Игорь Забелин. Пояс жизни
сторінка №2
...Исторически в естествознании утвердилась несколько односторонняя
тенденция: Землю изучали на общекосмическом фоне, а знания о Земле очень
робко распространяли на соседние планеты. Между тем если Земля - небесное
тело в ряду других небесных тел, то наши знания о ней имеют не только
"местное", но и космическое значение - они необходимы для правильного
понимания природы иных планет. Вот почему земные науки начали наступление
на космос еще в пятидесятых годах нашего века, и в этом я усматриваю
завершение переворота в естествознании, начатого Коперником... Впрочем, ты
еще сам во всем этом разберешься, если сумеешь стать астрогеографом. Идем
в мастерские.
Батыгин и Виктор пересекли двор и вошли в огромное здание под
стеклянной крышей, похожее на цех крупного машиностроительного завода. И
каркасы и части машин тоже на первый взгляд были обычны, но Виктор
почувствовал, как суматошно заколотилось сердце от волнения. Это было то,
что покинет Землю и улетит в космические пространства!
- Радиоуправляемая астролаборатория - "звездоход", - сказал Батыгин. -
Попробуем посадить ее на Марс. Если она благополучно там опустится, мы
сможем с Земли управлять ею: звездоход отправится в путешествие по Марсу,
а размещенная в нем аппаратура передаст изображения сюда, и мы увидим
марсианские пейзажи на экране. Лично я не верю, что на Марсе обитают
существа, подобные человеку, но поскольку отсутствие их не доказано -
пришлось предусмотреть вероятную встречу с ними. Мы снабдим лабораторию
специальной аппаратурой для установления контакта с марсианами:
манипулятором, способным повторять движение человеческой руки,
радиотелефонными аппаратами... Кроме того, в лаборатории будет помещено
большое количество самопишущих приборов; они, во-первых, сразу же начнут
передавать на Землю сведения о температуре, давлении, влажности воздуха,
силе и направлении ветра, а во-вторых, сведения эти будут фиксироваться в
самой лаборатории на лентах. Когда Марс и Земля разойдутся в мировом
пространстве, мы едва ли сможем принимать сигналы - слишком велико будет
расстояние; зато когда люди высадятся на Марсе, в их распоряжении окажутся
многолетние наблюдения... А теперь пойдем в следующий цех, где строят
звездолет, рассчитанный на довольно большой экипаж...
Они миновали еще один двор и вошли в цех, по размерам значительно
превосходящий первый. Мимо Батыгина и Виктора, вынырнув откуда-то из-за
строений, пробежал автокар с несколькими открытыми платформами. В глубине
цеха, на стапелях, Виктор увидел сигарообразный, сделанный из титановых
сплавов корпус звездного корабля. Над звездолетом двигался мостовой кран.
Игрушечные по сравнению со звездолетом башенные краны что-то подавали
наверх, в открытые люки. С разных сторон к звездолету тянулись тончайшие
черные нити проводов.
- Вот, полюбуйся, - сказал Батыгин.
Виктор стоял, запрокинув голову, не в силах оторвать взгляд от
звездолета. Батыгин с усмешкой наблюдал за ним, но потом сам посмотрел на
звездолет и на время забыл о Викторе. Батыгин думал о звездолете каждый
день, каждый час, он координировал работу десятков
научно-исследовательских институтов, поддерживал связь с десятками
заводов. Он по памяти мог бы сказать, какие детали присланы из Омска или
Новосибирска, Курска или Ленинграда, Харькова или Рязани... Но сейчас,
взглянув на почти законченный звездолет, он вдруг поразился свершившимся
чудом. Ведь стоящий перед ними на стапелях летательный аппарат
действительно был чудом, которое сотворил гений сотен людей, и это чудо
страна доверила ему, Батыгину... Ощущение огромной ответственности никогда
не покидало его, но теперь он думал об этом с особой остротой, он думал об
ученых, инженерах, рабочих, многие годы создававших звездолет, - думал о
своей личной ответственности перед ними...
- Для чего нужно посылать на Марс астролабораторию, если вы сами
полетите туда? - донесся откуда-то издалека голос Виктора.
- Это вполне логично: сначала приборы, потом люди, - Батыгин не сразу
сумел отвлечься от своих дум. - Пошли, пора уже.
- Еще немножко, - попросил Виктор.
Он медленно пошел по цеху. Весь мир перестал существовать для него: был
звездолет и был он, Виктор, а больше ничего не было. Дойдя до передней
части звездолета, Виктор долго рассматривал его тупой нос... Неужели он не
полетит на этом звездолете? Неужели он останется на Земле, когда этот
прекрасный корабль устремится навстречу неизвестному?..
- Я все равно полечу с вами, - сказал Виктор и посмотрел на Батыгина
сухими остановившимися глазами.
Батыгин усмехнулся.
- Полечу! - повторил Виктор. - Я заслужу. Вот увидите - заслужу!
- Да, право на подвиг нужно заслужить, - словно в раздумье сказал
Батыгин.
Андрей Тимофеевич знал, что Виктор пошел в Институт астрогеографии к
Батыгину, и решил серьезно поговорить с сыном, как только тот вернется.
"Виктор уже в том возрасте, когда пора переходить от фантазий к реальным
взглядам на жизнь", - думал он.
Отец Виктора немало работал и немало размышлял. И хотя по складу своего
характера он всегда предпочитал организационную, снабженческую работу,
однако он много читал и одно время под влиянием жены, Лидии Васильевны,
даже по-настоящему увлекался историей. Андрей Тимофеевич перечитывал
толстые монографии, порою по-разному трактующие одни и те же вопросы, и
неизменно находил в них нечто общее: все они говорили о мучительных
противоречиях человеческой жизни, о взлетах и падениях, прогрессе и
преступлениях, войнах и дипломатических интригах, голодовках и восстаниях,
о стройках, на которых гибли сотни людей. Андрей Тимофеевич не удивлялся
этому: человечество в потемках шло к своему счастью, к благополучию; ведь
только последние сто лет в руках у людей был компас, но и с ним они не раз
ошибались. Зато теперь сотни миллионов пришли к социальной справедливости,
покончили с нуждой; и Андрей Тимофеевич видел - человечество, как уставший
после долгой и трудной дороги путник, радуется отдыху и покою, радуется
возможности жить, не зная нужды...
Андрею Тимофеевичу казалось, что время революционных сдвигов в истории
человечества ушло в прошлое, сменилось эпохой неспешного эволюционного
развития.
Обо всем этом Андрей Тимофеевич думал не отвлеченно: он имел в виду
сына, его будущее. Занятия историей открыли Андрею Тимофеевичу очевидную
истину: во все эпохи, - и при рабовладении, и при феодализме, и при
капитализме, - общественный прогресс сопровождался множеством личных
трагедий. Так было, например, в эпоху Петра Первого, прогрессивным
реформам которого сопутствовали казни, ломка привычного уклада жизни,
усиление гнета. Так было в годы французской буржуазной революции: она
расчищала дорогу молодому капитализму, но сколько голов слетело с плеч,
сколько разоренных землевладельцев эмигрировало из страны!
И Андрей Тимофеевич совершенно справедливо считал, что коммунизм
покончит с противоречием между личным и общественным, что общественный
прогресс более не будет приводить к личным трагедиям, - наоборот, - будет
способствовать личному счастью. А это означало, что жизнь его сына пройдет
ровно, спокойно, счастливо; лишь по книгам узнает он о нужде, каторжном
труде, переутомлении; ему никогда не придется рисковать жизнью, и он не
поседеет к сорока годам.
Так думал Андрей Тимофеевич. И не только думал, но и прилагал все
усилия, чтобы направить сына в общее, как ему казалось, русло, чтобы
избавить его от лишних переживаний, волнений, трудностей...
А Батыгин - Батыгин был из другого, чуждого Андрею Тимофеевичу мира. Он
еще сохранил в душе лихорадку прошлых эпох, он нес с собою риск...
...Виктор вернулся домой притихший, замкнутый. Андрей Тимофеевич и
Лидия Васильевна принялись расспрашивать его, но Виктор отвечал сбивчиво,
неохотно. Тогда Андрей Тимофеевич, возвращаясь к старой теме, сказал сыну,
что они с матерью против его увлечения астрогеографией...
А Виктор, почти не слушая, думал о своем.
- Николай Федорович говорит, что право на подвиг нужно заслужить, -
вместо ответа сказал он.
- Что это еще за вздор? - насторожился Андрей Тимофеевич.
- И я заслужу его! - твердо сказал Виктор. - Но как заслужить? Что
нужно еще делать?
Андрей Тимофеевич и Лидия Васильевна молчали. Виктор так и не получил
совета.
Через неделю начался новый учебный год, и Виктор отправился в школу. Во
всех социалистических странах недавно было введено всеобщее высшее
образование. Учение продолжалось восемнадцать лет: поступали в школу с
семи, а кончали в двадцать пять.
С восьмого класса в школах вводилась производственная практика: два
часа в день, после занятий в классе, каждый подросток работал на заводе
или в мастерских под наблюдением опытных мастеров-педагогов. До девятого
класса включительно все дети занимались по единой, обязательной для всех
программе. Но начиная с десятого класса учащиеся разделялись на "потоки":
математический, гуманитарный, биолого-географический, технический, в
соответствии со своими наклонностями.
Виктор Строганов учился в одиннадцатом классе биолого-географического
потока, но астрогеография у них еще не преподавалась. Несмотря на
осложнившиеся отношения с Батыгиным, Виктор знал, что не отступит от
задуманного и все равно станет астрогеографом. Он не изменил своего режима
и по-прежнему много тренировался. Он пошел к врачам, и они подтвердили,
что его детская болезнь - вестибулярная недостаточность - преодолена, что
у него прекрасно развито чувство равновесия и безупречная координация
движений. Он уговорил знакомого врача проверить реакцию его организма на
возбуждающие, успокаивающие, тормозящие препараты, на внезапное сильное
волнение, и врач констатировал высокую эмоциональную устойчивость юноши.
Он продолжал приучать себя к малообъемной, но калорийной пище... Но Виктор
постоянно помнил, что всего этого мало, - помнил о словах Батыгина, а
посоветоваться ему было не с кем.
Виктор и хотел и боялся пойти к Батыгину, чтобы еще раз поговорить с
ним. Он обещал ему заслужить право на подвиг, но ведь он еще не заслужил
его...
После долгих колебаний Виктор все-таки пошел к Батыгину. Вечер был
холодный, снежный, и Виктор поверх костюма надел легкую теплую куртку из
синтетической шерсти.
Лет десять назад, когда Виктор был совсем маленький, многие еще ходили
в тяжелых и некрасивых, похожих на балахоны с отверстиями для головы
пальто и шубах. Теперь их никто не носил - все предпочитали не менее
теплые, но несравнимо более удобные куртки и жакеты из тонкой шерстяной
материи.
Войдя во двор, Виктор посмотрел на окна батыгинской квартиры - свет не
горел в них. Чтобы не замерзнуть, дожидаясь Батыгина, Виктор принялся
быстро ходить по двору. За этим упражнением и застал его Батыгин,
неожиданно вышедший из-за угла. Виктор, растерявшись, замер по стойке
смирно.
- А! Пришел-таки! - удовлетворенно сказал Батыгин.
- Мне бы книжку... - хмурясь, попросил Виктор.
- Книжку или не книжку, пойдем.
Все в квартире Батыгина свидетельствовало о полной освобожденности ее
хозяина от древней, сковывающей душу власти вещей, от тесного и затхлого
мирка приобретательства, наивной гордости собственностью... Виктору
казалось, что у квартиры как бы не существует стен, что она совершенно не
отделена от безграничного мира. Батыгин не терпел в квартире ничего
лишнего, не любил громоздких, с претензией на роскошность вещей. Легкая
пластмассовая мебель, выделанная под дерево, не загромождала комнат, и в
квартире было просторно, свежо. Спартанской простотой отличалась и комната
самого Батыгина с письменным столом, небольшим количеством книг, широкой
жесткой кроватью, прикрытой тонким одеялом... Никаких украшений - только
две фотографии висели над письменным столом.
На одной из них Батыгин, - еще молодой, в красивом рабочем комбинезоне,
- стоял с товарищами на ракетодроме. А на второй Виктор узнал уже ставший
привычным по снимкам лунный пейзаж - черные ребристые скалы, - а человека
в скафандре он узнать не смог, но решил, что это сам Батыгин.
И только растений в квартире было, пожалуй, больше, чем следовало, - и
вьющихся по окнам цветов, и пышных бамбуковых пальм, и драцен, и кактусов,
и агав...
Виктор так и не смог побороть неловкости. Он взял книгу о Марсе и стал
прощаться, но Батыгин не отпустил его.
- Поужинаем вместе, - сказал он.
Батыгин и в еде был умерен, но ужинал долго - просматривал за едой
корреспонденцию, разговаривал. По вечерам к нему обычно заходили знакомые
- давние приятели его или жены, Анастасии Григорьевны. Круг их с годами
редел, а полтора года назад умерла и жена Батыгина...
Батыгин тяжело переносил утрату. Он любил жену трудной, эгоистичной
любовью человека, считающего, что жизнь его близких должна так же
безраздельно принадлежать науке, как его собственная, - но любил, любил с
первого до последнего дня...
За ужином Виктор рассказывал о себе, о школе и все присматривался к
Батыгину, стараясь понять, как тот относится к нему теперь. Но Батыгин
держался просто, ровно, и Виктору не удалось прийти ни к какому
заключению...
...После квартиры Батыгина собственный дом показался Виктору тесным,
душным. Он впервые с неприязнью подумал, что родители зря так увлекаются
приобретением всяческих вещей - и дорогих старинных, и автоматов новейших
марок, которых еще ни у кого нет. Вещи - они всегда отгораживают человека
от остальных людей; приобретательство - оно от неверия в других, от
стремления защититься, обезопасить себя на будущее. Но разве тот мир, в
котором жил Виктор, не гарантировал всех людей от превратностей судьбы, не
гарантировал им обеспеченное будущее? И разве имеет смысл сейчас какое бы
то ни было накопление?.. Чем-то очень старым повеяло на Виктора от
квартиры, в которой он жил, - старым и чуждым...
В следующий раз Виктор осмелился зайти к Батыгину только в самом начале
весны. Они сидели в кабинете, когда неожиданно включился квартирный
микрофон и женский голос спросил из подъезда, нельзя ли видеть Николая
Федоровича.
- Поди, пригласи, - попросил Батыгин.
Виктор открыл дверь и увидел перед собой незнакомую девушку -
невысокую, худенькую; ему тотчас показалось, что он встречался с ней
раньше, что на него уже смотрели эти удивленные и в то же время задумчивые
светло-карие глаза.
Он молча посторонился, пропуская девушку в коридор, помог снять пальто.
Она медленно, словно ей это было очень трудно, подняла на Виктора глаза и
сказала:
- Спасибо.
А он поймал себя на ощущении, что есть в облике девушки что-то,
исключающее в ее присутствии резкие движения и громкие слова, что-то
обязывающее сразу подчиняться ей. Черное платье с белым воротничком,
оттенявшим смуглое лицо, очень шло девушке, и Виктор невольно окинул ее
быстрым взглядом.
- Светлана? - Батыгин не казался удивленным, и Виктор понял, что
девушка уже бывала у него. - А где же твой верный паж?
- Ждет внизу, - Светлана слегка покраснела. - Вот я принесла, - она
положила на стол свернутые в тугую трубочку листы бумаги и неодобрительно
покосилась на Виктора.
- Молодец, - похвалил Батыгин. - Я прочитаю. Но почему же все-таки не
зашел Дерюгин? Разонравилась астрогеография?
- Нет, что вы! Говорит, неудобно надоедать вам!
- Вот чудак!
Когда девушка вышла, Батыгин улыбнулся Виктору:
- Узнал?.. Это ведь та самая певунья. Помнишь?
Виктор вышел на лестницу. Светлана что-то говорила невысокому
коренастому парню с круглым скуластым лицом, густо усыпанным веснушками.
Виктор узнал его - это был гребец, которого он видел тогда на
Москве-реке... "Почему они все время вместе?" - подумал Виктор, и чувство,
похожее на ревность, заставило его нахмуриться.
- Зачем она приходила? - вернувшись, спросил Виктор у Батыгина. - Тоже
интересуется астрогеографией?
- Тоже.
- А разве женщины будут участвовать в космических экспедициях?
- Когда-нибудь будут. Но астрогеография не сводится к полетам на
планеты. Например, Светлана вполне сможет изучать марсианские ландшафты на
телевизионном экране. Для этого, правда, нужно хорошо знать земные
ландшафты, чтобы сравнивать, - и Светлана летом уезжает в экспедицию.
- Куда?
- В Туву, в Саяны. Насколько мне известно, у экспедиции большое и
интересное задание - обследовать заброшенные рудники и изучить
физико-географические условия района: дополнить наземными наблюдениями
аэрофотосъемку, наметить трассы будущих дорог к центру гор...
- Я тоже могу поехать туда!
- Наверное, экспедиция уже укомплектована... Поздно.
- Поздно? - переспросил Виктор. - Не может быть! Я все равно поеду!
2
Весна бушевала в Подмосковье. Подувший с юга полынный ветер разметал и
угнал за горизонт серые, зимние облака, и омытое первыми теплыми дождями
небо засияло ослепительной синевой. Неисчислимое количество красноватых
копий травы сразу пронзило почву и вышло на свет. Копья осторожно,
недоверчиво приподнялись над парною землей, потянулись к солнцу и
убедились, что обмана нет: весна действительно пришла. И тогда верхние
концы копий раскрылись, и в глубине свернутых трубочкой красных листочков
показались вторые листочки - нежно-зеленые. А по оврагам, на солнцепеках,
цвела мать-и-мачеха, на полянах зажглись первые желтые огоньки
одуванчиков, в лесах медуницы выбросили кисточки бутонов. Деревья и
кустарники, не мешкая, сбрасывали зимние чехлы почек, и нежные маленькие
листочки уже тянулись, как детские ладошки, к солнцу за теплом и светом.
Цветочные бутоны на яблонях, грушах, вишнях еще не раскрылись, и
осторожные дубы не распускали листья, но ничто уже не могло остановить
победного шествия весны, ничто не могло помешать молодости набраться сил,
зацвести и созреть...
Электропоезд, в котором ехал Виктор, выйдя из Москвы, круто взял на
север, прогрохотал над Волгой у Ярославля, миновал мутную Вятку, Уральский
хребет и вырвался у Тюмени на просторы Западной Сибири.
Виктор, выехавший с первой небольшой партией, сразу настроился на
романтический лад. Пусть пролетал он над этими местами год назад с
Батыгиным, пусть проплывали под вертолетом двойные колеи
электрифицированной Сибирской магистрали, бетонированные шоссе, березовые
колки, овальные, блюдцеобразные озера... Все, что он делал теперь,
представлялось ему совсем в ином свете - значительным, важным!
Подлинная романтика началась, однако, позднее, когда они выехали из
Минусинска и направились по Усинскому тракту в Кызыл. Дорога
раскручивалась, как кинолента. Сначала она шла степью, и суслики,
столбиками застывшие у норок, освистывали машину, а потом горы, маячившие
вдали, приблизились, и машина пошла вверх, упрямо подбираясь к плотной
стене леса. По бесконечному серпантину дороги, минуя бесчисленные мостики,
они поднялись высоко в горы. Виктор ехал в кузове и жадно смотрел вокруг.
Он и не думал, что это может быть так увлекательно. Вековая замшелая тайга
- чернь - подступала вплотную к дороге, и казалось, что ели и пихты
нестройными толпами бегут вниз по склону прямо на грузовик. Могучие горбы
сопок, широкие пади между ними, седловины под самым небом, холодные сизые
ущелья, рокот рек и щетина дальнего леса - все это представлялось Виктору
единой гигантской картиной, сработанной неведомыми колоссами.
Быстро промелькнули первые недели в Кызыле.
- Завтра, должно быть, наши приедут, - сказал однажды Виктору завхоз
экспедиции.
Вечером Виктор неожиданно затосковал - об отце, о матери, разлука с
которыми не казалась ему легкой, о Батыгине, так ничего и не сказавшем ему
на прощание, о Светлане. Да, и о Светлане. Он несколько раз встречал ее в
Москве и всегда вместе с Дерюгиным - тот ухаживал за Светланой и, видимо,
тоже нравился ей. Она не обращала внимания на Виктора, а его смущали,
волновали мысли об этой девушке, и он не мог заставить себя не думать о
ней... Как видно, не так уж это просто - быть настоящим исследователем,
скитаться по Земле, тосковать в чужом доме, в чужой комнате, прислушиваясь
к вою ветра за Окнами... Но как же он тогда будет скитаться в межзвездных
пространствах? Как он расстанется с Землей, если тоскует по родному
дому?.. Виктор припомнил свои прежние раздумья - ведь раньше ему всегда
казалось, что расстаться с Землей будет очень просто, что Земля
неинтересна, и удивился: чувство тоски было новым, странным.
"Вздор, - сказал он самому себе. - Расстанусь. Только бы взял
Батыгин..." А не возьмет - наступит день, и он, Виктор, сам уведет
звездолет с Земли!"
Виктор подошел к окну. Вечерело. Шквалами налетал ветер, пронося по
улицам города облака пыли и песка.
"Хорошо, что наши завтра приедут", - подумал Виктор.
И почти тотчас распахнулась дверь. На пороге появился шофер экспедиции.
- На базу, быстро! - сказал он. - Машины пришли!
Виктор выбежал следом за ним из дома и едва не задохнулся, глотнув
вместе с воздухом песку и пыли.
Они подоспели к базе, когда вторая машина, натужно урча, вышла из-за
поворота и остановилась. Из кузова выпрыгнули люди и бросились открывать
борт. Виктор подскочил к ним, чтобы помочь, и через полминуты уже бежал к
складу с тяжелым тюком на плечах. Сбросив на складе ношу, Виктор подумал,
что лучше бы остаться тут, - принимать тюки и не выходить, пока не утихнет
пылевая буря, но, упрямо склонив голову, выскочил наружу.
Машины одна за другой появлялись из свистящей палевой мглы, и все новые
и новые люди включались в работу. Мимо Виктора быстрым шариком прокатился
маленький человек с большим свертком на плече. "Травин!" - узнал Виктор и
тотчас едва не столкнулся с Дерюгиным.
Уже давно знакомое чувство радости, рожденное коллективной работой,
охватило Виктора.
Он вновь бросился к машине. Но его опередил Травин.
- Торопись, торопись! - сказал он и сразу же укатился обратно.
А потом Виктор увидел Светлану. Она стояла в кузове и подтаскивала к
краю тюки, поворачиваясь так, чтобы хоть немного защитить лицо от секущей
пыли...
Ливень начался сразу, как будто над Кызылом одним движением перевернули
огромную бадью. Через минуту пыль улеглась, а мокрые, черные от грязи
фигуры продолжали метаться между складом и машинами.
- Шабаш! - возвестил чей-то могучий бас.
Виктор протянул руку Светлане, чтобы помочь спрыгнуть, но она спрыгнула
сама, и они вместе побежали к складу.
Десятка три мокрых грязных людей собрались в тесном помещении. Зажгли
свет. Теперь, когда и трудная дорога, и пылевая буря, и дождь были позади,
уставшие люди смеялись и шутили, словно они только что вернулись с
загородного пикника. Песок и пыль еще скрипели у Виктора на зубах, но он
тоже заразился общим веселым настроением. В эти минуты все толпившиеся
вокруг люди казались ему близкими, дорогими, давно знакомыми, и ему
хотелось поделиться с кем-нибудь этим своим ощущением. Виктор разыскал в
толпе Светлану. Она спокойно стояла среди общего хаоса, держа во рту
шпильки. Ее красивые смуглые руки с круглыми локтями были закинуты за
голову, и она терпеливо и сосредоточенно укладывала волосы. Виктор долго
молча смотрел на нее, но подойти почему-то не решился...
Денни Уилкинс был молод - ему шел всего двадцать пятый год, но в отделе
Герберштейна он ценился как работник высокого класса.
Денни Уилкинса "открыл" сам Герберштейн, он нашел его лет двенадцать
назад подыхающим с голоду в Детройте. Герберштейн знал о совете
наполеоновского министра Талейрана не доверяться первому впечатлению или
побуждению, потому что обычно оно бывает самым благородным. Но для
Герберштейна - разведчика - первое впечатление или побуждение слишком
часто оказывалось единственным. Он сумел заглушить в себе все лишнее,
идущее от человечности, и никакие эмоции никогда не мешали его трезвому,
спокойному анализу.
Герберштейн впервые увидел Денни Уилкинса, когда тот пытался украсть
деньги. О причинах, толкнувших его на столь рискованный шаг, Герберштейну
не пришлось гадать: изможденное, с ввалившимися щеками лицо рассказало ему
заурядную историю. Но не самый факт заинтересовал Герберштейна - мало ли
мелких и крупных воров приходилось ему видеть! - его поразила ловкость, с
которой голодный мальчишка ориентировался в толпе, то подсознательное
чувство обстановки, которое у опытных разведчиков вырабатывается с годами,
а Денни Уилкинсу, видимо, было присуще от рождения.
Мальчишка не украл деньги. Он мог их вытащить, но не вытащил. С
рассеянным видом он отвернулся от намеченной жертвы и вдруг метнул быстрый
злой взгляд на Герберштейна, хотя тот держался в стороне и старался не
смотреть на мальчишку пристально.
После этого Герберштейн не теряя времени подошел к нему и сказал, что
есть другой способ заработать хорошие деньги.
Денни Уилкинс прошел великолепную школу, накопил опыт и превратился в
первоклассного агента.
Получив задание поступить на работу в астрогеографический институт
Джефферса и срочно проштудировать всю специальную литературу, Денни
Уилкинс не удивился - он привык выполнять приказания без раздумий, - но
понял, что близится какое-то необычное дело.
Срочный вызов к руководителю отдела его тоже не удивил. Значит, так
надо.
Герберштейн встретил Денни Уилкинса приветливо, почти ласково -
руководитель отдела по-своему любил его.
- Пришла пора действовать? - позволяя себе вольность, спросил Денни
Уилкинс, ответив на крепкое рукопожатие.
- Ты становишься проницательным, - Герберштейн сказал это мягко, но без
улыбки. - Да, пришла пора действовать. Мне захотелось поговорить с тобой -
кто знает, увидимся ли мы еще раз? Годы мои уже немолодые, посылаю тебя
надолго. Что многие не возвращаются оттуда - тебе известно не хуже, чем
мне...
- Значит - к русским?
- Разумеется. Но дело не только в этом. Если даже тебе профессионально
повезет, ты отправишься в экспедицию, из которой тоже проще простого не
вернуться.
- В космическую?
Герберштейн кивнул.
- Да. В космическую. Заочно ты теперь неплохо знаком с Батыгиным?.. Вот
с ним и полетишь. Компания должна знать о каждом его шаге. Понимаешь? О
каждом. Ты будешь присматриваться даже к мелочам. То, что сегодня мелочь -
завтра может оказаться далеко не мелочью. Наш резидент, связанный с
научными кругами, сообщает, что Батыгин, как и Джефферс, все-таки
собирается лететь на Марс, хотя полет и не включен в программу МКГ. Я
по-прежнему сомневаюсь в этом. Но в одном из последних донесений
содержится любопытный факт: в Тувинскую экспедицию, организованную
Батыгиным, берут преимущественно молодежь. Следовательно, экспедиция
превращена в школу для юнцов, в которой они должны пройти закалку. Ты
можешь спросить, для чего понадобились юнцы Батыгину?.. Не знаю. Ясно лишь
одно: Батыгин приступил к выполнению мероприятия, в котором основная
ставка делается на молодежь. Значит, это мероприятие с замедленной отдачей
- оно направлено в будущее. Тем более это интересно для Компании. Ты
должен завоевать доверие Батыгина и добиться, чтобы он включил тебя в свой
молодежный актив. Ты умен, превосходно знаешь русский язык и справишься с
заданием. Я верю в тебя. Все понятно?
- Все, - ответил Денни Уилкинс.
- Вот имена людей, на которых тебе придется обратить особое внимание:
Травин, Юрий Дерюгин, Светлана Короткова, Виктор Строганов...
Через шесть дней после приезда в Кызыл отряд Травина перебазировался в
западные районы Тувы, в Шагонар, а оттуда - на заброшенный рудник в
глубине Саянских гор. Заночевали у обогатительной фабрики, а утром,
оставив лошадей внизу, поднялись к рудничному поселку. Там никто не жил, и
тайга медленно, но верно отвоевывала когда-то отнятую у нее территорию.
- Надо найти подходящее помещение, - сказал Травин Виктору и Дерюгину.
- Здесь будет база.
Они осмотрели несколько домов с пустыми оконными глазницами и
просвечивающими крышами и наконец выбрали один из них: он казался прочным
и окна его были заколочены досками. Дверь подалась не сразу, пришлось
срыть перед ней землю. Миновав маленькие сенцы, Виктор и Дерюгин вошли в
комнату. На них дохнуло пыльным спертым воздухом.
- Осторожно, ничего не видно, - предупредил Дерюгин.
Тончайшие золотые пластинки солнечных лучей, вставленные в узкие щели
между досками, делили полумрак на кубические фигуры и освещали несколько
топчанов и железную печку.
- Да будет свет, - сказал Дерюгин и, подойдя к окну, обухом топора
вышиб доски.
И тогда все увидели, что посреди комнаты, между неплотно сбитыми
досками пола торчит тонкий, но высокий бледный росток с едва наметившимися
листочками. Ни ветер, ни солнце не касались его зеленовато-водянистого
стебля, и, защищенный от непогоды и зноя, он тянулся вверх, к низкому
потолку. Никто не мог определить, что это за растение. Но все, не
сговариваясь, обходили росток, стараясь не задеть его. Однако когда
открыли окна и двери и горячий ромб солнечного света наполз на растеньице,
оно само сникло, опустилось на доски, словно сразу застуженное сквозняком
и обожженное солнцем. И тогда Светлана, взявшаяся наводить порядок, вымела
растеньице вместе с мусором.
За пределами дома командовал Травин. Под его руководством Дерюгин и
Виктор подыскивали и подгоняли к окнам рамы, вставляли стекла, латали
крышу. К середине дня, к тому времени, когда подошел караван с грузом,
Светлана обмела паутину по углам, вымыла пол и топчаны, и комната
приобрела жилой вид.
Вечером на поляне горел огромный костер. Жарко пылали сухие трескучие
стволы кедров, бесшумно скрещивались над ними раскаленные клинки пламени,
и темень, потеснившаяся во все стороны, уплотнилась настолько, что
перестала быть прозрачной и отбрасывала обратно желтоватый свет костра...
Все лежали тихо и смотрели на огонь так пристально, словно хотели
прочитать переменчивые огненные письмена, уловить их смысл...
Утром весь отряд отправился осматривать старые выработки: когда-то на
сопке добывали жильное золото. На местонахождение выработок указывали
отвалы коричневато-серого грунта и надземные постройки из прогнивших
досок, козырьком прикрывавшие вход от возможных обвалов. Штольни врезались
в глубь сопки довольно далеко, и некоторые из них имели боковые
ответвления - штреки. Травин долго лазал с карманным фонарем вдоль
льдистых искрящихся стен и в конце концов заключил:
- Жила, конечно, не выработана. Попробуем покопаться. Быть может,
получится что-нибудь интересное. А полезно будет наверняка!
Потом все поднялись на сопку. На склоне ее Травин вбил кол и от кола
прочертил поперечную линию.
- Запомни это место, - сказал Травин одному из юношей, Линькову. -
Здесь будем рыть магистральную канаву, чтобы выяснить, не залегает ли жила
у поверхности. Потребуется твое участие.
- Какое участие? - настороженно спросил Линьков. - Я не канаву копать
сюда ехал...
Левая бровь Травина медленно поползла вверх. Виктор успел подметить,
что это плохой признак.
- Хорошо. Вместо Линькова останется Строганов. Есть возражения?
- Нет возражений, - ответил Виктор.
Травин еще в Шагонаре созвонился с директором совхоза, расположенного в
предгорьях, рассказал ему о воспитательных задачах экспедиции и попросил
помощи - нужны были люди, умеющие выполнять разную, подчас тяжелую работу.
Добровольцы нашлись сразу же: один из ветеринаров совхоза тувинец Таклама
и молодой селекционер Паир намеревались провести отпуск в родном селении,
неподалеку от рудника. Они и вызвались.
Около двенадцати часов Таклама и Паир приехали на лошадях на рудник и
представились Травину. Втроем они ушли в комнату и через некоторое время
вышли оттуда веселые и довольные, словно обсуждали нечто очень забавное.
- Где он? - спросил у Травина Паир.
Травин молча кивнул на Виктора. Тувинцы засмеялись, а Травин во
всеуслышание объявил, что нанял двух рабочих рыть магистральную канаву.
- Через час мы уходим с рудника, - сказал он растерявшемуся Виктору. -
Будешь хозяйничать тут. Завтра рабочие начнут копать канаву, и ты помогай
им, работай первую половину дня. Кроме того, ты обязан следить, чтобы
канава была заданной глубины и ширины, а если рабочим потребуются продукты
- до города все-таки далеко, - выдашь им. Так что ты у меня и за прораба,
и за землекопа, и за кладовщика остаешься.
- Один остаюсь? - переспросил Виктор.
- Ну что значит один? - слегка шевельнув левой бровью, удивился Травин.
- С рабочими. Правда, они живут километрах в трех отсюда, но скучать тебе
не придется...
Грустно смотреть, как готовится сняться со стоянки караван, и
сознавать, что ты не уйдешь вместе с ним. Еще грустнее следить за уходящим
караваном, когда всадники один за другим скрываются в тайге, и вот уже
последний из них исчез за сомкнувшимся строем деревьев. Некоторое время
еще слышатся голоса людей, позвякивание уздечек и стремян, всхрапывание
лошадей, но потом и эти звуки затихают, и ничто уже не напоминает об
ушедших.
Виктор прошел через оба эти испытания. Правда, на прощание Травин
крепко пожал ему руку и пожелал успеха. И Светлана улыбнулась понимающей
улыбкой; уже тронув коня, она оглянулась, помахала рукой.
Виктор все-таки предпочел бы уйти вместе с караваном. И почему вместо
Линькова оставили его, а не Дерюгина? Почему он должен выполнять самые
неприятные задания, не имеющие никакого отношения к его цели в жизни, к
космическим путешествиям?.. А почему самые неприятные задания по
экспедиции должен выполнять вместо него кто-нибудь другой? - впервые в
жизни спросил себя Виктор, и вопрос озадачил его. В самом деле, кто-то в
экспедиции должен взять это на себя.
Остаток дня Виктор пролежал, греясь на солнце и думая о Светлане, о
Батыгине. Почему Светлана оглянулась? Он готов был побежать за ней, он и
сейчас мог бы броситься следом и догнал бы их, если бы... Нет, он не
побежит, он останется и переживет разлуку. А Батыгин, наверное, в душе
похвалил бы его...
Солнце скрылось за вершинами сопок, и наступили долгие горные сумерки.
Тьма сгущалась медленно и сначала, оседая, скапливалась на дне ущелий и,
лишь заполнив их, переливалась через края, подобно черному туману,
наползая на склоны сопок, вершины которых еще продолжали сиять в
красноватых лучах заката.
С заходом солнца поднялся ветер. Первые полчаса он дул порывами,
оттягивая и отпуская, как струны, вершины деревьев, и лес отвечал ему
глухими невнятными звуками. Затем ветер усилился, звуки слились, и могучая
однотонная симфония гудящего леса заполнила горы. К ровному гулу
постепенно стали примешиваться скрип раскачавшихся стволов и пронзительный
свист ветра над скалами. Где-то загрохотал полуоторванный лист кровельного
железа, захлопали и заскрипели на проржавленных петлях ставни, и весь
рудничный поселок заговорил странными, тревожными голосами.
Виктор сидел у догорающего костра; синеватые прозрачные язычки пламени
слабо трепетали над грудой раскаленных углей, которые уже начинали
подергиваться темной металлической окалиной, и костер вот-вот мог
погаснуть.
Виктор долго прислушивался к первобытной, тысячелетия назад сложенной
музыке, прислушивался с опаской и тревогой. Было пусто, одиноко. Так пусто
и одиноко могло быть на Земле только до появления человека, но скорее это
напоминало иную, не знавшую разумной жизни планету... Вот так где-нибудь
на Марсе одиноко сидеть у костра... Озноб прошел по спине Виктора.
Огромный гудящий мир окружал его, горожанина, впервые попавшего в тайгу, и
Виктор, всегда казавшийся себе сильным, бесстрашным, поразился своей
незащищенности, своей беспомощности. Все, что он знал и умел, не могло
защитить его. Виктор еще не понимал, что нужно уметь и знать, чтобы
спокойно смотреть в ночь, но безотчетный страх заставил его вспомнить о
Травине, о Дерюгине, рядом с которыми он так хорошо провел прошлую ночь...
Костер догорел, и Виктор поспешил скрыться в комнате. Там, под защитой
ветхих стен, было спокойнее: пусть непрочная, но все-таки глухая
перегородка отделяла его теперь от внешнего мира. А если хорошенько
запереть двери и окна...
Но тут Виктор обнаружил, что не прибиты крючки к окнам и не приделаны
засовы к двери...
Виктор заспешил. Он приспособил к окнам вместо шпингалетов палочки и
приступил к баррикадированию двери. Придвинув к ней вплотную топчан, он
притянул к нему дверную ручку аркомчой - неразрываемой волосяной веревкой
- и толкнул дверь. Она не подалась.
"Вот так, - удовлетворенно подумал Виктор, начиная успокаиваться. -
Теперь совсем другое дело". Почему-то ему припомнилась Москва и захотелось
поговорить с отцом. Он даже взял радиотелефон и поднял антенну. Ему
оставалось набрать номер, и тогда сюда, в таежную глушь, донесся бы голос
отца или матери... Последний раз он разговаривал с ними из Шагонара...
Виктор повернул диск, но потом опустил антенну. Нет, лучше он позвонит
завтра утром, когда над горами вновь взойдет солнце...
Виктор еще раз проверил прочность запоров, осмотрел комнату и,
окончательно успокоившись, лег на топчан. Ему хотелось спать, и он, сладко
зевнув, повернулся на бок. В тот самый момент, когда веки его смежились, в
затухающем мозгу ярко вспыхнула мысль: "А ведь я струсил". Виктор открыл
глаза и недоуменно уставился в стенку. "Неужели струсил?.. Струсил,
струсил..."
Медленно, очень медленно Виктор поднялся, подошел к двери и отвязал
аркомчу. Так же медленно он пересек комнату, обошел все окна и вытащил
самодельные шпингалеты. Потом он поставил на прежнее место топчан и снова
лег. Москва, большой каменный дом - все это вдруг до смешного уменьшилось
в размерах и отодвинулось на недосягаемое расстояние. Реальностью был
низкий потолок над головой, тайга, гудящая за окнами, и он, Виктор,
победивший самого себя.
Денни Уилкинс, прежде чем отправиться на выполнение задания, проходил
специальную практику на островах, расположенных посреди Тихого океана. За
свою недолгую жизнь Денни Уилкинс немало поездил. Однажды ему пришлось
побывать на севере Норвегии, у Киркенеса, и он навсегда запомнил суровый
облик края - исхлестанные нордовыми ветрами скалы, припавшие к земле
крохотные кустики полярных березок и ив, белые резные веточки лишайников и
бурые подушки моха; тундра - так назывались эти места.
А теперь судьба занесла Денни Уилкинса в совсем иной мир, в тропики.
Небольшая группа коралловых островов, на одном из которых он жил, была
затеряна среди необозримых водных пространств. Почти непрерывная полоса
рифов окружала острова. Там, за внешней стороной, бушевал океан - длинные
высокие волны с грохотом расшибались о рифы, забрасывая в голубое небо
радужные веера брызг. А за рифами было спокойно, и вода лишь слегка
вздрагивала и рябилась, когда на рифы обрушивались особенно большие волны.
В тихой лагуне, замкнутой в подкове острова, вода почти всегда оставалась
зеркально ровной, и пальмы, склонившиеся над лагуной, отражались в воде с
идеальной четкостью.
В свободные часы Денни Уилкинс валялся на мелком прибрежном песке,
смешанном с обломками кораллов. Он смотрел в небо - синее, плотное; с утра
оно было чистым, но к середине дня откуда-то из-за островов, - казалось,
прямо из океана, - всплывали белые облачка и застывали в зените. Высоко
над пляжем раскачивались зеленые кроны пальм; они клонились всегда в одну
сторону, на запад, - пассат дул с востока.
Денни Уилкинс занимался по уплотненной программе - Герберштейн торопил
руководителей школы. В десять часов утра Денни Уилкинс надевал на лицо
круглую стеклянную маску, укреплял за спиной дыхательный аппарат, а на
ногах - ласты и вместе с инструктором опускался под воду. Там, под водой,
все краски менялись. Когда Денни Уилкинс бродил по рифам, он всегда
любовался их красками - нежно-розовыми, красноватыми, желтыми и даже
зеленоватыми. Но под водою, в призрачном зеленовато-голубом освещении,
рифы казались серыми и серыми тенями мелькали между ними рыбы... Денни
Уилкинс включал сильный электрический фонарь, и тогда подводный мир вновь
оживал, искрился, пестрел красками, серые рыбки оказывались удивительно
красивыми, разноцветными, как тропические бабочки...
Обычно Денни Уилкинс плавал на глубине тридцати-сорока метров - на этой
глубине можно оставаться долго, не боясь кессонной болезни. Однажды,
погрузившись под воду, Денни Уилкинс и инструктор наткнулись на затонувшее
судно. Оно было почти занесено обломками кораллов, песком, илом, но
водолазы сумели определить, что это транспортное судно. Они увидели, что
часть его задранной кверху кормы разворочена взрывом.
- Война, - сказал инструктор, когда они всплыли.
Денни Уилкинс и сам понимал, что это транспортное судно - жертва войны,
бушевавшей на планете несколько десятилетий тому назад, когда его, Денни
Уилкинса, еще не было на свете.
Война... Денни Уилкинс задумался. Слово это почти не встречалось теперь
на страницах газет и журналов, о ней редко говорили политические и
государственные деятели... Но он, Денни Уилкинс, был выделен из числа
огромного большинства людей, - покорный чужой воле, вел тайную войну
против совершенно безразличных ему людей. Денни Уилкинс сознавал это и
сознавал, что может погибнуть, - нелепо, в то время когда никому не
угрожает насильственная смерть... Но скорее погибнут те, кто преградит ему
дорогу. Денни Уилкинс верил, что сумеет выйти невредимым из любой
переделки.
Последнее, чему учился Денни Уилкинс, была езда на подводном скутере -
на маленькой торпеде, в корпусе которой вместо взрывчатки находился
электромотор и аккумуляторы. Искусство это давалось ему без особого труда,
и Денни Уилкинс понимал, что вскоре ему предстоит покинуть маленький
остров и отправиться на выполнение задания. Он думал о будущем с тупым
равнодушием человека, отдавшего свою судьбу в чужие руки и привыкшего
беспрекословно подчиняться. Но однажды ночью, когда он всплыл на скутере
на поверхность, внезапное чувство тоски охватило Денни Уилкинса. Мотор
работал легко и тихо, скутер набирал скорость, и Денни Уилкинс, взявшись
за рукоятки, вытянулся. Теплая вода приятно обтекала плечи, грудь. Он
поднял маску и посмотрел вперед, в густую черноту. Видимость была
ограничена до предела, и Денни Уилкинсу показалось, что он так и будет
плыть и плыть в ночь, и ночь эта никогда не кончится. Он вдруг
почувствовал себя одиноким: черное звездное небо, черная вода и он посреди
моря. И эти звезды! На одну из них ему, кажется, предстоит лететь. Черт!
Он вовсе не мечтает об этом. Тоже - удовольствие! И на Земле людям
несладко приходится, а тут еще на звезды лети!..
Вода слабо фосфоресцировала: казалось, что волны, ударяясь о скутер,
высекают из него зеленоватые искры; искры проносились мимо и медленно
тонули в черной воде.
Когда на востоке появилась пепельная полоска рассвета, Денни Уилкинс
поплыл к острову. На берегу его встретил инструктор и передал приказ
сегодня же вылететь к Герберштейну.
Прощаясь, Денни Уилкинс еще раз прошелся по небольшому коралловому
островку, полюбовался прибоем, океанской лазурью, рифами. Потом его
посадили в реактивный самолет. Последнее, что он увидел - были кроны
пальм, которые, подобно зеленым бабочкам, метнулись в стороны, когда
заработали моторы...
Через несколько часов Денни Уилкинс вошел в кабинет руководителя
разведки. На этот раз они прощались надолго. Герберштейн подвел Денни
Уилкинса к карте Сибири, нашел Саяны, а в Саянах краевой Куртушибинский
хребет, круто обрывающийся к Тувинской котловине.
- Здесь, - палец Герберштейна уперся в карту. - Скоро сюда прилетит
Батыгин... Утром решим, что с тобою делать. Надеюсь, риск будет не больше,
чем обычно, и дня через три ты будешь гулять по Москве. Документы
оформлены на имя Анатолия Ильича Крестовина. Можешь не бояться никакой
проверки - они безукоризненны и не подведут.
Герберштейн подошел к сейфу, открыл его и достал маленький
металлический предмет, похожий на зажигалку.
- Возьмешь с собой, - сказал Герберштейн. - Разумеется,
террористические акты совершенно не входят в твои планы, но случиться
может всякое. Это пистолет. Чудо нашей техники и секрет Компании. Он
поражает не пулей, а пучком жестких невидимых лучей. Результат -
мгновенный паралич центральной нервной системы и - смерть. Тщательная
экспертиза показала, что паралич этот неотличим от естественного, лучи не
оставляют следов. Но противника лучше переоценить, чем недооценить.
Поэтому ни один агент, кроме тебя, не получит лучевого пистолета. Понятно?
Три-четыре таких паралича, и контрразведка насторожится. А первый случай
может пройти незамеченным...
...Тщательно разработанная операция увенчалась успехом, и на третий
день Денни Уилкинс бродил по улицам Москвы, давно знакомым ему по планам и
фотографиям...
Виктор проснулся, когда ослепительный солнечный зайчик соскользнул со
стенки ему на лицо. Виктор зажмурился, затем, загородившись от солнца
рукой, открыл глаза.
Напротив него, у стола, сидели рабочие и разговаривали вполголоса. От
неожиданности Виктор так и подскочил. Наверное, он выглядел забавно,
потому что рабочие, перестав разговаривать, засмеялись. Они смеялись так
заразительно и так добродушно, что Виктор тоже улыбнулся.
"А я баррикаду строил!" - только и подумал он.
Виктор сразу повел рабочих туда, где Травин заложил магистральную
канаву.
- Ча, - увидев вогнанный в землю кол, сказал Таклама, - пожилой с
коричневым морщинистым лицом человек.
Рабочие взяли себе по двухметровому участку, и Виктор тоже взял
двухметровый - крайний.
Сначала кайло легко входило в землю, пробивая дерновый покров из
пересохшего моха и густо переплетенных корней, и Виктор подумал, что это,
пожалуй, не так уж трудно - рыть магистральную канаву. Но под слоем дерна
начался скальный грунт. К счастью, камни были раздроблены и смешаны с
мелкоземом. Но все равно кайло теперь глухо позвякивало, натыкаясь на них,
и работа пошла значительно медленнее. У Виктора очень скоро появилось
желание отдохнуть, но тувинцы продолжали методично взмахивать кайлами, в
их движениях не чувствовалось усталости. Несмотря на кажущуюся
медлительность, они успели сделать больше Виктора, и это задело его. Он
сбросил с себя рубашку, оставшись в одной майке, и удвоил темп.
Солнце припекало довольно сильно, и вскоре майка прочно прилипла к
взмокшей спине.
Виктор работал, не распрямляясь, не поднимая головы, лишь время от
времени убирая волосы со лба и вытирая горячие струйки пота, стекавшие по
щекам. Он не глядел по сторонам, но спиной чувствовал, когда легкие
облачка прикрывали солнце и серые тени их бесшумно проносились над ним;
свежие краски июньской тайги мгновенно тускнели, но потом вновь ярко
вспыхивали, когда серая тень проскальзывала дальше, таяла где-то за
сопками, а спину снова начинали припекать прямые жаркие лучи солнца.
Иногда вместе с тенью налетал ледяной ветерок, и озноб, как рябь по воде,
пробегал от поясницы к плечам. Невысокие кедры с сизовато-серой корой
начинали тихонько раскачиваться над Виктором, и ему казалось, что это они
нагоняют ветер, обмахивая спину гигантским опахалом.
- Ча, - сказал Таклама и бросил кайло. Виктор распрямившись, сделал два
шага в сторону и повалился на сухой шуршащий мох. Пахло пылью, солнцем и
еще пахло потом. Виктор повернулся на спину и; раскинув руки, закрыл
глаза. Тончайшая сланцевая пыль, мелкие чешуйки хвои и крошки от
стебельков моха набились ему за ворот, скопились у пояса, и раздраженная
кожа непривычно зудела. Губы были солеными, как после купания в море, и
это сравнение заставило Виктора улыбнуться. Он и лежал, будто на пляже, -
разбросав руки и подставив грудь солнцу, и шум тайги напоминал шум
далекого, скрытого за сопками моря; но как не похож был сегодняшний день
на множество других, уже прожитых им дней! Сейчас, вот сию минуту, когда
радужные солнечные блики перед глазами померкли и мир сузился и потемнел,
а горячие щеки ощутили влажную прохладу тени, - сейчас прежняя жизнь
казалась ему не очень-то привлекательной. Спорт спортом, но это здорово -
вот так работать, вот так лежать, отдыхая и прислушиваясь к беседе
тувинцев; это здорово - чувствовать силу собственных рук и сознавать, что
мускулы твои крепки и ты-способен не отстать в работе от взрослых мужчин,
опытных землекопов. Правда, на ладонях уже появились красные пятна и
отчетливо обозначились места будущих мозолей, но Виктор знал, что все
равно выдержит до обеда.
Резво вскочив на ноги, он первым взялся за кайло.
Но за час до обеда он понял, что выдохся. Пальцы его утратили
способность сгибаться, и ему с трудом удавалось удерживать в руках
непомерно тяжелое кайло. А спина - Виктор не знал, что хуже: стоять
согнувшись или выпрямившись, - она тяжко ныла и в том и в другом
положении, и Виктор, как о высшем благе, мечтал лечь на спину, прижаться к
теплому мху и закрыть глаза.
К полудню стало жарче; маленькие круглые облачка все чаще закрывали
солнце, но Виктор теперь не реагировал ни на смену температуры, ни на игру
красок. Весь мир сузился для него до размеров выкопанной ямы, и все краски
слились в одну - желтовато-бурую краску грунта.
А тувинцы продолжали работать как ни в чем не бывало, и даже старик
Таклама мог сейчас дать ему сто очков вперед. И Виктор неожиданно
обозлился на что-то в своей прежней жизни - он не сумел бы сказать на что
именно, - на что-то, приведшее его сейчас к поражению.
"Ничего, - стискивая зубы, твердил Виктор, - ничего!" Он испытал уже
однажды гордое сознание собственной силы и однажды поборол в себе
противное чувство беззащитности, и забыть это невозможно. Где-то в глубине
его души просыпались новые, ему самому неведомые силы, и начиналась
подсознательная, скрытая борьба за утверждение своего "я", за утверждение
своей действительной значимости в огромном...
