Олег Дивов. Выбраковка
страница №7
...твоюподноготную. И вдвойне тяжело, если это человек с правом на убийство.
— Он читает. Он прекрасно читает.
— Замечательно. Но он совершенно один. Никто, кроме государства, не
вправе изолировать человека, особенно ребенка.
— Он не один! — воскликнула женщина. — Вы ничего не понимаете!
— Да, он с вами. Но вы, как педагог, не можете не знать, как важно для
ребенка социализироваться. В кого вы хотите его превратить? В Маугли?
Женщина принялась истерично ломать себе пальцы, но с места не
сдвинулась. У нее была очень сухая безгрудая фигура, и простенькое домашнее
платье висело на ней, как на вешалке.
— Послушайте, Вера Петровна. Давайте для начала сделаем так. Я загляну
буквально одним глазом, — Гусев ткнул пальцем через плечо, — а потом мы
продолжим разговор. Уверен, вместе мы что-нибудь придумаем.
"Чем черт не шутит, — подумал он. — Вдруг тут какая-нибудь дикость, и
парень еще не до смерти изуродован мамочкой. Что я понимаю в нервных
заболеваниях? Да ничего. Я моментально вижу — псих человек или нет,
нахватался опыта. Но насколько псих — это для меня темный лес. Вдруг у нее
парень от рождения нормальный, а она просто по каким-то безумным
соображениям решила спасти его от общества, в котором больше нет
преступности и у каждого есть работа?"
— Нет! Я не позволю! — В голосе женщины не было уверенности, она
произнесла это на голом импульсе, только чтобы обозначить позицию.
Гусев очень медленно достал игольник и положил его рядом с собой на
диван. "Беретта" висела у него глубоко за пазухой, женщина не могла заметить
пистолет. Гусев ничего такого не опасался, просто расстаться с обеими
пушками сразу он не согласился бы даже за миллион "новыми", по курсу один
рубль на один "юрик".
Да и за сто миллионов не смог бы, наверное.
— Видите, — сказал он. — Вот мое оружие. А я — встал и пошел. На
секунду.
Женщина дернулась было, но тут негромко кашлянуло железобетонное
изваяние Валюшка. И женщина сдалась. А Гусев крадучись прошел к детской,
приоткрыл дверь и заглянул. Только на секунду.
Мальчику, наверное, достался красивый отец. Да и у самой училки, если
присмотреться, черты лица были очень правильные. Чересчур, до совершенной
некрасивости. Это мог бы получиться очень славный мальчик. Сейчас, резко
повернувшись к Гусеву, он уронил слюну с уголка рта, что-то пробормотал и
уставился на выбраковщика скошенными к переносице глазами. Сидя на ковре
среди разбросанных игрушек — очень качественных игрушек, вот почему так
бедно в квартире, — мальчик не шевелился, но Гусев и без того знал, какие у
него движения. Резкие, ломаные, с плохой координацией. Гусев уже видел таких
детей. В прошлый раз был такой же пацан, только поменьше.
Но того мальчика родители не прятали от мира. Наоборот, они тянули его
изо всех сил, как проклятые. Всячески пытались врастить в общество и само
общество приучить к тому, что мальчишка в порядке. Им это почти удалось.
Почти. Даже медкомиссия необычно долго тянула с решением — жалко было
парня, настолько он перешагнул данные от природы возможности. Им откровенно
восхищались. И будь он просто жертвой родовой травмы — оставили бы все как
есть. Но дело оказалось в наследственной мутации. За мальчиком приехали
врачи АСБ, забирать в интернат. Отец мгновенно обезумел, вытащил из-за шкафа
двустволку и подписал этим приговор всей семье.
— Играй, малыш, — негромко сказал Гусев и прикрыл дверь.
"А что бы сделал ты, Гусев, на ее месте? Я? В первую очередь я бы
выбрался из города. Очень много лет назад, когда ребенок был еще совсем
маленький и не вызывал пристального внимания. Я бы забрался в деревню, в
самую несусветную глушь, туда, где милиционера не видят годами, а о
выбраковщиках знают только понаслышке. И там... Возможно, там у мальчишки
появился бы шанс. К нему быстро бы привыкли, считали бы за своего, он вырос
бы в какого-нибудь подпаска и спокойно прожил жизнь. Нормальным деревенским
дурачком прожил бы. Счастливым, наверное. Да, счастливым....
Но это — если бы я. Если бы у меня. Интересно, почему она так не
сделала? Наверное, я прав, и наша сегодняшняя клиентка просто завела себе
игрушку. Такую надрывную, трагическую, садомазохистскую игрушку. Ей-богу,
лучше бы она купила домашнее животное и мучила его. Морскую свинку
какую-нибудь.
Интересно, а ты бы отдал своего ребенка в брак, Гусев? Ты, который
знает правила игры изнутри? М-м... Новорожденного — да, конечно. А вот если
аномалия открылась бы позже, годами позже? Так я же говорю — в деревню. И
фиг бы его там нашли. Ладно, Гусев, расслабься. Перед тобой всегда стоял
другой выбор. И ты тоже честно его делал. Вот именно — честно. По
справедливости. И в чем она заключается на данный момент, ты отлично знаешь.
Справедливость ходит в белом халате. Вот и зови ее сюда".
Женщина все так же стояла посреди комнаты, выкручивая себе пальцы.
Гусев уселся на прежнее место, с облегчением водворил в кобуру игольник и
достал трансивер.
— Простите, Вера Петровна, этот случай вне моей компетенции.
Разбираться должен специалист. С вашего позволения, я его вызову. Алло! Это
Гусев. Мед-эксперта прошу ко мне.
— Вы его убьете... — прошептала женщина. — Вы же его убьете...
— Зачем? — удивился Гусев как можно более искренне.
— Я знаю, убьете. Не надо лгать! Вы их всех убиваете! Подонки!
— Он поедет в закрытую школу...
— Мерзавцы! Фашисты!
— У него будут наконец-то друзья. Вы сможете его навещать...
— Грязная сволочь! Педераст вонючий! — Женщина наконец-то справилась
со своими руками, теперь она держала их согнутыми в локтях, и пальцы ее
целились Гусеву в лицо. А ноги согнулись в коленях для прыжка. — Убийца!
Сраный поганый ублюдок!!!
— Да вы же сами его чуть не угробили!!! — от души проорал Гусев.
— А теперь он будет жить! Будет, черт возьми!
Валюшок успел выстрелить. Женщина упала головой на колени Гусеву, и тот
брезгливо спихнул ее на пол.
— В глаз целилась, — пробормотал он. — Вечно они целятся мне когтями
в глаз.
Валюшок смотрел на женщину, а сам вжимался спиной в косяк. Никогда его
раньше не окатывала с головой такая бешеная волна чужой ненависти. Женщина
кричала вроде бы только на Гусева, она и прыгнула именно на него, но Валюшку
тоже хватило.
Гусев зябко поежился. Нужно было вызывать поддержку, но сил не хватало
поднять руку и снова нажать тангенту. Он чувствовал себя вымотанным до
предела.
— Что с ребенком? — тихонько спросил Валюшок.
— Поживет еще, — ответил Гусев. — Надеюсь. Пусть хоть немного
поживет... В принципе мы ведь ему задолжали. Либо десять лет жизни, либо
никаких мучений. А сейчас его усыпить — это будет совсем уже несправедливо.
С училки-то взятки гладки, она же не в себе. Но ее страх перед
выбраковкой... Косвенно перекладывает вину на нас. Как вы думаете, господин
суперагент? Кстати, ты молодец. Спасибо.
Валюшок неопределенно шевельнул бровью, достал сигареты и прикурил
сразу две. Видно было, что Гусев нуждается в помощи. Никогда еще Валюшок не
видел его таким подавленным.
Как ни странно, сам он никаких особенных угрызений совести не
чувствовал.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Период плена — ключ к разгадке всей последующей жизни нашего героя
Какие чувства переполняли его сердце, когда он смотрел на предсмертные муки
людей, — жалость, ужас, гнев7 Или, может быть, страстное желание применить
что-нибудь подобное к тем, кто держит его в плену7 Во всяком случае, Влад
должен был скрывать свои чувства, и он в совершенстве овладел этим
искусством Ведь точно так же его отец в далекой Валахии, стиснув зубы,
слушал надменные речи турецких послов, сдерживая руку, рвущуюся к рукояти
меча.
Валюшок как раз завтракал (или, скорее, обедал), когда Гусев ему
позвонил.
— Проснулся? — спросил он. — Прекрасно. Слушай, Леха, ты бывал
когда-нибудь в штаб-квартире подпольной организации?
— Не-а, — ответил Валюшок с набитым ртом. — А это интересно?
— Ну, как тебе сказать... Террористов-бомбистов не обещаю. Но в целом
будет поучительно. Чисто дружеский визит — посидим, чайку попьем.
Наберешься свежих впечатлений.
— А мне это надо? — спросил Валюшок на полном серьезе. Мол, сам
решай, ведущий, тебе виднее.
— Думаю, что да. Ты на этих людей по собственной инициативе не
выйдешь. Не догадаешься просто, что такие бывают. Да и они с тобой не станут
по доброй воле общаться.
— А с тобой?
— А я им интересен. Как наглядное пособие, каким не надо быть. Так
что, заехать за тобой? Минут через сорок.
— Заезжай, — согласился Валюшок. — Поможешь шкаф передвинуть.
— Черт возьми, семейный человек... — пробормотал Гусев. — Шкафы,
диваны, вакуумные окна. Есть куда деньги тратить. Аж завидно. Ладно, жди.
Валюшок хотел было объяснить, как к нему ловчее подъехать, но Гусев уже
отключился. Он появился, как и обещал, через сорок минут. Придирчиво
осмотрел квартиру, чуть ее не обнюхал и вынес свой вердикт:
— Стильно.
— Слушай, Пэ, — сказал Валюшок. — Я все хотел у тебя спросить. Если
это не слишком личное, конечно... Ты вообще женат-то был когда-нибудь?
— Был, разумеется. Когда-нибудь. Давно.
— А сейчас э-э...
— А сейчас меня девочки не любят, — усмехнулся Гусев. — Старею,
наверное.
— Тебя-то? — не поверил Валюшок. — Не любят?
— Не любят, но на все согласны, — объяснил Гусев. — А я вот не на
все согласен. Расслабься, Леха. Потом как-нибудь расскажу. Ну, где обещанный
шкаф?
Они поехали в центр города, и чем глубже в него забирались, тем
удивленнее становилось лицо Валюшка. То ли Гусев насчет подпольной
организации пошутил, то ли она была не особенно подпольная, то ли, наоборот,
чересчур хорошо окопалась. В представлении Валюшка подпольщики должны были
прятаться по хазам и малинам где-нибудь в пролетарских районах и вести там
безуспешную революционную агитацию. Потом до него дошло, что пролетариев на
самом деле агитировать нет смысла, могут по шее надавать, а то и отвести в
выбраковку. Но все равно представить, что в вылизанном до блеска центре
кто-то может вести нелегальную деятельность, было с непривычки сложно.
"А собственно, с чего я взял, что они делают нечто противозаконное?
Впрочем, сейчас нам все покажут. Гусев очень любит мне что-то необычное
показывать и следить за моей реакцией — понял или нет. Педагог
доморощенный. Хотя нужно отдать ему должное, он умеет быть честным. Как
пообещал доставать нотациями — так и доставал. И каждая нотация оказалась к
месту".
Валюшок закурил. Гусев бросил короткий взгляд на пачку в его руках и
понимающе хмыкнул. Белая наклейка со словами "ТАБАК УБИВАЕТ" была
основательно поцарапана — наверное, Валюшок пытался ее отодрать ногтями, но
потерпел сокрушительное поражение. Наклейку лепил по специальному заказу сам
импортный производитель и клея не жалел.
— Давит на мозги? — спросил Гусев.
— Что? А-а... Да, неприятно.
— Блестящая идея, — сказал Гусев серьезно. — И очень старая. Лет
двадцать назад появилась.
— Твоя, что ли? — прищурился Валюшок.
— Нет. Одного способного парнишки. ~ Душить надо таких способных.
Сегодня табак... А завтра что, на водке напишут "Алкоголь тебя угробит"?!
— На водке — нет, — помотал головой Гусев. — Все-таки это русский
народный транквилизатор. И потом, на водочной монополии у нас половина
бюджета держится...
Штаб-квартира подпольщиков разместилась в двух шагах от офиса
Центрального, в арбатских переулках. Валюшок уже отлично знал вверенную
отделению местность и на всякий случай запомнил дом и подъезд. Мало ли что.
— Значит, ничему не удивляться, — сказал Гусев. — Вежливость и еще
раз вежливость. Мы в гости пришли.
Подполье своему формальному определению не соответствовало, вольготно
разместившись на пятом этаже. Пустили выбраковщиков без всяких кодов и
паролей. Хмурый парнишка в засаленном свитере открыл дверь, тут же
повернулся к гостям спиной и исчез в глубине квартиры.
— Майя Захаровна! — позвал Гусев. — Ау, где вы?
— Сюда! — позвали с кухни. — Сюда заходите. Валюшок огляделся и
сразу понял, что его так удивило с первого мгновения — в квартире не было
межкомнатных дверей. Сняли, наверное, для экономии места. В самих комнатах
оказалось великое множество компьютеров, и за каждым кто-то сидел, треща
клавишами. А кое-кто при этом еще и говорил, так что шума хватало. Стены
едва-едва просматривались под наслоениями разноцветных плакатов, а сами
плакаты были варварски залеплены исписанными от руки бумажками. "То ли
редакция, то ли информационное агентство, — догадался Валюшок. — Все шутит
со мной Гусев".
На кухне разливала по кружкам свежезаваренныи кофе усталая крашеная
блондинка лет пятидесяти с одутловатым лицом и сигаретой в зубах.
— Я так и знала, — сказала она. — Куда это ты запропастился, Пэ?
— Да все политических расстреливаем. — Гусев без приглашения уселся
за стол и махнул Валюшку — присоединяйся.
— Садитесь, молодой человек. — Хозяйка, не отрываясь от своего
занятия, ногой подвинула Валюшку стул. — Значит, ты уже не в резерве, Пэ.
Ну-ну.
— Снова работаю. Знакомьтесь, Майя Захаровна. Алексей Валюшок,
суперагент, гроза преступности. Страшный человек, зубодробителен и
сногсшибателен. В первый же день уконтрапупил троих заезжих бандюков. После
чего почил на лаврах и уже месяц груши околачивает.
Страшный человек суперагент Валюшок тоскливо вздохнул и опустил глаза.
Позорную историю, приключившуюся в сауне, он до сих пор без содрогания
вспомнить не мог.
— Майя, — коротко представилась женщина. — Ничего, Алексей,
привыкайте. У вашего коллеги Пэ Гусева отвратительная манера напоминать
людям об их промахах при каждом удобном случае. Посидите, мальчики, я
сейчас.
Она взгромоздила кружки на поднос и унесла кофе в "редакцию".
— Это что? — спросил Валюшок громким шепотом.
— Это газета "Эхо Москвы", — таким же шепотом объяснил Гусев. — И ее
издатель.
— А-а... — Валюшок кивнул, припоминая. "Эхо Москвы", газета, ставшая
правопреемницей закрытой некогда радиостанции, действительно выходила в свое
время нелегально. Теперь ее продавали из-под полы, Хотя и не особенно
скрываясь.
— И как она... оно... — Валюшок неопределленно поболтал в воздухе
ладонью.
— Прежняя редакция вся уехала, когда открылась граница. А Майя
осталась и вот, работает. У нее маленький заводик в пригороде — то ли
зажигалки (одноразовые, то ли что-то в этом роде, и вся прибыла идет на
содержание газеты. Агентство тетку попугало сначала, а потом отвязалось...
— Ты пугал? — перебил Гусева гордый своей догадливостью Валюшок.
— Не-ет, что ты! Я бы и не согласился, наверное. Кажется, Мышкин здесь
оружием бряцал. Или Данила. В общем, кто-то из старичков. Но тут сверху
пришла команда — отстать, забыть. Нашему правительству даже тогда нужна
была приличная антиправительственная газета. А сегодня просто необходима. Я
думаю, их со дня на день вообще легализуют. Надвигается свобода печати,
дружище. Да и прочие свободы тоже. Совести, например. Между прочим, как у
тебя с совестью, Леха?
— Ты про что? — Валюшок подозрительно втянул голову в плечи. Уж
больно жестко Гусев задал вопрос. С холодными-прехолодными глазами.
— Шутка. — Гусев мгновенно преобразился и снова был уже прежним,
расслабленным и каким-то домашним. Он уютно облокотился на стол, закинул
ногу на ногу — видно было, что ему здесь хорошо. — Расслабьтесь, ведомый.
Если нет ощущения, что' с совестью непорядок, значит, таковой отсутствует.
Интересно, тебе в принципе нужна свобода совести?
— Это в каком именно контексте?
— Хороший вопрос. Майя, — обратился Гусев к вернувшейся с опустевшим
подносом женщине. — Объясните-ка нам, сирым и убогим, что такое свобода
совести.
— Тебе-то зачем? — огрызнулась Майя. — Ты же бессовестный, Пэ.
— Я?! Нетушки. Я каждый раз, как диссидента к стенке поставлю, целую
ночь потом уснуть не могу. Все стоит перед внутренним взором этот жесткий
бескомпромиссный последний взгляд, которым противник фашистского режима
насквозь прожигает мелкую душонку палача...
— Гусев! — перебила его Майя. — Фантазер! Ты хотя бы раз когонибудь
расстреливал?
— Вы так говорите, как будто вам приходилось, — надулся Гусев. --
Конечно, не расстреливал. У меня нервная организация неподходящая. Я по
жизни не палач, я шериф. И вообще, насколько помнится, смертную казнь в
Союзе отменили еще шесть лет тому. Как новый порядок воцарился, так ее и
отменили.
Майя по новой зарядила кофеварку, прикурила очередную сигарету и
уселась напротив Гусева, внимательно его разглядывая.
— Устал ты, Пашка, — сказала она. — И шутки у тебя плоские, и сам ты
какой-то... Будто под каток попал.
— Еще не попал, но готовлюсь. Надвигается каток, накатывается. Вот, --
Гусев хлопнул по плечу Валюшка, — прошу любить и жаловать, молодая поросль.
Новая генерация выбраковщиков. Рыцари без страха и упрека. Ни того, ни
другого не наблюдается. Все, как один, психически нормальные, социально
адаптированные, готовые положить живот на алтарь общественного блага.
Валюшок поморщился и стряхнул гусевскую руку с плеча. Майя теперь
рассматривала его. Будто под микроскоп положила.
— И много их, — продолжал Гусев. — Слишком Даже много.
— Сколько? — тут же спросила Майя. Валюшок собрался было пнуть Гусева
под столом ногой, но передумал. С одной стороны, они вроде бы пришли сюда в
гости, однако Гусев по инструкции все равно оставался для Валюшка ведущим.
— На одного нашего минимум полтора. "Наши" — это ветераны, старики,
— догадался Валюшок. — Но откуда у Гусева такая информация? Или он просто
врет?" Майя снова посмотрела на Валюшка.
— И что ты об этом думаешь, молодой человек? — спросила она.
Валюшок от неожиданности вздрогнул:
— О чем?
— О том, куда вас столько.
— Понятия не имею, — честно ответил Валюшок.
— А ты что скажешь, Пэ?
— А я ничего не скажу. Я кофейку вашего замечательного дерябну и пойду
себе дальше Родине служить.
Майя раздавила сигарету в пепельнице и надрывно закашлялась.
— Бронхи ни к черту, — определил Гусев.
— Спасибо, утешил. — Майя поднялась и достала из шкафа две кружки. --
Слушай, а что там за история приключилась с убийством в ресторане? Ну, когда
этого мерзавца Шацкого застрелили. Ты не участвовал?
— Военная тайна, — гордо заявил Гусев. — Но по сведениям из строго
конфиденциальных источников...
— Да, разумеется, из очень строго конфиденциальных.
— Геройски погиб, выполняя секретное задание, внештатный сотрудник
МВД.
— Ах вот как...
— Положил, так сказать, живот на алтарь...
— Пэ, ты повторяешься. Было уже про живот. Валюшок прихлебывал кофе,
оказавшийся действительно очень вкусным, и ждал развития событий. В воздухе
повисло легкое напряжение — Гусев не просто так тянул время: он кого-то или
чегото дожидался. И был готов за это ожидание платить болтовней на строго
конфиденциальные темы. Вообще-то вся статистика по текущей выбраковке была
открыта, любой желающий мог просмотреть ее на вебсайте АСБ или в
информационном ежемесячнике Агентства. Это правило ввели еще в незапамятные
времена, сам Валю-шок увидел впервые пухлую книжицу с титулом "Агентство
социальной безопасности. Месячный отчет", когда ему исполнилось двадцать.
Книжка впечатляла. Тогда-то он и подумал: "Черт возьми, началось. Никто не
верил, а началось. Даже надеяться смысла не было, а вот — началось". И
слухи, какие были замечательные слухи, и как они удивительным образом все
оправдывались... Бывало, еще в советские времена пожилые уголовники
предупреждали "кумовьев" перед выходом на волю — мол, ждите, скоро вернусь,
мне там все равно делать нечего. И действительно, выйдя за ворота, грабили
ближайший магазин. Но когда началась тотальная выбраковка, из лагерей
пришлось буквально пинками вышибать тех, кто раньше спал и видел, как бы на
воле покруче развернуться. Матерое ворье, отпетые душегубы и беспредельщики
умоляли сделать что-нибудь, но не выпускать их. Они боялись. Они наконец-то
узнали настоящий страх.
Ведь те же самые ежемесячники исправно доходили до каждой зоны. И
зачитанные до дыр, напоминали: следующее преступление станет для тебя
последним. Вор, грабитель, насильник, убийца мог подтереться этими
страницами. Но все равно с них не смылись бы имена людей, которых он знал
как воров, грабителей, насильников, убийц. Людей, которых наконец-то во
всеуслышание объявили врагами народа, уродами, нелюдью. Признали таковыми
официально и начали планомерно истреблять, дабы пресечь главное --
воспроизводство преступности.
Гусев и Майя болтали о кино, Валюшок с головой ушел в воспоминания.
Очнулся он, только когда хлопнула входная дверь и почти сразу на пороге
кухни появился молодой человек с тонким нервным лицом и фигурой атлета.
— А вот и Ваня! — обрадовался Гусев.
— А вот и гестапо! — в свою очередь ненатурально обрадовался Иван.
Видно было, что он Гусева терпеть не может, да и Валюшок сразу почувствовал
себя не особенно уютно — захотелось достать игольник и снять
предохранитель. Наверное, аллергия молодого человека распространялась на
выбраковку в целом.
— Это ты угадал, — сказал Гусев благодушно. — Оно самое. Тебе какой
гестаповец более симпатичен — в версии Броневого или Хауэра? Выбирай, могу
и то, и другое. Впрочем, Хауэра ты не видел, этот фильм цензура зарезала.
— Самого отвратительного гестаповца играет Гусев, — отрезал молодой
человек. — Похоже, у Гусева талант. Что вам нужно от меня, товарищ старший
уполномоченный?
— А с чего ты взял, что я по твою душу? — Гусев явно забавлялся.
— Ты что, изнасиловал кого-нибудь? Убить-то у тебя пороху не хватит, а
вот сексуальное насилие...
Молодой человек побледнел от бешенства.
— Это все от занятий спортом, — сказал Гусев наставительно. --
Нынешняя мода на здоровый образ жизни приводит к тому, что молодежь слишком
много времени отдает физкультуре. Если бы они вместо этого занимались
онанизмом, кривая сексуальной преступности резко пошла бы вниз. Ты смотри,
какую мускулатуру отрастил... Интересно, она у тебя везде такая?
— Что вам нужно, Гусев? — прошипел Иван.
— Ваня! — почти крикнула Майя. — Остынь.
— Вот именно, — поддакнул Гусев. — Остынь и сядь. Кофейку выпей.
Иван, тяжело сопя, протолкался мимо Валюшка и уселся рядом с Майей,
положив на стол добела сжатые кулаки. Майя налила ему кофе, и молодой
человек судорожно вцепился в кружку.
— А теперь расскажи, почему ты с таким нетерпением ждешь выбраковки,
— предложил ему Гусев.
— Обойдетесь!
— За тобой ведь ничего особенного пока нет. Или уже есть?
— Да идите вы!
— Ваня... — Майя взяла Ивана за руку, но тот вырвался.
— Оставь, мама! — резко бросил он. — Ты же знаешь, что сейчас будет.
Добренький миленький дядя Паша начнет читать мне нотацию.
— Ага! — кивнул Гусев.
— А я не буду его слушать! Понятно вам, Гусев?
— Ой-ой-ой!
— Не буду!
— Будешь, Ваня, — сказал Гусев, и в его голосе прозвучало сознание
абсолютной своей правоты. — Еще как будешь. Потому что ты, дорогой мой,
слишком далеко зашел в своем желании добиться правды. Ты промахнулся, Иван.
Правда была у тебя под носом, но ты проскочил мимо и вляпался в самое что ни
на есть вранье.
— Вы хотите сказать, что ничего не было?! — взвился Иван. — Что
никто прямо в центре Саратова не расстреливал из автомата трамвай, битком
набитый людьми? Что не было десяти трупов и четырнадцати раненых? Что убийца
не исчез бесследно?
Валюшок приоткрыл рот и уставился на Гусева. Он об этом случае ничего
не слышал. Да и немудрено — таких вещей по телевизору не сообщают. И в
газетах про них не пишут. Кроме одной газеты — "Эхо Москвы", для которой
криминал — любимая тема. По большому счету, главная задача "Эха" --
доказывать, что выбраковка себя не оправдывает.
— Все это было на самом деле, Ваня, — сказал Гусев. — Но кто
стрелял, ты знаешь?
— Выбраковщик. Сумасшедший выбраковщик. Такой же безумец, как и все
вы.
— Ваня! — снова попыталась одернуть молодого человека Майя, но того
понесло.
— И вы хотите, чтобы я не писал об этом?! — кричал Иван. Кричал так,
что за стеной перестали трещать клавиши и стихли голоса. — Вы поставили на
колени всю страну! Вы изгнали из нее всех нормальных людей! А остальных
превратили в скотов, которым нужно только жрать и трахаться! А теперь вы
сходите с ума от того, что вам некого больше убивать! И вы хотите, чтобы я
молчал?! Давайте заткните мне рот! Мне плевать, тираж уже на улицах! Давай
читай свою "птичку", фашист!
Нависая над столом, Иван тянулся к Гусеву и орал еще что-то несусветное
про палачей и садистов. Валюшок украдкой расстегнул кобуру игольника. Гусев,
морщась, отворачивал лицо и отмахивался — мол, незачем так орать, он все
прекрасно слышит. Майя дергала Ивана за рукав. Наконец тот выдохся, и
наступила относительная тишина. За стенкой кто-то гулко откашлялся и вновь
принялся терзать клавиши.
— Кто тебе сказал, что это был выбраковщик? — спросил Гусев, утираясь
носовым платком — Иван собеседника основательно заплевал.
— А вы, конечно, не знаете, кто это был? — сиплым голосом
поинтересовался Иван. С большой издевкой поинтересовался.
— Час назад еще не знали. Момент. Леша, дай-ка мне "книжку".
Валюшок одной рукой вытащил ноутбук и подвинул его Гусеву. Тот быстро,
почти не глядя, подсоединил "книжку" к своему трансиверу, наладил связь и
принялся играть кнопками, пристально глядя на экран.
— Нет, Ваня. До сих пор не знаем, — сказал он, возвращая ноутбук
Валюшку.
— То есть человек со значком АСБ на лацкане расстреливает трамвай, и
вы не знаете, кто это?!
— Ваня, не будь ребенком. Ей-богу, лучше бы ты побольше занимался
онанизмом.
Валюшок незаметно вытянул игольник из кобуры и под столом направил его
на Ивана. Он был в полной уверенности, что сейчас их с Гусевым примутся
зверски избивать табуреткой. В тесном пространстве кухни хороший замах
исключался, да и Майя наверняка Повисла бы у парня на руках, но Иван
действительно выглядел чересчур сильным для того, чтобы с ним церемониться.
Валюшок уже намертво затвердил главное правило выбраковщика — не стреляй
без необходимости, но всегда стреляй первым. На собственной Шкуре
прочувствовал.
— Ваня, ты же знаешь, он никогда не врет, — сказала Майя.
Иван смерил ее таким презрительным взглядом, после которого хорошая
мать открыла бы настежь дверь и отвесила сыну прощального пендаля. Но Майя
была, наверное, не просто хорошая, а очень хорошая мать. Между делом Валюшок
отметил, что сын на маму вовсе не похож. "Спорим, что он приемный и его
настоящих родителей забраковали, — подумал он. — Смахивает на мелодраму,
но почему бы нет? Все-таки Агентство вмешалось в судьбы миллионов людей.
Каждого двадцатого мы вышибли. Мы. И я тоже. Уже".
— Ты давно копаешь под АСБ, Иван, — сказал Гусев очень спокойно.
— И то, что у меня в Агентстве имеется э-э... определенный статус, ты
знаешь отлично. Некоторые особые каналы информации для меня открыты, и
вообще. Поэтому, кстати, несмотря на все театральные эффекты ты, дружище,
терпишь мой э-э: интерес к работе вашего издания. Все еще полулегального
издания, хотелось бы напомнить. Терпишь, Ваня, согласись. И вот я тебе
сейчас говорю: все наши на месте. Понял?
— А с чего вы взяли, Гусев, — очень вкрадчиво спросил Ваня, — что я
вам не верю?
— Та-ак... — протянул Гусев.
— Вот именно. Давайте представим на минуточку, что ваша хваленая
закрытая информация проходит через фильтр. Там, наверху. На самом верху. И
вы просто не знаете, Гусев, что в действительности творится в вашем
обожаемом Агентстве. Нет, нет. — Иван выставил раскрытую ладонь, упреждая
саркастическую фразу Гусева, которая вот-вот должна была сорваться с его
презрительно скривившихся губ.
— Я не такого высокого мнения об "Эхе", чтобы предположить, будто
фильтр поставлен для нас. Вам тоже могут дурить голову. Именно в честь
вашего определенного статуса, которым вы так гордитесь, товарищ старший
уполномоченный.
— Мне нравится, что ты успокоился, — пробормотал Гусев. — Это мне
даже больше нравится, чем то, что ты не желаешь слышать мои аргументы.
— Это был выбраковщик, — сказал Иван жестко. — Докажите, что нет.
— Поймаем — докажем.
— О, когда вы человека поймаете, вы сможете доказать что угодно.
— Химия, Ваня, она не врет. "Сыворотку правды" выдумали слишком давно,
чтобы в ней сомневаться.
— Показания, данные против себя, даже под воздействием психотропных
средств...
— Это ты будешь говорить на сходках Хельсинкской группы, дружище.
Можешь даже кричать. Есть закон, и он гласит: признался — получи. Именно
поэтому АСБ не использует пыток и устрашения. Нам это ни к чему, мы должны
располагать стопроцентно корректной информацией. Вот почему у нас и ошибок
почти не бывает.
— Почти... — Иван криво усмехнулся. — Очень хорошее слово "почти".
Очень растяжимое. В общем, Гусев, вы можете воображать себе что угодно. Но я
вам говорю — ждите. Случай в Саратове — только первый звонок. АСБ
настолько пропиталось насилием, что начинает потихоньку выплескивать его на
улицы. Ждите, Гусев. Вам еще придется охотиться на своих. Вы будете убивать
друг друга. И вот тут-то я посмеюсь. Со слезами, но посмеюсь. Неужели вы
настолько слепы, Гусев? Конечно, я всегда считал вас убийцей, я и сейчас так
думаю, мне с вами противно за одним столом находиться, но все-таки... Вы
хотя бы достойный противник, вы не такой тупоголовый психопат, как остальные
ваши инквизиторы. Неужели вы ничего не видите?
Валюшок все так же незаметно убрал игольник и посмотрел на Гусева.
"Выплескивать насилие на улицы". Перед глазами Валюшка сама собой возникла
сцена, которую он запомнил в мельчайших подробностях, — перепуганный
воришка и Гусев с пригоршней мелочи...
А Гусев снова улыбался. Только очень грустно.
— Мне бы хотелось закончить этот разговор на довольно неожиданной
ноте, — сказал он.
Иван непонимающе уставился на Гусева. Похоже, он ждал дискуссии. Но
собеседник перехватил управление на себя. Гусев обрезал разговор не только
лишь тематически, он еще и гениально сменил интонацию.
— Я расскажу тебе, Ваня, одну короткую историю. Не надо морщиться, она
совсем не поучительная. Возможно, ты ее слышал в каких-то обрывках. Но даже
внутри Агентства очень немногим она известна целиком и без искажений. Можно?
— Ну-ну... — неопределенно качнул головой Иван.
— Будешь еще кофе, Пэ? — спросила Майя с ясно различимым облегчением.
— Нет, спасибо, мы сейчас пойдем. Так вот... Это даже не история
человека. Это скорее история одной концепции...
За стеной опять наступила тишина — похоже, там напряженно
прислушивались.
— Был у меня друг, звали его Паша Птицын, — начал Гусев. — Милейший
парень, такой очень спокойный, домашний, трогательно влюбленный в свою жену,
короче говоря, почти идеальный тип. По образованию социолог. Работал Паша на
государство, в каком-то загадочном департаменте стратегических исследований.
Впрочем, это важно лишь в том контексте, что Пашины идеи оказались
востребованы. Так вот, знакомы мы с ним были с детских лет и общались
довольно тесно, но в основном по поводу выпивки и задушевной беседы. И
всегда меня в Павле восхищала одна черта — удивительное его добродушие. Вот
я, например, от природы страшно злой и изо всех сил пытаюсь эту свою
внутреннюю озлобленность не выпускать наружу... Ладно, Иван, не надо
смеяться. А тезка мой, он, наоборот, всю жестокость нашего мира как будто не
ощущал. Наверное, потому, что был очень большой и сильный — примерно как
ты, Ваня. Уверенный, что любого негодяя придавит голыми руками. Кстати, ему
удавалось — помню, нас с ним побить хотели, так я глазом моргнуть не успел,
а противник уже за горизонтом скрылся. И однажды произошла с этим милейшим
во всех отношениях человеком э-э... как бы помягче сказать. Произошло то,
чего врагу не пожелаешь. Ехали они с женой ночью по городу, никого не
трогали, и вдруг ни с того ни с сего Пашкиной машине в задницу впаялся джип,
битком набитый обкурившимися бандитами. Скорее всего мелкая сошка — так,
возомнившие о себе "шестерки". Но ты же сам понимаешь, что делает с
человеком наркотик...
— Понятия не имею, — помотал головой Иван. Гусев оценивающе посмотрел
на него одним глазом.
— Верю, — кивнул он. — Тебе вредно знать эти подробности. А то бы ты
не смог так яростно выступать против выбраковки пушеров. Христосик ты наш...
— Пэ, хватит! — потребовала Майя. — Зачем ты так?
— Так злой же я, — объяснил Гусев без тени улыбки. — Ладно, опустим
прения сторон. А для интересующихся сообщим — любые наркотики
растормаживают подсознание. Только водки нужно для этого много, и ты вряд ли
окажешься в силах этим своим расторможенным подсознанием как следует
размахнуться и отоварить им ближнего по голове. А вот гашиша, чтобы
раскрыться во всей первозданной красе, нужно всего ничего. И ворье, которое
в Павла въехало, было уже в нужной кондиции. Началось разбирательство --
сколько им Паша должен за оцарапанный "кенгурятник". И Павел совершил жуткую
ошибку. Ему, понимаешь ли, съездили по морде, чтобы знал свое место. А он,
такой большой и сильный, оскорбился. И начал это ворье колошматить. Только
он не учел, что, во-первых, их пятеро, а во-вторых, это не центр города, а
глухой спальный район, да еще и граница лесной зоны. Не догадался как-то.
Бывает. В конце концов, он был в секретном департаменте не оперативник, а
исследователь, да еще и редкий тормоз, который даже в армии не служил.
Точь-в течь как ты, Иван. У тебя же язва, верно? Тебе в армию нельзя,
вредно... И вообще, Ваня, когда тебя в последний раз били? Так, чтобы не
драка случилась, а именно хорошее полноценное избиение?
— Вам это нравится, Гусев, — мило улыбнулся Иван. — Я понимаю.
Будьте добры, продолжайте.
— Чтобы все сжалось внутри и кричало: "За что?!" — Гусев мечтательно
глядел в потолок. — И ногами тебя, ногами... И чтобы поднялся ты, весь в
слезах и кровище, совсе-ем другим человеком. Совершенно другим, Ваня.
— А вас часто били, товарищ старший уполномоченный? — все так же
дружелюбно осведомился Иван.
— Били, — сказал Гусев. — К сожалению, били. Поганое ощущение, Ваня,
когда тебя бьют и ты ничего не можешь сделать. Если нарочно позволяешь себя
бить, чтобы совсем не убили, — это один разговор. И кровища будет, и слезы,
но в этих слезах есть момент торжества — ушел, вывернулся, обдурил
противника. А бывает, так отмудохают, что лежишь и думаешь — повеситься,
что ли?
Майя тяжело вздохнула, забрала у Гусева чашку и налила в нее кофе.
Гусев благодарно кивнул.
— Так вот, — сказал он. — Вернемся к моему тезке. Он начал с ними
драться. Выскочила жена — разнимать. Успела к шапочному разбору, потому что
Пашке моментально пропороли ножом бок, монтировкой раздробили колено, а
потом этой же монтировкой сломали руку. Затащили в лес, прислонили к дереву
и по-быстрому у него на глазах изнасиловали его жену. И нанесли обоим по
дюжине ножевых ранений. Жена умерла, а Павел выжил.
— Их нашли потом? — спросила Майя. — Бандитов?
— Нет.
— Как это — нет?!
— Просто не смогли четко установить личности. Машина в угоне,
физиономии Павел толком не разглядел — темно было. Скорее всего они, когда
очухались, подались в бега. А Павел начал говорить очень не скоро, ему
вообще дико повезло. Конечно, если это можно назвать везением в данной
ситуации. Пережить такое — б-р-р... Он лежал прикованный к койке и все
время что-то печатал на ноутбуке. Когда сил хватало уцелевшей рукой
шевелить. Я приходил к нему, мы разговаривали... Нет, это не был
растоптанный человек. Павел остался личностью, но что-то в нем, сами
понимаете, изменилось кардинально. И он стал по-другому смотреть на
некоторые вещи. В общем, Павел лежал, печатал и страшно мучился от боли,
потому что потихоньку складывал в матрас таблетки, чтобы потом, когда
закончит работу, отравиться. Так получилось, что я оказался чуть ли не
последним, кто видел его в живых. Я зашел на минуту, он выглядел очень
усталым, но и просветленным каким-то, очистившимся. Как будто сумел
оттолкнуть от себя память о несчастье. И я увидел — он готов. Мне сразу
показалось, что со дня на день он либо покончит с собой, либо просто тихо
умрет. А особенно я в эту версию поверил, когда он передал мне дискету и
взял с меня клятву хранить ее, но просмотреть только после его смерти, не
раньше. Я, конечно, сказал, что к тому времени, когда он умрет,
трехдюймового дисковода будет днем с огнем не сыскать. Но он только
улыбнулся. Мы попрощались, я ушел. А он достал припасенные таблетки и съел
их.
— Если ты догадывался... — начала Майя.
— А хоть бы и уверен был на сто процентов.
— Почему?!
— Вспомни, с кем разговариваешь, — криво усмехнулся Иван.
— Видишь ли. Майя... — Гусев отхлебнул кофе и потер ладонью глаза. У
него был усталый вид, он будто состарился, рассказывая эту историю. — В
принципе у человека нет права кончать с собой. И Бог не велел, да и вообще
это выход слабака или безумца. Но случаются частные случаи. Извини за
тавтологию, или как это там... Случаются. С Пашей Птицыным был как раз
такой. Особенно мне это стало ясно, когда я просмотрел дискету. Видишь ли,
Паша был не особенно талантлив, да и в простом житейском понимании не очень
умен. Но зато оказался хорошо информирован. Ему были видны некоторые
процессы в верхушке общества, которые должны были прийти к своему завершению
в ближайшие месяцы. Не хватало только концепции, хорошо сформулированной
идеи, чтобы эти процессы обрели, так сказать, идеологическую базу. Чтобы
было за пазухой громкое слово, которое можно бросить в народ.
— Я понял. — Иван снова криво усмехнулся. — Вот отчего произошел
"январский путч".
— Ну, это ты утрируешь. Путч не мог не произойти. Более того, он не
мог не удаться. Но вот последствия его оказались такими, какими... Какими
оказались — из-за Пашиной разработки.
— Вы отдали дискету отцу, тот восхитился и пустил ее в дело! — Иван,
казалось, сейчас начнет хохотать.
Валюшок обалдело глянул на Гусева. Гусев улыбался.
— Зачем? Думаю, Павел сбросил текст по сети куда надо. А я вообще
никому не показывал дискету. Более того, я ее уничтожил. Но кое-что запомнил
навсегда. Например, оригинальный текст "птички". Она начиналась со слов: "Вы
имеете право умереть".
— Птицын, конечно же! — воскликнула Майя.
— Это был мой последний долг тезке, — кивнул Гусев. — Никто из
гражданских не знает, что "теорию Сверхнасилия" и основные принципы
выбраковки разработал именно он. Думаю, он тоже предполагал, что его имя
канет в Лету. Но Павел чертовски хотел отомстить тем ублюдкам. И добился
этого, правда, несколько экстравагантным способом. А я проследил за тем,
чтобы они знали хотя бы косвенно, кто именно сводит с ними счеты. Когда ваш
покорный слуга пришел в выбраковку, "птичку" называли по-разному, кто
"последним словом", кто "молитвой". И я рассказал парням историю Павла
Птицына. Что особенно интересно — мне за это ничего не было.
— Папочка заступился, — ввернул Иван. Он все еще пытался заслониться
от истории, которую только что услышал.
— Ты меня с кем-то путаешь, Ваня. — Гусев внешне был безмятежен, но в
голове его прорезалась какая-то едва заметная щемящая нота. — Мой отец умер
за много лет до путча. Даже если бы он был настолько влиятелен, как ты
думаешь...
— Секундочку! — Иван выглядел удивленным. Впервые за весь разговор
Гусев его всерьез озадачил. История Птицына Ваню не тронула, похоже,
совершенно. — Так разве вы не ТОТ Гусев?
— Да я вообще не Гусев, — сказал Гусев. — И даже не Павел.
Иван отчего-то покосился на Валюшка.
— Идите вы на хрен, НЕ Гусев, — посоветовал он. — Идите вы к
чертовой матери с вашими байками и вашей бесконечной игрой.
— И пойду. — Гусев встал, Валюшок тоже поднялся. — Спасибо за кофе,
Майя. Увидимся еще. А с тобой, Иван, я надеюсь, это у нас была последняя
встреча.
— Это что еще значит? — очень тихо спросила Майя. Лицо ее вдруг
осунулось.
— Он так ничего и не понял. Майя Захаровна. Он, похоже, вообще не
понимает, в какой стране живет. О чем мне с ним разговаривать?
— Гусев!!! — голос Майи сорвался на крик.
— Ты в России, парень, — сказал Гусев. Смотрел он только на Ивана,
прямо в глаза. — Подумай об этом на досуге. Вспомни историю этой страны.
Постарайся нащупать хоть малейший контакт с ее пульсом. А не получится, так
мой тебе совет — вали в свой Израиль и никогда не возвращайся назад.
— Разве Иван еврей? — спросил Валюшок, когда они с Гусевым уселись в
машину и ведущий расслабленно закурил.
— Почему еврей? — удивился Гусев.
— Ну, ты сказал — вали в свой Израиль...
— А-а! Это я так. Просто шпилька. Ваня полагает, мне неизвестно, какой
он махровый антисемит. Не читал такую брошюрку — "Кремлевские звезды
Сиона"? И не читай. Его работа. Думает, в Агентстве и этого не знают. Ха! А
туда же — европейца из себя корчит, правозащитника. Щ-щенок. С
удовольствием бы его шлепнул при задержании. Майю только жалко.
— Это ты так говоришь, чтобы пар выпустить, — сказал Валюшок
убежденно. — Я же тебя знаю, Гусев. Хотя ты, оказывается, и не Гусев.
— Да Гусев я, расслабься. Конечно, ТОМУ Гусеву я не родственник. Это
Иван промахнулся. Что вновь доказывает, какой он болван и непрофессионал.
— Может, и Птицына тоже не было? Слушай, ведущий, ты вообще
предупреждай, когда тебе можно верить, а когда не стоит.
Гусев повернулся к Валюшку и крепко взял его за отворот куртки.
— Когда я говорю с тобой, верь каждому слову, — чуть ли не приказал
он. — Когда я разговариваю с потенциальным браком, можешь не верить ничему.
Такой расклад тебя устроит?
— Устроит. Так был Птицын или нет?
— А садись-ка ты, мил друг, за баранку, — оборвал Валюшка Гусев.
— На работу пора.
Они поменялись местами, Валюшок повернул в замке ключ. Гусев молча
курил, глядя в окно. И подал голос, только когда машина заехала на парковку
во Дворе офиса Центрального.
— Его настоящая фамилия была Лебедев, — сказал он. — Лебедев Павел
Леонидович. Вот так. По-моему, близко — Лебедев, Птицын, особой разницы
нет. И тот, и другой... с крылышками. Если комунибудь расскажешь — убью.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Такое положение дел — сочетание любви и страха — как нельзя лучше
соответствовало планам Влада. Тому, кого боятся и в то же время любят, легко
собрать армию.
В подвальном тире громогласно препирались Данилов и Мышкин.
— Не моя это дырка! — кричал Мышкин, потрясая в воздухе размочаленной
мишенью. — Это ты, гад косой, так сказать, запузырил!
— Ты еще скажи, что нарочно!
— А-а,значит, нарочно!
— Да у нас же патроны под счет, дубина! Ты сам и пересчитывал!
— Я-то, так сказать, пересчитывал. А кое-кто, так сказать, потом еще
ковырялся, заело у него, так сказать, видите ли!
Гусев осторожно втерся между двумя здоровяками.
— Третейского судью вызывали? — спросил он. — Туточки я. Такса по
стакану с рыла. Судить буду строго, но справедливо.
— О! — расплылся в улыбке Данилов. — Здорово, Пэ. Добрался-таки до
своего друга Шацкого? Поздравляю.
Мышкин раздраженно отшвырнул в сторону мишень.
— Пэ, этот снова мухлюет, зараза, — пожаловался он. — Влепил мне
дырку в самое, так сказать, "молоко".
— И не в какое не в "молоко". Чистая семерка... Или шестерка.
Расслабься, это ничего. Бывает...
— Ну что мне его обыскивать, что ли? Откуда я знаю, может, он лишний
патрон в заднице, так сказать, прячет...
— Ты мои выстрелы считал?! — заорал Данилов. — Считал или нет?!
— Встали, значит, на позицию, а он возится, перекос у него, видите
ли... Двадцать раз затвором щелкал!
— Ребята, на полтона ниже, а? — попросил из-за стола в углу
инструктор. Он разговаривал по телефону. — Мне жена звонит, имейте совесть.
— Ты ему сколько, так сказать, патронов выдал?
— Сам знаешь, обоим поровну. Мышкин, я тебя умоляю... Что? Маш,
извини, у меня тут сумасшедший дом на тренировку приехал... А?
— Это наглая, так сказать, подлая и циничная выходка, достойная
всяческого осуждения! — провозгласил Мышкин. — Короче, Пэ, скажи, что ты
его осуждаешь.
— Данила, я тебя осуждаю, — послушно сказал Гусев. — С ног до
головы. В следующий раз стреляй хуже, чтобы коллеге Мышкину было не так
обидно.
— У коллеги Мышкина просто руки дрожат после вчерашнего, — парировал
Данилов. — Он сначала в тренажерном зале переусердствовал, а потом за
столом окончательно надорвался. Ничего, бывает...
Мышкин сунул Данилову под нос внушительный кулачище.
— Я могу толкнуть двести кило, — сказал он, — а потом выпить два
литра. И у меня ни один пальчик не Дрогнет.
— Так сказать, короче, значит, — напомнил Гусев. — Мышкин, ты, когда
волнуешься, напрочь выходишь из образа. Ты, наверное, когда стрелял, тоже
волновался. Так сказать.
Мышкин почесал в затылке.
— Я правда лажанулся? — спросил он уже вполне мирно.
— Ты просто немного отвлекся, — утешил его Данилов. — У тебя был
какой-то отсутствующий вид. И потом, это все-таки твердая шестерка. Или даже
семерка.
— Кажется, третейский судья больше не нужен. Так где мои два стакана?
— напомнил Гусев.
— Две собаки, — бросил Мышкин. — Данилу опять послали, так сказать,
псу под хвост.
— И я, так сказать, снова развонялся, — хмыкнул Данилов. — А этот,
значитца, славный русский богатырь...
— Я говорю — чего ты, мать твою, орешь, значит, на все отделение?
Хорошая тренировка по движущейся, так сказать, мишени. Ну и, короче,
подставился. Этот, блин, хитрый Алеша Попович заначил лишний патрон...
— Опять двадцать пять!
— Короче, мне теперь вести группу на собак, — хмуро заключил Мышкин.
— На той неделе. Мало того, что график, так сказать, ломается...
— Да ладно, у тебя группа послушная, — утешил его Данилов, у которого
в глазах так и играли лукавые огоньки.
— Послушная-то она послушная... — вздохнул Мышкин. Он подобрал свою
мишень и пристально на нее уставился. — Боже мой, какой срам! Данила, а
Данила... Может, еще разок?
— Хрена, — отрезал Данилов, мгновенно напрягаясь — Обосрали --
обтекай. Не умеешь — впитывай. Привыкай — бывает...
— Мужики, а я ведь по делу к вам, — сказал Гусев — Насчет провокации
в Саратове есть идеи?
У инструктора, который по-прежнему внимал голосу из телефона, дернулось
свободное ухо.
— Какие тебе идеи? — спросил Данилов. — Как поймать гада? Нет идей.
Кому это выгодно? Кому угодно, вплоть до ментов.
— Это сделали диссиденты... — пробормотал Мышкин, засовывая палец в
злосчастную дырку на мишени. — Какой-нибудь, так сказать, сумасшедший
правозащитник... Ранее не зарегистрированный...
— И где он взял автомат?
— У бандитов купил. — Мышкин вытащил палец из дырки и опять бросил
мишень под ноги.
— А убирать кто будет? — осведомился инструктор. — Нет, Маш, это я
не тебе...
— Откуда в Саратове бандиты с автоматами?
— Прямо стихи, — ухмыльнулся Данилов. — Хожу я по Саратову, махая
автоматом.
— Что за слово — "махая"? — сморщился Гусев. — И не настолько
правозащитники сумасшедшие, чтобы устраивать такие провокации.
— Правозащитники все сумасшедшие, — не согласился Данилов- — Зачем
нормальному человеку защищать права, которые и так соблюдаются?
— А что ты, собственно, знаешь об этих правах? — ехидно осведомился
Гусев.
— Да он их, так сказать, каждый день зачитывает, — ввернул Мышкин. --
Право оказать сопротивление, право не отвечать на вопросы...
— Идите вы! — обиделся Данилов.
— Мышкин, подбери мишень и положи в урну, — напомнил инструктор,
кладя наконец трубку. — Кстати, право оказать сопротивление — отличная
штука. Честнейшая. Только надо бы его расширить. Например, мне позарез нужно
конституционное право оказывать сопротивление теще. Вплоть до огневого
контакта.
— Паяц, — сказал Данилов. — Клоун. Слушай, Гусев, чего тебе надо? Я
готов хоть сейчас с тобой забиться, что этот случай не будет расследован.
Хотя нет, спорить не на что, ты же без группы, тебе на собак водить некого.
— Я не знаю, чего мне надо, — вздохнул Гусев.
— Бабу тебе надо, — сказал Мышкин, запихивая мишень в урну. — И все
снимет, так сказать, как рукой.
— У меня есть! — огрызнулся Гусев.
— Да у тебя опять какая-нибудь, так сказать, одноразовая.
Данилов заржал. Инструктор выдавил из себя мечтательный стон.
— И ничего не одноразовая. Прекрасная резина, сносу нет.
Выбраковщики дружно вытаращили глаза.
— Попались? — спросил Гусев, без особого, впрочем, триумфа в голосе.
— Тьфу на вас! — рявкнул инструктор, глядя на часы. — У меня уже
пятую минуту обеденный перерыв. А ну брысь отсюда! Гусев, построй их и
выводи. А то они сами не умеют, в ногах заплетаются.
— Сейчас, размечтался, так сказать, — бросил Мышкин. — Майор
Данилов, через туалет выходим строиться на улицу.
— Слушаюсь, товарищ капитан...
