрощаются взаимосвязи между ее
компонентами, разрушается цельность.
Уменьшение количества воды, разреженность атмосферы обусловили резкое
ухудшение условий жизни на Марсе, и растительность начала вымирать. Очень
убедительными признаками постарения биогеносферы Марса могут служить вот
какие факты: в марсианской атмосфере кислорода сейчас примерно в тысячу
раз меньше, чем в земной, но зато углекислого газа в два раза больше.
Факты эти, должно быть, всем известны, но они свидетельствуют, что
углекислый газ теперь не поглощается растительностью в прежнем количестве,
и содержание его в атмосфере возрастает. А запасы кислорода, наоборот, не
восполняются растениями, и он постепенно исчезает из атмосферы, вступая в
реакции с горными породами; поэтому поверхность Марса и приобрела
красноватый оттенок - ведь даже с Земли он кажется красным, "кровавым" -
недаром же ему дали имя бога войны!
- Значит Марс - это, так сказать, Земля в будущем? - спросила Светлана.
- В очень далеком будущем, - поправил Батыгин. - В очень далеком...
- И человечество все-таки погибнет?
- Нет, человечество никогда не погибнет, потому что оно разумно и в
крайнем случае сможет переселиться на другие планеты. Но об этом мы еще
успеем поговорить с вами. Кто хочет дополнить мои соображения?
- Могу дать дополнительную справку! - сказал Безликов, и рука его
механически простерлась над передними рядами. - Прошу минуту внимания! -
Он повернул кресло и не без труда водрузил на его спинку огромный
портфель, набитый справочными изданиями. - Товарищи! Совсем немного можно
добавить к содержательному выступлению Николая Федоровича Батыгина. Я
позволю себе зачитать лишь одно весьма любопытное место из всем вам
известного сочинения астроботаника... Одну секунду, товарищи...
Безликов энергично ухватился за замки портфеля, но открыть их оказалось
не так-то просто. Он поднатужился, но в это время резко распахнулась
дверь. На пороге появился радист.
- Радиограмма от Джефферса, - глухим голосом сказал он и, не дожидаясь
разрешения, включил свет. - Вот ее текст:
"Всем! Всем! Всем! Всем!
Мы пролетели мимо Марса! Мы пролетели мимо Марса! Следите за нашими
передачами. Прощайте. Желаем успеха следующим.
Джефферс".
Портфель сорвался со спинки стула со страшным грохотом, и все
вздрогнули. Безликов, схватившись за ногу, издал короткий приглушенный
вопль и умолк, сраженный и вестью и болью в ноге. Тишина стала еще
напряженней и невыносимей.
- Следующие - это мы, - громко и отчетливо сказал Батыгин.
Он стоял, повернувшись лицом к залу, - огромный, седой, отяжелевший,
удивительно похожий на Джефферса; по его щекам, прорезанным морщинами,
текли слезы.
- Следующие - это мы, - повторил он так же громко и отчетливо. - И
пусть каждый подумает - готов ли он пойти на все. Даже на смерть. Вот на
такую небывалую смерть.
Батыгин не заметил, когда все сидевшие в зале встали, но он вдруг
увидел прямо перед собой застывшее, с побелевшими губами лицо Виктора
Строганова, плачущую, но прямо смотрящую ему в глаза Светлану, и
растерянного Костика с задорно торчащим хохолком, и Травина - сурового, с
седыми висками, и Безликова, и Свирилина, и помрачневшего Крестовина, и
Надю...
И Батыгин понял, что уговаривать никого не надо - никто не испугался.
На смену павшим уже встали новые борцы...
В зале было очень тихо. Только слышалось, как с хрустом ломаются ветки
кустов под гусеницами звездохода на Марсе.
2
На следующий день все газеты вышли в траурных рамках. С газетных
витрин, с прилавков киосков на прохожих смотрело суровое лицо Джефферса...
Никогда еще Денни Уилкинс не чувствовал себя в Москве так плохо. "Черт
возьми, Джефферс отдал жизнь за идею, за великое дело, он боролся за
торжество человеческого разума, и его имя потомки с любовью пронесут через
века!.. А чего ради поставил на карту свою жизнь он, Денни Уилкинс?..
Только потому, что Герберштейн когда-то подобрал и накормил его?.."
Почти два года провел Денни Уилкинс в социалистической стране; никто не
помыкал им, он получал деньги наравне со всеми и жил так же, как жили
другие, и подчинялся только тем, кто своим трудом заслужил право
руководить. Впервые в жизни Денни Уилкинсу показалось, что у него нет
хозяина. Если бы он захотел уйти от Батыгина, - он ушел бы, и ему сразу
дали бы другую работу. Денни Уилкинс понимал, что если он начнет делать
свое дело лучше, чем другие, то этим - и только этим, а не предками,
знакомствами, ловкостью, лестью - он завоюет уважение и право на более
крупный пост, на более ответственную должность. И Денни Уилкинсу казалось,
что он сумел бы выдвинуться, заслужить общественное признание, потому что
он не такой уж дурак и работать умеет...
Денни Уилкинс спрашивал себя, как бы он жил, если бы навсегда остался в
Советском Союзе - не в качестве агента, нет, а как полноправный гражданин
этой страны. И ему казалось, что жил бы он гораздо лучше, чем жил до сих
пор. По крайней мере он не испытывал бы страха, как испытывает его сейчас,
не боролся бы с каждым проявлением чувства, как борется сейчас. И тогда
они с Надей смогли бы построить настоящую семью. А он, Денни Уилкинс,
хочет ребенка, хочет иметь свою семью. И все это он мог бы осуществить,
если бы... Если бы не существовало на свете Герберштейна, невидимого, но
грозного хозяина, купившего его жизнь целиком...
Но сейчас - разве имеет он право навсегда связать свою жизнь с жизнью
Нади?.. Разве может он ставить под угрозу будущее Нади и ребенка?..
Под вечер в институте Денни Уилкинс увидел высокого сухопарого человека
в дымчатых очках, и тут ему впервые изменила выдержка - он вздрогнул. Они
шли друг другу навстречу, и мысли Денни Уилкинса испуганно метались: он
старался сообразить, чем вызван приезд этого человека, доверенного лица
Герберштейна, исполнявшего его особо секретные поручения...
- Корреспондент, - сказал Денни Уилкинсу сотрудник института,
сопровождавший сухопарого человека. - Знакомлю его с институтом...
...На следующий день они встретились на явочной квартире резидента.
Агент Герберштейна держал в руках советскую газету с большим портретом
Джефферса.
- Погиб старик, - сказал он Денни Уилкинсу. - Вот она - жизнь! Даже
жаль его, ей-богу жаль. Было в нем нечто от первых п...
