Александр Бушков. Волчья стая
страница №7
...о ей понадобиласьновая шмотка или побрякушка). Для того ее сюда и сунули: чтобы надоедала
нытьем, капала на нервы...
— Есть,-- ответил он сухо.
— А что можно сделать? Неужели не выйдет как-нибудь с ними
договориться? Вадим, стоит постараться...
— Отвяжись,-- ответил он злым шепотом, словно бы уже и не воспринимая
ее в качестве реально существовавшего создания из крови и плоти.-- Спи
давай. Есть шансы, что-нибудь придумаем...
— Что?
— Спи, стерва! — шепотом рявкнул он. Снаружи, неподалеку, все еще
раздавались развеселые пьяные песни. Нечего было и думать пробираться к
клубу...
Глава одиннадцатая. Мера в руке своей
Утро никаких поганых неожиданностей не принесло — сначала выгнали на
аппель и устроили рутинную перекличку, потом погнали к воротам, где
облагодетельствовали черствым хлебом и жидкой баландой, которую пришлось
потреблять без ложек под хохоток и оскорбления тетки Эльзы, искренне
наслаждавшейся происходящим, советовавшей не умничать, а поставить миски
наземь и без затей лакать по-собачьи.
Потом в их барак в сопровождении двух вооруженных эсэсовцев заявилась
Маргарита. Сердце заранее тоскливо сжалось в ожидании очередных пакостей, но
обошлось — их всего лишь согнали в угол, где они и стояли под прицелом
"Моссберга", а Маргарита взялась обрабатывать рану стонущему Доценту.
Чокнутая она там или нет, но к медицине явно имела некоторое отношение --
очень уж ловко, сноровисто срезала ножницами штанину и поменяла повязку,
сделала парочку уколов. Встав с нар и небрежно смахнув на пол гнойный бинт,
стянула резиновые перчатки, оглядела узников и наставительно сказала:
— Видите, какое гуманное обращение с теми, кто твердо решил покаяться
и сдать неправедные ценности? Чистейшей воды гуманизм. Делайте выводы, козлы
вонючие... целее будете. А ты, сраный потрох, живенько собирайся и шагай со
мной.-- Она недвусмысленно ткнула пальцем в Вадима.-- Пора потолковать по
душам...
...На сей раз его подтолкнули прикладом к другому бараку, стоявшему на
отшибе. В старые времена здесь, видимо, помещалось нечто вроде общежития для
воспитателей и прочего персонала — по обеим сторонам насквозь
пронизывавшего барак коридора имелось множество дверей. Из-за одной
доносились тягучие, больше похожие на мычание стоны, оставлявшие
впечатление, будто человек уже миновал некий порог страха и боли и сам не
осознает, что беспрестанно воет.
Он невольно шарахнулся, конвоир загоготал за спиной:
— Не писай заранее, мочу побереги... Когда его втолкнули в комнату, с
первого взгляда стало ясно, что шутки кончились — посреди красовалось
неуклюжее, но сколоченное на совесть кресло из необструганных досок, с него
свисали ремни для рук и ног. Тут же, на столь же грубом столе, посверкивали
никелем целые россыпи непонятных инструментов, от которых он побыстрее
отвернулся. Увидел темные пятна на полу, и засохшие, и почти свежие, вдохнул
невообразимый запах дерьма и какой-то кислятины. Поневоле замутило. Но его
уже тыкали в спину прикладом:
— Раздеваться,тварь!
Совершенно голого толкнули в кресло, прихватили ремнями руки и ноги.
Появился Гейнц, сел в углу, поставил рядом с жутким набором пыточных штучек
бутылку коньяка и налил себе полстакана.
Маргарита с невозмутимым лицом уселась за небольшой столик, где лежал
только чистый лист бумаги с авторучкой посередине, неторопливо выпустила дым
густой струей, уставилась на Вадима с сумасшедшим весельем в смеющихся
глазах:
— Ну, передумал, хилый росток капитализма? Где денежки?
— Где комендант? — спросил он, сам не понимая, зачем.
— Кишки на подоконник наматывает такому же, как ты,-- сказала
Маргарита,-- Обойдешься без коменданта... Где триста тысяч баксов? Адресок и
подробные комментарии...
— Послушайте,-- сказал он сердито,-- а собственно, с чего вы взяли,
что эти триста тысяч вообще существуют в природе?
Маргарита дернула указательным пальцем, делая знак эсэсовцу, чье
сопение слышалось за спиной. Правое ухо Вадима тут же пребольно стиснуло
нечто вроде холодных, покрытых мелкими зубчиками, длинных тисков. Над
головой раздалось:
— Сейчас нажму посильнее, ухо и отлетит...
Низ живота обдало непонятное тепло, он не сразу понял, в чем дело.
Оказалось, позорно обмочился. Вокруг хохотали в три глотки.
— Описялся пупсик,-- констатировал Гейнц.-- Ничего, он у нас еще и
обкакается... Неаккуратный все же народ, никакого светского воспитания, все
кресло загадили. Отхватить ему ухо, в самом-то деле? Ну зачем ему два уха?
— Получится несимметрично,-- пожала печами Маргарита.
— Ну и что, фрейлейн? Совершенно в японском, несимметричном стиле.--
Гейнд встал, подошел совсем близко и небрежно плеснул Вадиму в лицо остатки
коньяка из стакана.-- Что заскучал, падло? Не журись и не писяйся, это
просто-напросто наступил наш маленький Апокалипсис.-- И звучно, с чувством,
помахивая в такт стаканом, возгласил: — Я взглянул, и вот конь вороной, и
на нем всадник, имеющий меру в руке своей... И я взглянул, и вот конь
бледный, которому имя смерть, и ад следовал за ним...-- заглянул Вадиму в
лицо и ухмыльнулся: — Черти выскочили из-под земли, понятно тебе, купчишка?
А от чертей открещиваться ты не умеешь ни чуточку, откуда тебе уметь?
На какой-то миг Вадим и впрямь готов был поверить в это полусумасшедшее
откровение: черти полезли из-под земли, где оказалась тоньше всего земляная
крыша преисподней, там и лопнуло, и никто не знает молитв и заклинаний...
— Давай сучонку,-- распорядилась Маргарита.
Тут же втолкнули Нику, быстро, чуть ли не на ходу, сорвали нехитрую
одежду, обнаженной поставили под огромный ржавый блок, привинченный к
потолку. Крепко связали запястья, закрепили веревку где-то в углу, так что
Ника стояла, вытянувшись в струнку, едва касаясь подошвами грязного пола.
Маргарита подошла к ней и небрежно пощекотала авторучкой живот:
— Ласточка моя, у мужа есть триста тысяч баксов?
Ника часто-часто закивала.
— Вот видишь, а ты мне врал...-- обиженно протянула Маргарита.-- Разве
это прилично — нагло врать даме? Он ведь тебе хвастался этими денежками, а?
— Д-да...
— А где они, сладенькая моя?
— У кого-то в коттедже... Не знаю... Я правда не знаю! — истошно
закричала Ника.-- Не знаю!
— Ну-ну-ну-ну-ну! — Маргарита похлопала ее по щеке.-- Я тебе верю,
лапонька, успокойся, сладенькая,-- с мечтательной улыбкой погладила Нику по
животу и поиграла пальцами в самом низу.-- Ты себе не представляешь, с каким
удовольствием я бы наплевала на все эти докучливые обязанности и вновь с
тобой уединилась в нашем гнездышке, да ничего не поделаешь, служба...--
Отошла, уселась на край стола и, вытянув ногу, носком блестящего сапога
ткнула Вадима в подбородок.-- Слышал? Есть денежки, куда ж им деться...
Неужели тебе эту куколку совсем не жалко? Ей сейчас больно делать будут...--
Она поморщилась, услышав истерический всхлип Ники.-- Помолчи, звездочка
ясная, а то я тебе самолично язычок ножницами отрежу... Может, и не буду.
Шарфюрер...-- протянула она с прямо-таки детской обидой.-- Как я ни
стараюсь, он молчит, козел. Ну сделайте что-нибудь...
Гейнц залпом осушил наполненный на четверть стакан, браво рявкнул:
— Попытаемся что-нибудь придумать, герр штурмфюрер!
Не спеша, вразвалочку подошел к Нике, звонко похлопал по голому животу,
кривляясь, будто двойник какой-то новой эстрадной звезды (Вадим забыл
название рок-группы), пощекотал за грудь, с чувством продекламировал в
мертвой тишине:
И не увидите вы жен
в порочных длинных платьях,
что проводили дни,
как сон, в пленительных занятьях:
лепили воск, мотали шелк,
учили попугаев
и в спальни, видя в этом толк,
пускали негодяев...
Ника смотрела на него с ужасом, беззвучно всхлипывая. Он заглянул ей в
глаза, ухмыльнулся:
— И никакого хамства, что характерно. А бывалоча выходит такая вот
стерва из импортной тачки, дыша духами и туманами, и не дай бог попробовать
с ней познакомиться. Посмотрит, как рублем ударит, и нежным голоском
проворкует: "От вас, любезный, портянками пахнет..."
— Я же вас никогда не видела...-- пролепетала она.
— А-какая разница, звезда моя? Тенденция, однако...
Гейнц зашел ей за спину, неторопливо спустил штаны, грубо накрыв
ладонями груди, притянул к себе, через секунду она вскрикнула на всю
комнату, задергалась, пытаясь вырваться, по исказившемуся лицу ручейком
текли слезы.
— А потом еще одного позовем,-- невозмутимо сообщила Вадиму Маргарита,
раздувая ноздри в некотором возбуждении.-- И еще одного, такая очередь
потянется...
Он сидел, стиснув зубы. Ника колыхалась в такт грубым толчкам, охая от
боли. Гейнц хрипловато хохотнул:
— Что ж ты женушку в очко не пользовал? Совершенно неразработанная
жопка...
И продолжал стараться, шумно выдыхая воздух, нагнув Нику к полу,
насколько позволяла веревка. Маргарита не сводила с них затуманившихся глаз,
водя языком по губам, происходящее казалось Вадиму уже совершеннейшей
нереальностью, в самом деле напоминавшей ад,-- и он в каком-то оцепенении
смотрел, не отрываясь, И вдруг ощутил совершенно неуместное ощущение...
Маргарита заливисто рассмеялась. Вадим ничего не мог с собой поделать,
да и не пытался. Возникшая помимо воли эрекция была на удивление могучей,
забивая все остальные чувства, даже страх.
— Шарфюрер! — весело позвала она.-- Посмотрите, какие номера наш
клиент тут откалывает!
Гейнц никак не реагировал — стоял с полузакрытыми глазами, шумно дыша,
вцепившись растопыренными пальцами в Никины бедра. Сыто улыбаясь, глянул
через ее плечо — Ника уронила голову, растрепанные волосы закрыли лицо до
подбородка — не спеша подошел, неторопливо застегиваясь. Хмыкнул:
— Замысловатые у него рефлексы... Фрейлейн Маргарита, вы у нас
отличный специалист, я перед вами неприкрыто преклоняюсь, но в данном случае
ваши психологические этюды не годятся. Мне, конечно, приятно было оттрахать
эту сучку, но нужно думать о деле... Времечко-то поджимает. Предпосылка у
вас была неверная, согласитесь.
— Ну, согласна...-- чуть сердито вскинула голову Маргарита.
— Это же, простите за выражение, самый натуральный хомо новус.1 Мало
общего имеющий с прошлым сапиенсом. Конечно, можно попробовать, выдернуть у
крошки пару ноготков, но я в успехе сильно сомневаюсь. Мы его лупим по
кошельку, а это, согласно Марксу с Энгельсом, и есть самое мучительное для
буржуа. Говоря беспристрастно, не во всем заблуждались наши Карлсон с
Энгельсоном. Есть мысли и цитаты, вовсе даже не потерявшие актуальности...
Капитал-то у нас как раз тот — Марксов, первоначально-накопительный, это
западный мир давно уже Карлушкины теории перерос, а наш в них укладывается
без сучка без задоринки. Короче говоря, можно, я попробую простые народные
средства?
— Валяйте,-- раздраженно бросила Маргарита.-- Могу полностью вам
передоверить допрос.
— Бога ради, не обижайтесь...
— Да что вы,-- фыркнула златовласая ведьма.-- Ей-же ей, есть более
приятные занятия...
Она отпустила свободный конец веревки, освободила Никины запястья и,
полуобняв ее, повела из комнаты, воркуя на ухо:
— Пошли, золотко, вместе посудачим про грубых, брутальных мужиков, без
которых очень просто можно обойтись...
Гейнц налил себе еще треть стакана, залпом осушил, присел на угол стола
и, покачивая ногой, с усмешкой стал созерцать Вадима. Понемногу у того под
холодным, немигающим взглядом улетучились всякие намеки на эрекцию.
— Кожа с человека сдирается, в общем, невероятно легко,-- вкрадчиво
сказал шарфюрер.-- Подрезать бритвой, зацепить щипцами, как следует
потянуть... Можно для начала ободрать обе ноги от колен до щиколоток. Плюс
содрать шкуру с задницы. Сначала кровь будет сочиться вовсю, но вскоре
перестанет, так что от потери крови ни за что не подохнешь. Дело даже не в
боли — сам представь себя, ошкуренного таким вот образом. Ни сесть, ни лечь
толком, зрелище незабываемое... А через часок начать драть ремни со спины...
"Пора колоться,-- подумал Вадим почти спокойно.-- Не стоит его злить,
он все это способен проделать, никаких сомнений".
Шарфюрер тяжело спрыгнул со стола, повозился, гремя и лязгая
инструментами, выбрал что-то и возник перед Вадимом. Клацнул у самого лица
тяжелым садовым секатором, показал довольно толстую алюминиевую проволоку,
держа ее двумя пальцами — и звонко перекусил, словно бумажную полоску.
Осклабился:
— Впечатляет?
Неуловимым движением выбросил руку, сграбастал тремя сильными пальцами
самый кончик Вадимова достоинства, медленно приблизил кривые лезвия
секатора, так что от плоти их уже отделяли сущие миллиметры. Вадим заорал
совершенно искренне, не притворяясь,-- показалось даже, что широкие лезвия
уже распороли кожу, необратимо отсекая кусок плоти.
— Не блажи, сучонок,-- презрительно бросил Гейнц, убрал секатор и
выпрямился.-- Начал соображать, как это будет в натуре выглядеть? Я не
садист, поэтому отстригу тебе ровно половинку окаянного отростка. Кровь
Марго живенько остановит. Перекурим и повторим процедуру. Ее надолго можно
растянуть... Ну, думай быстренько, я-то с тобой играть не буду... Зачем оно
мне нужно? Ну что, снимаем Марго с твоей шлюхи и зовем сюда с полной
аптечкой?
— Дай сигарету,-- прохрипел Вадим, опять-таки ничуть не играя.--
Поговорим...
— Дай ему,-- распорядился Гейнц.-- Одну руку можешь освободить. Все
равно писать будем...
Эсэсовец, до сих пор игравший роль статиста без речей, в три секунды
расстегнул грубые пряжки, сунул Вадиму сигарету и поднес огонек.
— Ну? — прикрикнул Гейнц.
— Гарантии...
— Не дури. Сам же видел: тот, кто не запирается, возвращается в барак
в полном здравии.
— Вот только не получает всех прелестей, которые вы так красиво
расписывали, всех этих яств и питий...
— Легко объяснить,-- серьезно, без издевки сказал Гейнц.-- Блага
пойдут, когда проверим все, возьмем захоронку и убедимся, что клиент не
назвиздел. Сам согласись, перевязали сегодня утром вашего подраненного
интеллектуала? Со всем старанием, по мировым стандартам. И доброй жратвы с
коньячком уже отнесли, вернешься в барак, увидишь. Так что вот: когда твои
бывшие баксики будут у меня, станешь жить, по здешним меркам, что твой
король. А пока, по крайней мере, будешь избавлен от грубого обращения...
Ладно, я уж тебе авансом и сигарет подкину, и дам пожрать человеческой
хаванинки. Но ты мое терпение больше не испытывай... Лады?
— Дайте еще,-- сказал Вадим.-- Курить хочется...
— А колоться будешь, сокол?
— Буду.
— Дай ему.
Из-за спины вновь появилась рука в засученном по локоть рукаве,
державшая сигарету фильтром вперед. Потом мелькнула дешевенькая зажигалка.
— Ну?
— Только я вас честно предупреждаю, со всей откровенностью...-- сказал
Вадим.-- Место я обрисую, но за последствия не отвечаю. Там, в доме, не
бабуля — божий одуванчик и не драный совок... Если что-то пойдет не в цвет,
не сваливайте на меня потом, сами должны понимать: куда попало такую сумму
на сохранение не определят...
— Моя забота. Где?
— В коттедже на Красниковском плато. Хозяин там живет постоянно, по
крайней мере — летом. Есть собака, в доме всегда охранник, парочка
помповушек в прихожей, у хозяина легальный пистолет...
Гейнц проворно пересел за стол, придвинул бумагу и ручку:
— Фамилия хозяина?
— Цимбалюк. Сергей Антонович. В коттедже обычно — жена с дочкой,
кухарка с горничной, охранник... а, про охранника я уже говорил...
— Кучеряво живете, твари... Подробно расскажи, как этот пряничный
домик выглядит и как его найти без проблем, какой марки собака, что там за
охранник...
Он тщательно писал, временами покрикивая:
— Не части, не части. Разговорился... Так. Хозяин знает, что в
"дипломате"?
— Конечно,-- усмехнулся Вадим.-- Чтобы знал, за что ему придется
отвечать, если, не дай бог...
— Если придет кто-то с запиской от тебя, отдаст угол?
— Не-ет...-- Вадим покачал головой, улыбаясь вполне натурально.-- Ни в
коем случае. Я так понимаю, придет кто-то абсолютно ему незнакомый, а?
Сомневаюсь, чтобы кто-то из наших общих знакомых был с вами в доле...
— Незнакомый, конечно.
— Говорю вам, и пытаться нечего,-- сказал Вадим.-- Он отдаст только
мне.
— Предположим, ты сломал ногу? Крабами отравился?
— Да все равно, поймите вы! Насмотрелись дешевых боевичков о
великосветской жизни... Так просто дела не делаются. Если я почему-либо не
смогу приехать сам, любые посыльные и ссылки на меня бесполезны. Подаст
незамет-ненько сигнал охраннику, тот и двинет сзади вашего человечка
прикладом... А вымещать зло будете на мне!
— Перестраховщики...-- в сердцах бросил Гейнц.
— Триста тысяч баксов,-- значительно, с невольно прорвавшимся оттенком
превосходства сказал Вадим.-- Не хрен собачий. Забрать "дипломат" могу
только я сам... или тесть. Но до тестя не пробуйте и добраться, сразу вас
предупреждаю. Он человек умудренный жизнью, у него постоянная охрана, и
приличная, профессиональная, чтобы до него добраться, нужно устроить налет
со взводом автоматчиков, а вы на это вряд ли пойдете, а? И не пытайтесь
придумать какую-нибудь комбинацию с Никой — тестюшка не пальцем делан,
моментально просечет. В Шантарске у вас против него шансов нет...
— Не можешь ты жить просто, буржуй...-- фыркнул Гейнц.-- Ну, а если ты
сам, собственной персоной, ему отсюда позвонишь? Он, конечно, и заподозрить
не должен, что дело нечисто, иначе мигом останешься без яиц. Скажешь, что
увяз в неотложных делах — убедительную версию придумаем — и за деньгами
приедет твой человек...
— Спасибочки! — шутовски поклонился Вадим.-- Вот тут все и полетит ко
всем чертям. Через три минуты после подобного звоночка он под охраной
перевезет денежки в местечко понадежнее, и я сам понятия не имею, куда.
Никаких звонков, они не помогут, наоборот...
— Послушай, голубок! — прищурился Гейнц.-- А не пытаешься ли ты меня
тихонечко подвести к убеждению, будто непременно нужно взять тебя с собой в
коттедж? Рассчитываешь по дороге что-нибудь придумать?
— Я к вам в попутчики не набиваюсь,-- сказал Вадим.-- Всего-навсего
объясняю, как обстоят дела. Сами просили выложить все... Вот и выкладываю.
— Ладно, проехали... Итак...-- Гейнц что-то напряженно прикидывал.--
Значит, никакие доверенные лица и звонки не проскакивают... Усложняете вашу
буржуйскую жизнь до предела, толстые...
— Дело не в том, чтобы быть богатым,-- криво усмехнулся Вадим.--
Главное — остаться богатым.
— Ага! — Гейнц просиял.-- Рассматриваем другой вариант... Ни о каких
деньгах и речи не заходит. К твоему приятелю является элегантный и вежливый
молодой человек с твоей рекомендацией. По предварительному звонку. Есть
некое коммерческое дело, которым ты сам не намерен заниматься — занят, ниже
твоего уровня, но паренек-то троюродный брат тети жены дяди твоего
камердинера. И ты его послал к Цимба-люку, чтобы тот поспособствовал... И
записочку накропал. Вполне возможно, что в записочке намекается: от этого
чайника можно вежливо отделаться, ты не обидишься... Это уже детали. Как сам
план?
— Вообще-то...-- протянул Вадим, искренне раздумывая.-- Может и
проскочить, если все просчитать... Немножко странновато, не в нашей обычной
практике... но подозрений, в общем, не вызовет. Только я ни за что не
отвечаю...
— Слышал уже...-- он вскочил.-- Поскучай-ка минутку...
Но скучать пришлось, судя по настенным часам, восемь минут. Хорошо еще,
торчавший за спиной питекантроп сговорчиво выдал очередную сигарету.
Гейнц вернулся с новеньким сотовым телефоном. Вынул из кобуры пистолет,
передернул затвор, снял с предохранителя и упер Вадиму в лоб:
— Сейчас наберу номер и дам трубку тебе. Если нет в коттедже, брякнем
в офис. Фамилия парнишки... хай будет Фролов. Только смотри у меня, если
почую что-то неладное, мозги вышибу в секунду... Соберись, падло. Чтобы
звучало как можно естественней...
Тихонько попискивали клавиши. Гейнц плавным движением поднес трубку к
уху Вадима.
— Слушаю.
— Сергей Антонович? — как можно естественнее произнес Вадим.-- День
добрый. Баскаков...
— Вадим, день добрый...-- отозвался Цимбалюк без неприязни, но и
особой радости в его голосе не звучало.-- Ты что, уже в Шантарске?
— Да нет пока, все еще в Манске, оттого и проблема... Дело не то что
важное или сложное, но мне бы его хотелось решить...
Невозможно описать, что он испытывал, непринужденно беседуя под
прижатым ко лбу пистолетным дулом — с человеком, пребывавшим на свободе и
представления не имевшем, какое это счастье...
— Что там такое?
— Да пустяки,-- сказал Вадим.-- Есть один вьюноша, по фамилии Фролов,
по имени-отчеству — Иван Аристархович. Честно говоря, то, что он
предлагает, не совсем по моему профилю, но вполне может оказаться по вашему.
Вообще, ситуация интересная и разговор не телефонный... Я вас не особенно
обременю, если к вам его подошлю?
Разговор получился весьма уклончивый, обтекаемый — но, вот смех,
частенько разговоры о серьезных делах по сотовику бывают именно такими,
поскольку сотовик можно прослушать в два счета, располагая достаточно
хорошей техникой. Так что Цимбалюк ничего не заподозрит, хотя, конечно,
удивится про себя. Ну, мало ли что бывает...
— А это обязательно?
— Очень похоже,-- сказал Вадим.-- Он как раз едет в Шантарск, может
заскочить прямо сегодня...
— Я сегодня в городе не буду.
— Я его могу и в коттедж направить. Право слово, интересный оборот
может получиться...
— Ну, если необходимо,-- чуть раздраженно откликнулся собеседник.--
Если уж такая ситуация... Присылай.
— Спасибо!-- радостно воскликнул Вадим.-- Всего хорошего,
отключаюсь,-- у меня тут запарка...
По лицу ползли струйки пота, затекая в глаза. Гейнц отложил трубку и
тыльной стороной ладони сильно хлестнул Вадима по лицу:
— За "Аристарховича". Не можешь не выделываться... Ладно. Сейчас у
нас... полпервого. Обговорим всякие деталюшки, когда Марго надоест возиться
с твоей блядью. Потом пойдете в барак.-- Он порылся в столе, швырнул Вадиму
на колени пачку сигарет.-- И покормлю, хрен с тобой. Вроде бы старался. Но
имей в виду: завтра, часикам к трем-четырем дня, будет совершенно точно
известно, чем там в Шантарске кончилось. И если что-то ты наврал — мертвым
позавидуешь...
— Я за ваших мальчиков не отвечаю... Если они там то-то напортачат...
— Не скули,-- бросил Гейнц.-- Я уж как-нибудь сумею отличить наш
провал от последствий твоей брехни.-- И всей пятерней взял Вадима за лицо.--
Ну вот, а Марго плешь проела со своей психологией... И без психологии
прекрасно работается, верно?
...Вадим, пожалуй, мог гордиться собой. Естественно, в коттедже у
Цимбалюка никакого "дипломата" никогда не было, но эти скоты потратят уйму
сил и времени, прежде чем сумеют неопровержимо установить сей печальный
факт. Благо во всем остальном он им ни капельки не солгал, разве что умолчал
о точном числе охранников: их у Цимбалюка три и все пребывают в коттедже.
Откровенно говоря, Цимбалюк — че-ловечишка поганый, никогда его Вадим не
любил, хотя кое-какие общие дела и приходилось время от времени
прокручивать.
В общем, Цимбалюка не жалко. Расклад простой и допускает лишь две
возможности: либо цимбалюковские мальчики кончат нападающих, либо налетчики
потеряют уйму времени, выпытывая у пленных, где же спрятаны эти триста
тысяч, а поскольку Цимбалюк представления о них не имеет, любые его клятвы
будут приняты за вульгарное запирательство. При любом варианте у Вадима есть
в полном распоряжении сегодняшняя ночь — и лучше не думать, что вполне
может возникнуть непредвиденное препятствие, в виде, скажем, пьяных капо.
Лучше не думать...
— Ну, покури,-- сказал Гейнц.-- Заслужил. А вечерком герр комендант
собирается вам бал устроить, вот уж где повеселитесь...
Глава двенадцатая. Бал сатаны
Когда их загнали в клуб, Вадим вновь непроизвольно покосился на заднюю
стену — ничего не изменилось, заветная доска оставалась на прежнем месте.
Со сцены пропал фанерный щит, вместо него красовалось прикрепленное к
темному заднику, старательно расправленное красное знамя с густой и длинной
золотой бахромой, украшенное огромным изображением былого пионерского значка
и оптимистическим лозунгом: "Вперед, к торжеству ленинских идей!"
Под знаменем восседал на старомодном стуле герр комендант, помахивал
сигаретой, словно дирижерской палочкой, а стоявший у краешка сцены черный
бумбокс во всю ивановскую наяривал прочно забытую песню:
Я теперь вспоминаю, как песню,
пионерии первый отряд,
вижу снова рабочую Пресню
и знакомые лица ребят...
Пой песню, как бывало,
отрядный запевала,
а я ее тихонько подхвачу!
И молоды мы снова,
и к подвигу готовы,
и нам любое дело по плечу!
Герр штандартенфюрер, из второго ряда видно было, получал нешуточное
эстетическое удовольствие, жмурился, словно котище возле горшка со сметаной,
мечтательно подпевал, беззвучно шевеля губами, вообще ненадолго стал
походить на нормального человека.
Потом это, правда, исчезло, как утренний туман, когда на сцене
появилась Маргарита, присела на свободный стул. А поднявшийся следом с
баяном на плече Гейнц браво раздвинул меха и сыграл нечто среднее меж маршем
Мендельсона и музыкальной заставкой к программе "Время".
Комендант, такое впечатление, вернулся из иного, неведомого мира, бодро
вскочил со стула и, выйдя к рампе, возгласил:
— Добрейший всем вечерок! Итак, продолжает функционировать наша
крохотная уютная преисподняя, и я, ваш добрый старый дьявол, делаю все,
чтобы вы не заскучали! Надеюсь, вы цените мою отеческую заботу? Овации не
слышу, пробляди позорные!
Почти мгновенно, будто нажали кнопку, грянула овация — бурная и
нескончаемая. Затянулась она настолько, что Вадим стал ощущать боль в
ладонях — как, наверняка, и остальные. Прошло добрых три-четыре минуты,
прежде чем комендант подал знак прекратить. Растроганно смахнул согнутым
указательным пальцем невидимую слезинку:
— Если бы вы знали, как мне дорого это признание моих скромных
заслуг... Век бы с вами не расставался, золотые мои, брильянтовые и
яхонтовые. Вы, конечно, уже в большинстве своем не золотые, да и брильянтов
поубавилось после моих трудов, но это метафора, как вы, быть может,
догадываетесь... Главное, продолжается наше небывалое единение, вам хорошо и
весело со мной, а мне приятно с вами. Настолько, что решил я устроить вам
бал. Будет у нас и художественная самодеятельность, и торжественная часть, а
на закуску обещаю вам самый настоящий триллер! Честью клянусь! — Он полез в
карман черного френча, извлек шоколадный батончик и поднял над головой: --
Вот здесь у меня шоколадка, господа "полосатики"! Вкусная шоколадка! Сам бы
ел, да о вас забочусь! Найдется среди вас такой, который сможет, выйдя на
эту сцену, спеть нам еще какую-нибудь хорошую ностальгическую песню — про
юных пионеров, про былые советские идеалы и героические свершения? Кто хочет
в два счета заработать вкусную шоколадку? Нет здесь никакого подвоха, судари
мои. Думайте быстрее, а то осерчаю и внесу в культурную программу нехорошие
изменения...
В первом ряду обреченно встал кто-то незнакомый.
— Прошу на сцену! — оживился комендант.-- Живенько-живенько!
Вызвавшийся поднялся на сцену так медленно, словно ничуть не
сомневался, что его там должны расстрелять. Повернулся лицом к залу — в
недавнем прошлом он, как почти все здесь присутствующие, был импозантен и
вальяжен, но теперь скорее смахивал на статского советника в
константинопольской эмиграции: давно нечесаные седины сбились в колтун,
отросла реденькая щетина, щеки обвисли, в глазах здешняя неизгладимая
печать, смесь ужаса и сумасшествия. Вадим передернулся, подумав, что у него
самого, не исключено, такие же испуганно-безумные глаза...
Бесшумно подкравшийся Гейнц над самым ухом у седого во всю ширь
растянул меха, нажав всеми пальцами клавиши. Баян издал неописуемый вопль.
Седой шарахнулся так, что едва не полетел со сцены.
— Да что вы, батенька! — завопил комендант.-- Это шарфюрер, он у нас
забавник, спать не сможет, если что-нибудь этакое не отчебучит над вами,
вибрионами... Он больше не будет, так что упокойтесь и побыстрее входите в
творческий экстаз... Вошли или как?
Седой торопливо закивал, подобрался и вдруг заорал что есть мочи,
немелодично и жутко:
Завывает метель
за холодными стенами окон.
Милый друг мой, теперь
наша юность далеко-далеко.
Поседели виски
в непрерывных боях и походах,
мы с тобой старики,
мы с тобой старики,
комсомольцы двадцатого года...
Гейнц принялся ему старательно подыгрывать — но седой орал, не обращая
внимания на мелодию. По его щекам катились крупные слезы, он весь трясся.
Завороженно внимавший комендант, едва песня кончилась, ударил в ладоши:
— Биц-биц-биц! Я вами восхищен, юное дарование! Ведь было же в вашей
жизни что-то большое и светлое — целину героически осваивали, приветствие
комсомольскому съезду зачитывали, сам Никита Сергеич вам руку жал... Что там
еще в вашем досье? Ага, с китайским ревизионизмом боролись, с чехословацкой
контрреволюцией, линию проводили, за развитой социализм бились, аки лев... У
вас же великолепная биография, старина! Вам бог велел торчать сейчас возле
губернской управы, прижимая к тощим персям портретик Владимира Ильича,
корявый плакатик воздевая! А вы вместо всего этого? А вы — цветными
металлами торговать и технический спирт продавать любому, кто только
попросит... Господи, какая скука! Но ведь все это в прошлом, голуба моя? В
невозвратном прошлом? Ась?
Седой отчаянно закивал, заливаясь слезами.
— Вот видите,-- похлопал его по плечу комендант.-- Пришел я, ваш
веселый старый дьявол, и очистил вашу душу от шелухи первоначального
накопления. Вернул вас к незамутненным истокам, к незапятнанным идеалам. А
давайте-ка вместе: едем мы, друзья, в дальние края, будем новоселами и ты, и
я... Хорошо вам теперь, признайтесь честно?
— Х-хорошо... — выдавил седой.
— Громче, веселее!
— Хорошо! — истошно завопил седой.
— Я рад,-- умиленно сказал комендант.-- Вот, держите вкусную шоколадку
и можете ее невозбранно съесть. Ну-ну, не надо, не благодарите, чем
богаты...
Похлопывая по плечу, он выпроводил седого со сцены и, когда тот шагнул
на низенькую лестничку, наподдал под зад сапогом. Седой, конечно же,
споткнулся и шумно рухнул на пол. Тут же вскочил и, кривясь от боли, зажав в
кулаке сломавшийся батончик, побежал на свое место.
— Торжественная часть! — объявил комендант.-- На сцену приглашается
наша краса и гордость — бывший господин Илья Петрович Ко-сов! Поаплодируем!
Под аплодисменты на сцену поднялся лысоватый. По всему лицу у него
красовались начавшие желтеть синяки — последствия той самой стычки в
карцере-сортире.
— Как уже говорилось, перед вами — наш маяк и светоч! — возвестил
комендант.-- Дражайший Илья Петрович чуть ли не с первой минуты проникся
высокими идеалами нестяжательства и полного искупления грехов. Как послушно,
как умилительно он отвечал на вопросы! Как поразительно точно указывал
места, где таились неправедно нажитые ценности! Честное слово, скупая слеза
наворачивалась на глаза, когда Илья Петрович свою грешную душу выворачивал
до самого донышка... После всего этого лишь предельно зачерствевший душой
человек не проникся бы к нему самым искренним расположением. Нет у меня
более слов, чтобы описать происшедшую метаморфозу, а посему передаю слово
самому Илье Петровичу, который горит желанием наставить на путь истинный
заблудшие души... Есть еще среди вас, скоты, заблудшие души... Прошу!
Лысоватый Илья Петрович шагнул к рампе. В глазах у него горело то же
самое устоявшееся безумие.
— Братья и сестры! — возгласил он надрывно.-- Я жил грешно и
неправедно! Вместо того, чтобы служить духовному и культурному возрождению
человечества, я вступил на скользкую...
— Стезю...-- охотно подсказал комендант.
— Я вступил на скользкую стезю частного бизнеса. Я основал на своем
предприятии несколько частных фирм и хитрыми махинациями перекачивал туда
материальные ценности. Я скупал ваучеры и акции и даже строил финансовую
пирамиду с красивым названием "Индигирка", которая...
— Ах ты сука! — взревел Браток, не сдержавшись.-- Вот где мои три
штуки баксов зависли!
— А ну-ка, ну-ка! — оживился комендант.-- А поднимитесь-ка на сцену,
молодой человек и дайте ему в ухо, только непременно вполсилы!
Браток, ничего уже не помня от злости, шустро взбежал на сцену и с ходу
залепил кающемуся в ухо. Тот, держа руки по швам, пошатнулся, но устоял.
— Хватит! — рявкнул комендант.-- Пошел на место! Перед нами, друзья,
прелюбопытнейшая сцена на тему "вор у вора дубинку украл"... Продолжайте,
милый...
— Ну... Я купил себе красивую иностранную машину, построил трехэтажную
дачу, обедал исключительно в "Золоте Шантары"... Евроремонт в новой квартире
сделал...
— А налоги платили? — вкрадчиво поинтересовался комендант.
— Не платил,-- упавшим голосом сознался Илья Петрович.-- Вернее,
платил какой-то мизер, а от настоящих налогов годами уворачивался и
увиливал. Потому что...
— Потому — что?
— Потому что исправно платил нужным людям,-- после не столь уж
короткой паузы признался кающийся.-- И в мэрии, и в налоговой инспекции...
Вот, ну...
— А состояли ли вы, голубчик, в демократических партиях? — прищурился
комендант.-- Материально поддерживали?
— В демократических партиях я не состоял,-- отчеканил Илья Петрович.--
Материально не поддерживал.
— А нет ли у вас сожалений по поводу вашего морального облика?
— Есть,-- признался Илья Петрович.-- Я постоянно возил в сауны
девочек, где вступал с ними в интимные отношения самыми разными способами. А
также регулярно вступал в интимные отношения с собственной секретаршей,
которую иногда использовал прямо в кабинете, щедро отделанном на украденные
у народа деньги. Из этих же народных денег я и оплачивал сексуальные
услуги... вообще все оплачивал. Я долго обкрадывал народ, но в качестве
смягчающего обстоятельства прошу суд учесть...-- сбился и оторопело
замолчал.
— Ага! — обрадовался комендант, тихонько похлопывая в ладоши.-- Это у
вас, дорогой мой, непроизвольно выскочило, сценарием не было
предусмотрено... Подсознание вещует. И на какой же высокой ноте вы хотите
закончить свое блестящее выступление?
Илья Петрович передернулся, подошел вплотную к рампе и возгласил:
— От всей души призываю последовать моему примеру, очистить совесть
чистосердечным раскаянием и полной выдачей всех неправедно нажитых денег и
прочих ценностей!
— Аплодисментов не слышу! — взревел комендант.
И вновь он затянул овацию на несколько мучительных минут, сладострастно
жмурясь и помахивая в такт сигаретой. Гейнц сыграл на баяне что-то
бравурное. Лысоватый Илья Петрович уже направился было к лесенке, но
комендант удержал:
— Вы куда это, мил человек? Нехорошо, вы же у нас нынче звезда...
форменная этуаль. Задержитесь.
Достал из кармана френча толстую пачку сложенных вдвое бумажек, в
которых присутствующий здесь народ моментально опознал доллары — которые на
самом деле никакие не зеленые, а скорее сероватые. Развернув веером,
продемонстрировал со сцены, наклонившись к первому ряду:
— Всем знакомо? Не слышу? Да или нет?
— Да-а...-- нестройно раздалось в зале.
— Ну, еще бы... Что в них такого ценного и приятного, в этих
прямоугольных бумажках? Из-за чего вы, чудаки, уродовали себе жизнь, чтобы в
конце концов угодить в преисподнюю? Ради этой пухлощекой физиономии и
цифирки "сто"? Дети малые, честное слово... Послушайте авторитетное мнение
маяка и светоча. Илья Петрович, что это у меня в руке?
— Бумага! — браво отчеканил Илья Петрович.
— Самая настоящая бумага, и не более того,-- поддержал комендант,
спрятал всю пачку в карман, оставив одну сотку.-- Ни на что не пригодная...
Разве что съесть? Илья Петрович, хороший мой, скушайте, душевно прошу! Не
спешите, жуйте с расстановкой, не хватало еще, чтобы вы подавились, светоч
наш и пример...
Почти без промедления лысоватый взял у него бумажку, стал отрывать
зубами по кусочку, тщательно разжевывать и глотать судорожными рывками
кадыка, временами непроизвольно выпучивая глаза. Гейнц тем временем наяривал
на баяне нечто смутно напоминавшее "Мани, мани, мани" в вольной
интерпретации.
Комендант следил за кающимся, как кот за мышкой. Едва тот прожевал
последний уголок, подпрыгнул на месте, воздевая руки:
— Уау! Приятного аппетита! Убедились, поганцы, что это не более чем
бумага? Правда, судя по воодушевленному лицу Ильи Петровича, приятная на
вкус... Мотайте в зал, Илья Петрович!
Лысоватый пошел к лесенке, на первой ступеньке замер, опасливо
оглянулся, видимо, вспомнив, что совсем недавно случилось с певцом. Но
комендант, стоя на прежнем месте, замахал руками:
— Господь с вами, Илья Петрович, не буду ж я маяка нашего и светоча
сапогом под жопу пинать. Как уже говорилось — я веселое и жизнерадостное
существо, и ничто человеческое мне не чуждо. А посему — во весь голос об
интимном! На сцену приглашается наша очаровательная флейтистка Вероника
Баскакова, прошу любить и жаловать!
Вероника поднялась на сцену. Нерешительно потопталась.
— Подайте даме стульчик! — заорал комендант, и эсэсовец шустро
выскочил из-за кулис, подцепив широкой пятерней спинку стула.-- Садитесь,
прелесть моя, ножку на ножку... Расслабьтесь, успокойтесь, попробуйте, как
ни трудно, представить, что я вовсе и не я, а Юлечка Меньшова... Ток-шоу
"Поблядушечки!" Уау! Аплодисменты! Все, отставить! Перед нами еще одна
кающаяся душа, только гораздо более очаровательная, да простит меня Илья
Петрович! Итак, драгоценная моя... Расскажите вашему старому, веселому
дьяволу: на блядки от законного мужа бегали?
— Бегала,-- сказала Ника довольно громко, глядя куда-то в потолок.
— И когда начали? Уж не сразу ли после свадьбы?
— Нет, началось с полгода назад...
— Как интересно! Как интересно! Сдохнет от зависти Юлька Меньшова,
верно вам говорю! Какая ситуация, дамы и господа! Молодая светская красавица
через годик после свадьбы со столь же светским львом начинает, пардон,
блядовать! И сколько ж у вас было любовников, драгоценная?
— Один,-- ответила Ника с застывшим лицом.
— А что так мало?
Она чуть беспомощно пожала плечами. Гейнц шумно сыграл первые такты
мендельсоновского марша.
— Впрочем, сие несущественно,-- утешил комендант.-- У меня есть
стойкие подозрения, что означенный любовник, сиречь амант, здесь
присутствует... Правда?
Она кивнула.
— А покажите-ка мне его, сладкая! Ника подняла руку, указывая в зал.
Вадим повернул голову в ту сторону — и до него стало понемногу доходить,
кое-какие прежние странности получали объяснение...
— Ага! — заорал комендант.-- Бывший господин Эмиль Федорович
Безруких, здесь же, как нельзя более кстати, присутствующий! Мои
поздравления, генацвале! Это ж надо ухитриться — под носом у босса и
старшего компаньона дрючить всласть его милую, очаровательную женушку!
Пикантно, должно быть... Вот так вот смотришь на босса и думаешь: "А я ее
тоже дрючу, а ты, козел, и не знаешь!"
Вадим пребывал в состоянии тихого, бессильного бешенства. С невероятной
быстротой прокручивались воспоминания — вот он преспокойно отправляет Нику
купаться на дальние озера с Эмилем, поскольку сам занят выше крыши (месяц
назад), вот он просит Эмиля встретить Нику в аэропорту (месяца полтора
назад), самолет задерживается на три часа (так они объяснили), и домой Ника
доставлена только к утру. И это далеко не полный список, если вдумчиво
проанализировать последние полгода, без труда отыщется масса такого, что,
несомненно, имело подтекст, слишком поздно выплывший на свет божий... Скоты,
твари...
И вдруг на смену слепой ярости пришло странное спокойствие. Получалось,
что все недавние душевные терзания были насквозь напрасными. Зря мучился,
подыскивал оправдания, окончательно решив, что сбежит в одиночку. И черт с
ними. Ручаться можно, что трахаться им больше не придется, оттрахались...
На месте коменданта он сам при первом же побеге постарался бы как можно
быстрее замести все следы — иными словами, в темпе ликвидировать оставшихся
и смыться в неизвестном направлении, не оставив никаких улик,-- лишь
пожарище да цистерна с кислотой, любой Шерлок Холмс повесится от недостатка
данных. Уж если это пришло в голову ему, вряд ли такой вариант не
подвернулся на ум коменданту или, что вернее, сволочи Гейнцу, который
гораздо умнее и опаснее, хоть и любит прикинуться валенком. Значит...
Значит, все отлично.
— А позвольте спросить,-- вкрадчиво начал комендант.-- А этот,
который, стало быть, законный муженек... Он что, с каким-нибудь изъянцем?
Кончает слишком быстро или там по мальчикам бегает?
Ника нашла взглядом Вадима и, вызывающе вздернув подбородок, громко
сказала:
— В общем, ничего подобного. Не жаловалась. Разве что вечно заставляет
делать ему минет, а мне делать не хочет, раз в год удавалось уломать...
— Уау! А любовничек делает?
— Охотно.
— Так что, неужели в этом и вся проблема? Или есть какие-то другие
поводы? Гораздо более весомые?
— Есть, пожалуй.
— И какие же, если не секрет? Не смущайтесь, милочка, ваш сатана
столько повидал в этой жизни...
— Понимаете...-- протянула Ника.-- Эмиль — мужик. Настоящий мужик. Не
только в постельном плане. Он себя сделал сам, с нуля. Приехал из какой-то
богом забытой деревушки — и продвинулся в бизнесе, научился драться, как
Шварценеггер... Да много всего. Настоящий мужик, с ним себя всегда
чувствуешь, как за каменной стеной. А муж слишком многим обязан папочке с
мамочкой. Стопроцентно асфальтовый мальчик.
Не сдержавшись, Вадим заорал с места:
— Ага! А ты — птичница из колхоза "Рассвет"! Горбом в люди выбилась,
сучка! Да у самой такой же папа...
Опомнился и замолчал, но комендант ждал еще какое-то время, словно в
его планы как раз и входила "реплика с места". Потом с ласковой укоризной
погрозил Вадиму:
— Ангел мой, прекрасно понимаю бурную глубину ваших чувств, но вы уж
больше не встревайте, иначе придется рот заткнуть. Не мешайте девушке
раскрывать душу... С ней, быть может, такое впервые происходит, представьте,
сколько эмоций ей пришлось таить в душе... Трепетной, как цветок. Значит,
ваш избранник — настоящий мужик, и вы его, быть может, даже и любите?
— Люблю,-- послышалось со сцены. Ромео и Джульетта в полосатом,
расхохотался про себя Вадим. Любовь... Им вскоре придет звиздец, а они все о
любви, скоты... Ясно теперь, что в карцер Эмиль отправлялся исключительно
для того, чтобы всласть потрахаться с Никой — тогда еще нынешний Освенцим
был самим собой, респектабельным домом отдыха, и кто-то получал, надо
полагать, неплохие бабки за организацию любовных встреч в карцере. То-то они
его так рьяно уговаривали сюда поехать — стопроцентное алиби, условия для
блуда идеальнейшие, в двух шагах от мужа, а тот и не подозревает, что
зарогател...
— Время реплике с места,-- комендант повернулся к залу.-- А вы ее,
интересно, любите, свет мой?
— Люблю,-- раздалось справа от Вадима.
— Сериал, бля, мексиканский! — вслух восхитился Браток.
— Прошу на сцену, господин Ромео! — комендант, беззвучно аплодируя,
прошелся вдоль рампы.-- У меня не хватает духу и далее держать вас в разлуке
с Джульеттой... Вот так, идите сюда, становитесь рядышком, можете ей
положить на плечо мужественную руку... Держите, хорошая моя,-- протянул он
Нике сложенную вдвое сероватую кредитку и, когда она инстинктивно
отшатнулась, расхохотался: — Да что вы, милая, неужто я буду заставлять
даму жевать доллары? Это вам за удачное выступление, суньте в кармашек...--
Он сам затолкал в карман оцепеневшей Нике кредитку, повернулся к залу и
громко воззвал: — Синьор муж, можете встать и громко изложить ваши
впечатления либо пожелания нашей влюбленной паре. Пр-рошу!
Вадим вскочил и, ненавидяще уставясь на Эмиля, закричал:
— Ну что ж ты стоишь, влюбленный пингвин? Не стой, спасай ненаглядную!
Ты ж у нас, говорят, Негрошварцер! Начинай их метелить!
Эмиль молчал, ответив столь же неприязненным взглядом.
— Он умный,-- сказал комендант.-- Прекрасно понимает, что в нем
наделают кучу дырок, прежде чем успеет кого-то достать... Вы, синьор муж,
слегка перегнули палку. Я просил критиковать, а не злорадствовать... Можете
сесть. Музыка!
Гейнц заиграл марш Мендельсона.
— Стоп! — махнул рукой комендант.-- Итак... Будь у меня этакое
грязненькое воображение, я бы устроил прямо на сцене венчание --
новобрачному повязал бы на полосатку галстук, невесте, соответственно, надел
бы на голову фату. А потом приказал бы прямо у рампы изобразить брачную
ночь... Но я не любитель грязных сцен, все, что я до сих пор режиссировал,
было продиктовано не грязным подсознанием, а интересами дела. Но обязан же я
как-то реагировать на столь значительное событие нашей бедной эмоциями
жизни, каковой является столь внезапно обнаружившаяся беззаконная любовь?
Обязан, я вас спрашиваю? Перед нами — жестоко обманутый в лучших чувствах
муж, что бы там насчет него ни говорилось, а он как-никак законный...
Киндер, кирхен, кюхе, как выражались классики жанра... Ну, мальчики, пошли!
Он воздел над головой обе руки и звонко щелкнул пальцами. Из-за
матерчатого задника прямо-таки хлынули люди — мелькали черные рубашки и
белые повязки капо. Эмиль, не успев и пошевелиться, получил сзади ребром
ладони по шее, на него с Никой мгновенно навалились, вывернули руки, сковали
наручниками, связали ноги. Судя по нереальной, молниеносной слаженности, все
было задумано и спланировано заранее. Прошло, казалось, всего несколько
секунд, а Гейнц уже вскочил на сцену, с грохотом опустив перед собой скамью,
на нее четкими рывками вскинули и поставили, удерживая, Эмиля с Никой, из-за
левой кулисы упали две тонких веревки, заканчивавшиеся петлями. Еще миг — и
петли у них на шее, под потолком, оказалось, были привинчены блоки, веревки
заранее пропустили сквозь них и закрепили концы так, что их не было видно...
— Отпустите их, отпустите,-- почти ласково произнес комендант.-- Они
уже оклемались. Прекрасно соображают, что если начнут брыкаться или
спрыгнут, повиснут, как миленькие... Закрепили концы?
— Яволь, герр штандартенфюрер!
Эмиль с Никой и в самом деле застыли, как вкопанные — свободные концы
веревок, уходившие за кулисы справа, были натянуты, как струнки, и петли
должны ощутимо впиваться в глотки...
— Порок должен быть непременно наказуем,-- протянул комендант.--
Сердце у меня обливается кровью, когда я вижу горестное лицо обманутого в
лучших чувствах мужа, не ожидавшего столь утонченной подлости от любимой
жены и лучшего друга-компаньона. Тем не менее пользуюсь случаем заметить:
эта печальная история, на мой взгляд, прекрасно иллюстрирует ваши
новорусские нравы. Ну ладно, не будем морализировать... Господин Баскаков,
мой бедный рогоносец, пожалуйте на сцену! Живенько, ножками, не стесняйтесь!
Вадим поплелся под яркий свет — на сцене, как ей и полагается, было
гораздо светлее, чем в зале. Комендант взял его за локоть и трагическим
шепотом — но так, что слышно было, несомненно, в самых дальних уголках --
вопросил:
— Мой бедный друг, вам очень хочется отвесить этой поганой скамеечке
хорошего пинка? Если хочется, вы только намекните вашему приятелю сатане...
Дело-то напрочь житейское. Ну, не стесняйтесь, дружище.
Ника с Эмилем стояли к нему спинами, и Вадим не видел их лиц. Слышал
только, как она охнула от ужаса, но жалости не было ни на грош...
— Ну что, хочется? Не стесняйтесь перед вашим другом...
Вадим что-то пробормотал.
— Не слышу? Хочется или нет?
— Хочется!!! — рявкнул но, вложив в этот вопль боль и стыд от всего
здесь пережитого.
— Решительный вы мой... Ну так что же вы стоите? Дайте-ка скамеечке
хорошего пинка. Боже упаси, я вас никоим образом не принуждаю и не собираюсь
принуждать. Сами подумайте: ни одна живая душа не узнает.-- Его голос был
невероятно родным, милым, участливым, комендант искренне сокрушался вместе с
ним, полное впечатление.-- Или вы извращенец, и вам приятно вспоминать, как
этот обманувший ваше доверие тип дрючил вашу женушку вдоль, поперек и всяко?
Что-то оборвалось в нем. С коротким рычанием он перенес всю тяжесть
тела на левую ногу, а потом что было сил оттолкнул скамейку правой, вложив в
этот порыв всю ненависть и отвращение не только к Эмилю с Никой, но и ко
всему окружающему...
Короткий придушенный крик оборвался хрипом, связанные обрушились
вниз... и с жутким стуком растянулись на полу у ног Вадима, содрогаясь в
корчах, хрипя. На них упали свободные концы веревок.
— Разыграли, разыграли! — весело вопил комендант, прыгая вокруг
оцепеневшего Вадима.-- Обманули дурака на четыре кулака, а на пятый кулак
сам и вышел дурак! Уау! — заорал он Вадиму прямо в ухо.-- Ну неужели ты мог
подумать, засранец, что я в моем лагере позволю кому-то постороннему, твари
полосатой, вешать моих дорогих кацетников самолично? А вот те хрен!
Эмиля с Никой уже поднимали, освобождали от нар...
