Александр Бушков. Волчья стая
страница №6
...ство.— Железки с него снимите,-- поморщился комендант.-- Нужно же нам
соблюдать Женевскую конвенцию... или Гаагскую? Все время их путаю, что-то с
памятью моей стало...
— Хрен ему в жопу, а не конвенцию,-- безмятежно улыбаясь, протянула
Маргарита.
Троица перебрасывалась репликами, как хорошо сыгранный оркестр. Верзила
Гейнц снял с Вадима наручники и положил их куда-то в угол, но из комнаты не
ушел, остался торчать за спиной в опасной близости.
— Коньячку? — любезно предложил комендант.-- Фрейлейн, не
поухаживаете ли за гостем? Сам он стесняется... Хоть и воняет от него
дерьмом на три версты, а все же гость...
Маргарита без тени неудовольствия гибко встала, налила довольно большую
рюмку коньяку, поставила перед Вадимом, в два счета разложила на большой
тарелке тонко нарезанную ветчину, сыр, красную рыбу.
— Чем богаты, по-походному,-- пояснил комендант.-- Угощайтесь,
гостенек дорогой. Прозит!
Вадим медлил — ив ожидании подвоха, и опасаясь первым же проглоченным
кусочком вновь вызвать бунт в желудке.
— Положительно, это хамство,-- обиженно протянул комендант.-- Нами
откровенно брезгуют, господа, полное впечатление. Мы эту свинью усадили за
стол, как порядочного, а он жрать не желает...
Удар сзади ладонями по ушам поневоле заставил Вадима взвыть и
согнуться. Вроде бы и не сильно, но больно до ужаса, даже слезы из глаз
брызнули.
— Когда предлагает герр комендант, надо жрать,-- наставительно
пробасил над головой Гейнц.-- Тебя, паскуда, нешуточной чести удостаивают...
Еще двинуть?
Выпрямившись, смаргивая слезы, Вадим осторожно взял с тарелки ломтик
сыра — ив следующий миг шумно впечатался физиономией в эту самую тарелку,
раздавив и разбросав все, что там было. Кувыркнулась рюмка, коньяк потек на
щеку.
Гейнц, все еще держа его за шиворот, рывком вздернул голову:
— Тебя в каком хлеву воспитывали, сволочь? Воспитанный человек, прежде
чем хватать еду руками, сначала вежливо интересуется, где можно помыть
руки...
— Фрейлейн, уберите это,-- поморщился комендант.-- Поставьте новый
прибор...
Во мгновение ока появилась новая наполненная рюмка и новая тарелка.
Вадим сидел неподвижно.
— Что же вы не кушаете? — радушно предложил комендант.
— Руки немытые,-- угрюмо отозвался Вадим.
— Бог ты мой, какие пустяки! — воскликнул комендант.-- К чему эти
китайские церемонии меж старыми приятелями? Ну? Я горячо настаиваю!
— Жри, падаль, пока предлагают,-- ободрил Гейнц.-- А то по почкам
схлопочешь... Ну?
После долгих колебаний Вадим рискнул поднести ко рту самый маленький
ломтик сыра, заранее сжавшись в ожидании удара. Удара, однако, не
последовало — ему дали прожевать.
— Коньячку? — любезно предложил комендант.
Казалось, тут-то и подвох. Нет, опять-таки удалось выпить рюмку без
постороннего вмешательства.
— До чего приятно посидеть вот так, запросто, без чинов...-- умилился
комендант.-- Но, к моему превеликому сожалению, эту идиллию не удастся
затянуть надолго. Вас много, а я один, знаете ли, и времени на каждого
уходит несказанное количество. Вам хоть кол на голове теши, как ни объясняй,
что преисподняя для новых русских — это всерьез и надолго, ломаетесь,
запираетесь, беспочвенные надежды питаете...-- Он закурил и откинулся в
кресле.-- Итак, что мы имеем? А имеем мы Вадима Аркадьевича Баскакова
собственной персоной. И магазины у него по всему Шантарску, и акций-то у
него, и посты-то у него в разных наблюдательных советах, и квартирками-то он
вовсю поторговывает, и автомобильчиками, и бензинчиком. А все почему? Потому
что папочка у него генерал, сынишку в обиду не дает... Легко делать бизнес,
имя папу в лампасах...
— Нужно еще и голову иметь...-- пробурчал Вадим, вновь заранее
сгруппировавшись.
Удара и на сей раз не последовало. Комендант расплылся в улыбке:
— Дискутируйте, голубчик, дискутируйте. Истина, как ей и положено,
рождается в спорах. Что там насчет головы?
— Папины лампасы — они, знаете ли, далеко не всегда помогают,--
сказал Вадим, тщательно подбирая слова.-- При полном отсутствии мозгов и
способностей получится...
Он умолк, заерзал на клеенке — по ногам вновь потекло, в желудке
урчало. Комендант демонстративно зажал нос, отшатнулся:
— Только-только наладилась светская беседа, как вам опять приспичило
покакать...
Маргарита заливисто хохотала, закинув голову. Вадим на миг ослеп от
бессильной ярости и стыда, ударивших в виски горячей волной. Что печальнее,
он прекрасно понимал: в его нынешнем положении ни за что не удастся
дискутировать на равных, можно говорить сколь угодно убедительно, разнести
противника наголову — но все это выглядит невероятно смешно в устах
человека, сидящего без штанов, испачканного жидким дерьмом...
— С чего бы это вдруг его понесяо? — размышлял вслух герр
комендант.-- Гейнц, неужели коньячок?
— Мой грех, герр штандартенфюрер,-- откликнулся Гейнц без малейшего
раскаяния в голосе.
— Ах, Рэба, Рэба, опять ваши штучки, это вы испачкали благородного
дона...
— Но вы же не заставите меня чистить ему седалище?
— Господь с вами, Гейнц, как вам такое в голову взбрело? Вы у нас
отличный служака, к чему? Пусть уж сидит и воняет, коли ничего другого не в
состоянии придумать, пребывая за столом с приличными людьми. Шутник вы,
Гейнц, я уж было сам собрался отпробовать коньячку...-- Он согнал с лица
улыбку.-- Мозги, говорите? По-моему, это еще хуже. В конце концов, дело не в
мозгах и не в словесных играх, а в результатах. Вы, жирные коты, заполонили,
испоганили и испаскудили все, до чего могли дотянуться, а дотянулись вы
решительно до всего...-- На сей раз он не гаерствовал и не притворялся,
глаза горели дикой злобой.-- Не хочу я в собственной стране чувствовать себя
рабом, понятно тебе?! — Он едва не задохнулся, с превеликими трудами
овладел собой.-- Расползлись, гниды, как мандавошки... А вот не угодно ли
преисподнюю, господа хорошие? Молчишь? Ну, хрюкни что-нибудь. Про твоих
великолепных адвокатов, про пачки акций, про спутниковые телефоны...
— Про красивенькие машины,-- вкрадчиво добавила Маргарита, встав со
стула и мягким кошачьим шагом приближаясь.-- В которые затаскиваете девочек
и трахаете кучей на дачах...-- Быстрым движением она рванула застежку
кобуры, выхватила пистолет и крепко уперла дуло Вадиму в лоб.-- Нравится?
Глаза у нее были злобные и совершенно безумные — с расширенными до
предела зрачками. Оцепенев, боясь двинуть и пальцем, Вадим проговорил, боясь
встретиться с ней взглядом:
— Я в машину силком никого не затаскивал...
— Не ты, так такие же, как ты,-- злым полушепотом сказала она.-- Какая
разница?
Дуло прямо-таки вдавливалось в лоб над правой бровью. Она шумно дышала
над головой, тонкие пальцы на рукоятке пистолета подрагивали.
— Гейнц...-- обронил комендант. Верзила подошел, осторожно отвел руку
Маргариты и столь же мягко заставил опустить пистолет, приговаривая:
— Держите себя в руках, фрейлейн доктор, не стоит так расстраиваться
из-за каждой сволочи... Получит свое, куда он денется? Садитесь, а я вам
сейчас плесну натурального коньячку, без ваших порошочков...
Она залпом выпила, застегнула кобуру, поправила великолепные волосы и
почти спокойным тоном поинтересовалась:
— Можно мне будет и этого кастрировать? Не сама реплика пугала, а
слово "и"...
— Там видно будет,-- сказал комендант.-- Смотря как себя поведет его
степенство господин Баскаков... Давайте, друзья мои, кончать с дешевым
театром. Не время. Так вот, любезный мой, пришло для вас времечко платить по
счетам. Пожили в свое удовольствие — и хватит. Если вы человек верующий,
считайте, что это черти вынырнули из преисподней и потащили вас на спрос и
ответ. Если атеист, думайте, что хотите, мне, право, безразлично... Главное,
вбейте в ваши заплывшие сальцем мозги: поезд дальше не пойдет. Ку-ку,
приехали. Вместо пустых дискуссий и пикировок будем ставить ясные и
конкретные вопросы, не допускающие двусмысленных ответов... Где доллары?
— Какие? — спросил Вадим.
— Триста тысяч долларов,-- преспокойно сказал комендант.-- Или,
выражаясь вашим поганым жаргоном, черный нал. Та захороночка, которую вы
собрали и намеревались по накатанному пути перегнать в иностранный банк.
Насколько мне известно, все это великолепие уместилось в большом
"дипломате", там у вас главным образом сотенные, полтинников меньше.
Всего-то пачек сорок или около того. А еще мне достовернейше известно, что
Шантарск эти денежки еще не покинули,-- вы этим собирались заняться, когда
вернетесь из отпуска, сиречь из нашего веселого заведения...
"Интересно, кто?" — подумал Вадим. Кто заложил? Не так уж и много
народа знали о точной сумме и самом факте существования денежек, но и не так
уж мало...
Смешно, но в первый момент он ощутил не злость или растерянность, а
скорее уж брезгливое превосходство. Его тюремщики и в самом деле на поверку
оказались не более чем мелкой шпаной. По рожам видно, что эта сумма, триста
тысяч баксов, их прямо-таки гипнотизировала: наличными! в "дипломате"! под
чьим-то диваном! Быдло. Человек с размахом, с масштабом в первую очередь
стал бы интересоваться счетами — какие ни принимай меры предосторожности,
как ни страхуйся кодовыми словами и "особыми условиями", все равно человек
понимающий в конце концов может устроить так, что его люди высосут твой счет
досуха — сам рано или поздно растолкуешь, как это можно проделать.
Шпана. Быдло. Но его положение от этого не лучше...
— Ну? — спросил комендант.-- Только, я вас умоляю, не нужно мне
вкручивать, что деньги уже упорхнули из Шантарска. Они в Шантарске, хороший
мой. Не в банке, не в обороте, лежат себе, полеживают...
— А что я получаю взамен? — спросил Вадим, стараясь, чтобы голос не
дрогнул.
— Девять грамм в затылок без всяких выкрутасов,-- преспокойно сказал
комендант.-- Вам до сих пор кажется, что этого мало? Это так много...
Неужели до сих пор не прониклись здешней приятной атмосферой? Настолько
глупы? Расскажете, где денежки — проживете еще денька три-четыре. Суну в
отдельный барак, все это время жрать и пить будете хоть в три горла, супругу
к вам подселю, натрахае-тесь, как хомяк. Царские условия. А если
предпочитаете юлить — рано или поздно наши мальчики из вас все равно
выбьют, подробнейшую информацию. Только при таком раскладе проживете эти
три-четыре дня качественно иначе — с обрезанными яйцами, с выдернутыми
ногтями, с содранной шкурой и прочими прелестями. А рядом будет ползать ваша
женушка в том же состоянии.
Гейнц, надавив ему на затылок широкой ладонью, спокойно дополнил:
— Знаешь, сучонок, меня всегда интересовало — с какой физиономией
человек жрет свое собственное ухо, поджаренное на маргарине. Я тебя просто
умоляю: потрепыхайся, козел, а? В Зою Космодемьянскую поиграй, в Олега
Кошевого, в подпольщиков и кого там еще...
— Присоединяюсь к предыдущему оратору,-- широко улыбнулась
Маргарита.-- Позапирайся, сволочь, ладно? Так мне хочется с тобой
поработать, спасу нет. Я тебя умоляю, сделай женщине одолжение...
Жуть накатывала от всего происходящего, от их спокойных лиц и чуть ли
не равнодушных голосов, от неправильности всего происходящего. Не должно
было такого случиться, не должно! Все равно, как если бы взбунтовались
покорные прежде ксероксы, автомобили или двери домов. Это наше время, это
наша страна, все неправильно!
Но в то же время, даже пересиливая ужас, в душе бунтовала та самая,
подмеченная классиками, вековая ненависть богача к грабителю. Мразь,
завистливая и бездарная погань покушалась на заработанные нелегким трудом
деньги...
Но все эмоции приходилось держать при себе. Эти шутить не собирались.
Слишком многое здесь пришлось увидеть и пережить, чтобы сомневаться в
реальности самых жутких угроз. А посему нужно было напрячь интеллект до
предела — пока меж ним и спасительным подземным ходом сплошная череда
неодолимых препятствий.
В конце-то концов, неужели современный молодой бизнесмен не в состоянии
обыграть подобную шпану? Пример Синего с Доцентом убеждает: можно выиграть
время. Если поведешь себя правильно. Этим сволочам понадобится какое-то
время, чтобы проверить показания, дотянуться до добычи. И время это не такое
уж и короткое, судя по всему...
— Послушайте,-- сказал он, подняв голову.-- А что, если нам сыграть по
другому раскладу? Триста тысяч долларов — деньги, в общем, большие, но не
грандиозные, честно говоря. Можно получить и поболе.
— Каким образом? — небрежно поинтересовался комендант.
— Примитивнейшим,-- сказал Вадим.-- В качестве выкупа за жизнь. Не тот
случай, чтобы мелочиться, получить можно раз в несколько побольше. Миллион
баксов вам нравится?
— Мы же не идиоты, любезный...-- мягко сказал комендант.
— Бог ты мой! — в сердцах сказал Вадим, абсолютно не играя, он и
впрямь с охотой кончил бы дело выкупом, поскольку деньги дело наживное, а
жизнь всего одна.-- Если как следует подумать, сесть всем вместе и
пораскинуть мозгами, можно найти удачный вариант. При котором вас никто не
будет преследовать, оказавшись на свободе...
Он мог бы поклясться, что у коменданта заблестели глазенки! (У
Маргариты, правда, нет.) Комендант смотрел не на него, а через его плечо с
явственным вопросом во взоре. Дорого бы Вадим дал, чтобы видеть сейчас рожу
Гейнца, который, очень похоже, и был то ли теневым шефом, то ли
представителем такового, один этот вопрошающий взор коменданта расставил все
по своим местам, показал истинную иерархию...
И ответ, похоже, оказался отрицательным: комендант то ли погрустнел, то
ли просто посерьезнел. Пожевал губами, изо всех сил притворяясь, что
старательно обдумывает нежданный поворот дела самостоятельно. Развел руками:
— Не пойдет. Нет у меня привычки менять на ходу отлаженную диспозицию.
К чему вносить в жизнь излишний риск и сложности? Давайте по-старому...
Итак. Что выбираете?
— Миллион — приятная сумма...-- сказал Вадим.
Комендант вскинулся:
— Слушай, подонок...
По коридору простучали шаги, дверь распахнулась, с грохотом ударившись
о стену. Просунулась рожа черномундирника:
— Колется, козел, начинает колоться!
Комендант вскочил из-за стола:
— Ну наконец-то... Пойдемте, Гейнц, суньте пока назад этого засранца,
не до него...
И помчался к двери, сразу утратив интерес к Вадиму.
— Так уж сразу и назад...-- проворчал Гейнц, поманил кого-то из
коридора и, когда вошел его напарник, что-то приказал на ухо. Тот,
осклабясь,рявкнул:
— Яволь, герр шарфюрер! — и кинулся на улицу.
Вадим неуверенно приподнялся.
— Сидеть, тварь! Не было команды... Он сидел еще минут десять, на
протяжении которых Маргарита посылала ему самые ослепительные улыбки, играя
при этом сверкавшим, как солнце, скальпелем, и повествовала со всеми
деталями, со всем смаком, как в ее исполнении обычно проходит кастрация.
Гейнц лишь похохатывал.
Наконец вернулся напарник, Вадиму вновь защелкнули на запястьях
наручники с цепью и велели шевелить ногами. Он ждал какого-то очередного
подвоха, но его повели прежней, обратной дорогой. Часовой у ворот
разочарованно присвистнул:
— Что это он у вас в таком виде? Раскололся, гнида?
— Да нет пока.
— А почему на своих ногах?
— Всему свое время,-- туманно ответил Гейнц.
Часовой заржал, словно бы прекрасно знал нечто неведомое узнику.
— Давай лапы,-- распорядился Гейнц, едва за ними захлопнулись лагерные
ворота.-- У нас гуманизм прежде всего, не стоит ограничивать твою свободу...
Эй, куда повернул? В карцер давай, засранец...
Ладно, в этом не было ничего страшного. Все равно время он выигрывает,
всех, кто расколется, отправляют обратно в барак...
Гейнц запер за ним высокую дверь из металлической сетки и направился
прочь, посвистывая. Воняло мерзостно, перебивая даже исходящее от самого
Вадима амбре. Туалет типа "сортир" вряд ли чистили хоть разочек за последние
десять лет...
Он остановился у решетки, пытаясь присмотреть местечко для сидения, но
откуда ему здесь взяться? Полусгнивший деревянный желоб, игравший роль
писсуара, вот и вся меблировка. Внутри и того нет, только доска на три
очка...
Только тут он сообразил, что оказался в коридоре не один. Из покрытого
полуоблупившейся известкой домика выглянула чья-то испуганная физиономия...
и тут же преисполнилась злобной радости.
— Ага! — воскликнул незнакомый.-- Вы смотрите, кого к нам сунули!
Из-за него и маемся...
Он вышел на крохотный огороженный пятачок. Следом еще двое — один
столь же незнакомый, а во втором Вадим мгновенно опознал лысоватого "маяка и
светоча". Во-от что придумал затейник Гейнц...
Троица таращилась на него со странным выражением, способным в другое
время насмешить — причудливая смесь забитости и злобной радости. Все трое
постарше его, в районе пятидесяти, и каждый в прошлом был не последним
человеком, но сейчас превратился в трудноопи-суемое существо.
Лысоватый кинулся первым, замахиваясь со всей решимостью. Вадим от
неожиданности не успел ничего предпринять — и вмиг оказался прижатым к
дощатой стенке. Лысый тряс его и орал в лицо:
— Из-за тебя здесь торчим, сука! Из-за тебя! Ты почему не колешься?!
Некогда было взывать к логике. Что-что, а незамысловато подраться умел,
хоть и не мог, подобно Эмилю, похвастать знанием отточенной профессиональной
рукопашки. Вадим провел один из простейших приемов уличной драки — обеими
руками что есть сил оттолкнул противника, тот инстинктивно напер... и сам
налетел мясистым носом на Вадимову макушку. Мгновенно разжал руки, заорал.
Вадим отправил его в распахнутую дверь домика одним хорошим ударом.
Примирительно поднял ладони:
— Давайте рассуждать логично. Ну кто вас отсюда выпустит, расколюсь я
или нет? Вас берут на примитивный понт...
Оба бросились на него, толкаясь и мешая друг другу. Ничего они не
хотели слушать и логические аргументы воспринимать не собирались. У них была
безумная надежда — и это перевешивало все остальное, превращая в роботов...
Завязалась бестолковая, нелепая драка на предельно ограниченном
пространстве. Его пытались достать кулаками, ухватить за волосы, пинали, у
обоих, несмотря на полуголодную жизнь трех последних дней, еще осталось
немало сил и энергии от прежнего сытого бытия, так что приходилось нелегко.
Тем более — он был без штанов, а это психологически сковывало, одетым в
драке себя чувствуешь гораздо увереннее и яйца так не бережешь...
Кое-как отмахался, лупя без всяких правил и милосердия. Лысоватый
оклемался, вылез наружу, но получил ботинком по колену и вновь выбыл из
игры.
Кое-как Вадим с ними управился, загнал на пинках в домик. Тут же по ту
сторону сетчатой дверцы появился Гейнц — ну конечно, торчал поблизости,--
разочарованно хмыкнул:
— Что за жизнь, только что-нибудь успеешь придумать, как жизнь твою
затею превращает в балаган...
— А может, не будешь мудрствовать лукаво и возьмешь миллион? — тихо
спросил Вадим.
— Детка...-- протянул верзила.-- Комендант в чем-то болван, а в чем-то
— чистой воды гений. Лучше меньше бабок без всякого риска, чем очень много
— но с большим риском.
— Но если...
— Захлопни пасть. Выходи.
В бараке, как и следовало ожидать, на него воззрились с большим
интересом, вызванным, понятно, тем, что он вернулся невредимым. Вадим залез
на нары, кратко буркнул:
— Отложили на потом. Там у них кто-то начал колоться...
Все так и сидели без штанов, вывешенных для просушки на перилах
веранды. Тюремная солидарность простерлась до таких пределов, что и его
портки повесили туда же. Только бедняга Доцент по-прежнему благоухал,
забывшись в тяжелой дреме.
Он не успел подробно рассказать о допросе — произошла вовсе уж
ошеломляющая неожиданность. Послышались шаги, вошли две женщины в полосатом,
за ними показался охранник. Осклабясь, сообщил:
— Чтобы не ныли, будто у нас плохо живется, получайте баб. Хорошие
бабенки, сладенькие, по опыту говорю...
И, сцапав обеих за ягодицы растопыренными пальцами, сильным толчком
отправил внутрь барака. Вадим кинулся подхватить — потому что одной
оказалась собственная супруга, осунувшаяся, немного растрепанная, но
выглядевшая все же лучше, чем можно было ожидать от юной дамы шантарского
высшего света, до того самым большим жизненным несчастьем полагавшей
что-нибудь вроде поездки в рейсовом автобусе.
Второй была крашеная полноватая блондинка лет сорока, довольно
миловидная и чем-то неуловимо походившая на выбившуюся в люди директрису
овощного ларька. Синий разлетелся было к ней:
— Вот приятная неожиданность! А мы тут плюшками балуемся, знаете ли...
Спохватился и одернул бушлат. Но, не особенно смутившись, продолжал:
— Проходите, будем знакомиться. Люди мы, конечно, страшные на вид и
припахивающие, но ведь не по собственной воле... Если интересуетесь, у нас
даже генерал имеется. Во-он сидит. Генерал, поклонись даме.
Борман хмуро дернул головой. Ника уставилась на Вадима со столь
трагическим выражением в огромных серых глазищах, что он, вот странность,
почувствовал в первую очередь досаду и раздражение: только ее тут не
хватало... Спохватившись, спросил:
— Как дела? Все в порядке?
Ничего другого как-то на ум не приходило. Рядом хмуро стоял Эмиль. Ника
переводила растерянный взгляд с него на мужа, по-детски кривя рот. Эмиль
опомнился первым, властно приказал:
— Только без соплей!
Удивительно, но она послушно закивала. Вытерла тыльной стороной ладони
сухие глаза:
— Что здесь творится? Куда вы меня затащили?
Вадим давно уже не лицезрел ее без дорогой ненашенской косметики.
Вероника без косметики — это было нечто столь же сюрреалистическое, как
шестисотый "мере" в роли снегоуборочной машины. Он пожал плечами, совершенно
не представляя, что тут можно сказать. Спохватился:
— Присаживайся...
— Вот спасибо,-- протянула она насквозь знакомым сварливым тоном,
присела на нары.-- Умереть можно от такой заботливости... Душевно тронута.
— Как ты?
— А никак! — взвилась она, глядя прямо-таки ненавидяще.-- Жру
баланду! А в промежутках трахают, кому не лень, даже эта сука Марго! По
буквам объяснить? Трахают! Вот, заслужила хорошим поведением! — Она
выхватила из кармана дешевенькую пластмассовую расческу, потрясла ею под
носом у Вадима, секунду помедлила и принялась яростно расчесываться.-- Куда
вы меня затащили? Про наше будущее говорят такие ужасы, что... Ну что вы
сидите? Можете объяснить, что вокруг происходит?
Вадим неловко оглянулся — уши так и горели от стыда. Никто не
таращился на них специально, отворачивались, Синий вообще сидел спиной,
что-то вполголоса вкручивая блондинке. "Только ее тут не хватало,--
вертелось в голове.-- Только ее тут не хватало. Одному как-то легче
переносить унижения... и одному проще бежать, вот ведь что! Черт ее принес".
— Куда мы попали? — спросила Ника, чуточку успокоившись.-- Это что,
какая-то банда?
— Слушай,-- тоскливо сказал Вадим Эмилю.-- Объясни ты ей, что к чему,
у меня уже сил нет после допроса... Скажи, что сбежим отсюда непременно, и
все такое...
Махнув рукой, поднялся и вышел на веранду. В мятой пачке отыскалась
одна-единственная годная к употреблению сигарета, остальные три являли собою
пустые полупрозрачные бумажки, весь табак из них высыпался. К счастью,
высыпался он в пачку, так что еще на пару часов курева хватит. А потом?
Нужно и в самом деле в качестве аванса за чистосердечное признание выпросить
пару пачек чего-нибудь более приличного...
Мимо проходил Гейнц. Остановился, показал белоснежные зубы:
— Ты что такой грустный? К тебе женушка приехала... Можешь, кстати,
меня называть братком. С полным основанием. Как же иначе, если мы с тобой
через твою телушку побратались? Всю жизнь мечтал попробовать ваших
новорусских баб — а оказалось, ничего особенного, даже обидно чуточку.
Разве что поглаже малость...
Вадим молчал. Может показаться странным, но он не ощущал себя задетым
— чересчур притупились чувства.
— Миллион предлагать будешь? — не унимался эсэсовец.-- У тебя
завлекательно получается...
— Не буду,-- сказал Вадим, криво усмехнувшись.
Глава десятая. Скромные развлечения
Вскоре в барак влетел капо и завопил:
— Выходи!
Последующие несколько часов были заняты "трудотерапией", как выразился
Гейнц,-- трудом не столь тяжелым, сколь гнусно-бессмысленным, кое в чем
напоминавшим сизифов. Уже по ходу дела Гейнц, там и сям появлявшийся со
своим барабаном (и получавший от этого неподдельное удовольствие) окрестил
происходящее операцией "Водопой".
Проще говоря, под лившуюся из динамиков классическую музыку три
реденьких шеренги поспешали от ворот к баракам и обратно, наполняя своими
кружками бачки. Условия были не так уж и замысловаты: те, кто, с точки
зрения шар-фюрера, наполнят свой бак первыми, получают премию в виде пары
пачек сигарет. Строй следует соблюдать, бегом не бегать, но рысца не
возбраняется. Если кто-то свою кружку расплескает, шеренга возвращается
назад.
Скверно, что эта процедура казалась бесконечной. Воды во вместительном
оцинкованном баке словно бы и не прибавлялась после очередной ходки.
Мало-помалу начались сбои — кто-то спотыкался, выплескивал воду,
приходилось возвращаться всем, стали вспыхивать склоки, взаимная ругань,
атмосфера понемногу накалялась. Только Синий, как заметил Вадим, выглядел
гораздо спокойнее остальных — у него с водой были связаны некие
наполеоновские планы, даже подстегивал злым шепотом остальных.
Комендант сначала торчал на трибунке, потом ему надоело, и он убрался.
Гейнц же, казалось, не знал устали — в самые неожиданные моменты возникал у
кого-нибудь за спиной и оглушительной барабанной дробью, грянувшей над ухом
в самый неподходящий момент, заставлял иных расплескать воду. Капо и те,
поначалу резво сопровождая шеренги, потеряли прыть, в конце концов заняли
позицию у ворот, попыхивая хорошими сигаретами.
Пот лился градом, штаны, пропитанные засохшим дерьмом, безбожно
натирали ляжки, довольно быстро вновь начав вонять. Представлялось уже, что
вся жизнь, прежняя и нынешняя, состояла лишь из бега трусцой меж воротами и
бараком, и все внимание замкнулось на колыхавшейся в кружке воде, на
неровной земле под ногами...
Кончилось, наконец. Все скверное когда-нибудь кончается. Гейнц
критически обозрел прозрачную воду, колыхавшуюся вровень с краями,
старательно изображая раздумье, долго стоял, глядя на бак, будто и не
замечая напряженных взглядов. Наконец сплюнул на пол:
— Отдыхать, вонючая команда...-- Подошел к Доценту, лежавшему с
осунувшимся, даже словно бы заострившимся лицом: — Ну, как самочувствие?
Может, пойдем еще побеседуем? Э-э, мой ученый друг, что-то вы совсем скисли,
и никакой гордой несгибаемости. Хрюкните что-нибудь оскорбительное, не
трону...
Доцент молчал. Он явно был плох — нога под повязкой опухла, похоже,
рана загноилась. Посмотрел мутными глазами, что-то прошептал. Гейнц сходил к
баку, набрал полную кружку воды и плеснул ему в лицо:
— Ну-ну?
Доцент проморгался, помотал головой, слабым голосом, чуть слышно,
выговорил:
— Чтоб тебе эти денежки поперек горла встали...
— Есть противоядие против такого финала,-- серьезно сказал эсэсовец.--
Великое и всеобъемлющее русское "авось". Так что еще побарахтаемся. Ну что,
вонючки полосатые? — Он прошелся по бараку, поскрипывая безукоризненными
сапогами, остановился у бака.-- Пнуть по нему, что ли, как следует, чтобы вы
еще раз сбегали? — и выдержал бесконечную, томительную паузу. Громко
рассмеялся.-- Ладно, черт с вами. Самому надоело. Вероника, золотко мое, что
вы такая грустная? Может, изобразим по старой памяти замысловатую фигуру из
"Камасутры"? — Он, не глядя, придвинул ногой стул, уселся, закурил и кинул
едва початую пачку "Ротманса" на нары.-- Закуривай, вонючая команда... Так
как, прелесть моя? Ну, иди к дяденьке, встань на коленки и поработай нежным
ротиком... Кому говорю, тварь?!
Вероника, тяжко вздохнув, приподнялась.
— Сиди уж...-- презрительно бросил Гейнц.-- Хорошо я тебя
выдрессировал, сучка? Знаете, что мне в вас особенно нравится, подонки? Та
быстрота, с которой вы все захрюкали по-свинячьему, стоя на четвереньках...
Это и есть самое приятное в нынешней ситуации: скинуть вас в дерьмо с вашего
Олимпа... Ты, расписной, зря шевелишь губами беззвучно. Догадаться легко,
что там за словеса у тебя на уме. А вон тот, который бывший генерал, и вовсе
сожрать живьем хочет. Зря вы злобствуете, честное слово. По большому счету,
ничего такого уж уникального с вами и не произошло. Повторяется старая, как
мир, история: в один прекрасный момент худые взбунтовались против толстых. И
оттого, что бунт этот локален, суть дела не меняется. По сути, у нас тут
нечто вроде восстания Спартака или товарища Пугачева. Думаете, там все иначе
протекало? Да черта с два. Вот и получается, что я — ваш
материализовавшийся, оживший страх. Ужастик из подсознания. Вы же, толстые,
всю жизнь боитесь, что на вас однажды пойдут с вилами и пустыми мешками... А
вдруг и пойдут однажды в массовом масштабе? У вас, синьор муж оттраханной
мною светской красавицы, такое выражение морды, словно в башке у вас
мыслительная работа происходит. Не поделитесь вумными мыслями?
Вся осторожность куда-то враз улетучилась — под напором той самой
классовой ненависти. Вадим заговорил, уже наплевав на все последствия:
— Подумаешь, открыл Америку... Вы же нас всю жизнь втихомолку
ненавидели: наши машины, нашу свободу, наши возможности. И мечты были самыми
примитивными — сесть в наши машины, оттрахать наших баб, выгрести
денежки... Вот только есть один немаловажный нюанс: кишка у тебя тонка,
чтобы стать новым Спартаком или Пугачевым. Разин с Пугачевым, по крайней
мере, были люди с размахом, могли собрать огромадную банду и устроить
переполох на полстраны. А ты можешь строить из себя Спартака исключительно
з_д_е_с_ь. На воле у тебя кишка тонка, духу не хватит не то что на бунт --
какого-нибудь серьезного человека с толстым бумажником в подворотне
ограбить... Правда ведь?
Похоже, он угодил в точку — лицо верзилы перекосилось в неподдельной
ярости, он едва не вскочил, но превеликим усилием сдержался. Протянул:
— Ну, дорогой, придется для тебя с ходу что-нибудь особо приятное
придумать. Попозжа. Поскольку нынче...
Послышались шаги. Вошел Василюк и, браво вытянувшись по стойке
"смирно", отрапортовал:
— Герр шарфюрер, герр комендант велел передать, что пора сгонять...
— Ага,-- широко усмехнулся эсэсовец.-- Наконец-то. Идите к коменданту,
камрад Вольдемар, доложите, что мы немедленно явимся...
— Яволь, герр шарфюрер! — рявкнул капо, повернулся через левое плечо
и бегом припустил прочь.
— Видали? — почти растроганно спросил Гейнц.-- В два счета из
интеллигентского дерьма получился полезный ставленник режима. А почему?
Потому что движет им та же благородная ненависть к вам, жирным котам...
Стройся! Сомкнутыми рядами пойдем на культурное мероприятие...
И благоразумно отодвинулся подальше, расстегнув кобуру. Пропустил всех
вперед, покрикивая:
— Налево! К клубу шагом марш!
Вадима не секунду прошиб липкий пот: что, если... До самого клуба он
шагал словно в каком-то полубреду — у коменданта или этого скота вполне
хватит ума, прознав про подземный ход, устроить какое-нибудь поганое шоу...
Нет, но откуда им знать? Не должны они знать, не должны...
Он повторял это про себя, как молитву,-- потому что молитв не знал
никаких. Когда вошли в клуб, от сердца отлегло: и зал, и сцена были ярко
освещены, должно быть, восстановили проводку и все лампы, которые здесь
висели при пионерах. С первого мимолетного взгляда стало ясно, что доска,
прикрывавшая нехитрый потайной механизм, пребывает на своем месте в полной
неприкосновенности. Впрочем, это ни о чем еще не говорило...
Куча скамеек так и громоздилась у стены, но с полдюжины их установлено
перед сценой, и там уже расселись обитатели двух бараков. Очень мало их
осталось, человек пятнадцать, едва ли не вдвое поредело население...
А на сцене, прямо-таки залитой электрическим светом, стояло
странноватое сооружение: прямоугольный фанерный щит повыше человеческого
роста, украшенный примерно на половине высоты огромными цифрами от единицы
до семерки — и под каждой цифрой зияло правильное круглое отверстие с
футбольный мяч диаметром. Толком рассмотреть эту штуку Вадим не успел --
пыльный, темно-красный занавес стал закрываться, перемещаясь резкими
толчками.
— Вы — в зал, вы трое — на сцену,-- распорядился Гейнц, больно тыкая
в поясницу дубинкой.
Вадим с Эмилем и Братком поднялись на сцену, растерянно остановились.
Из-за щита бойко вынырнул комендант:
— Пришли, хорошие мои? Ну-ка в темпе к остальным! Вон туда, живенько,
по одному!
Вадим двинулся первым. За краем щита стояла Маргарита, веселая и
цветущая, в одной руке у нее была какая-то большая темная бутылка, в другой
— плоская медицинская рюмочка из толстого стекла. Кажется, с помощью такой
промывают глаза, что-то такое помнится...
Она до краев наполнила рюмку непонятной жидкостью цвета слабого чая,
протянула Вадиму:
— Ну-ка, одним глоточком!
Он заколебался, вспомнив все прошлые печальные прецеденты. Появившийся
откуда-то сзади охранник пребольно упер ему в висок ружейное дуло:
— Тебе помочь, тварь?!
Внутренне передернувшись, Вадим выпил до дна. Отдавало каким-то резким,
определенно аптечным привкусом, но прошло в глотку без неприятных ощущений.
— Туда,-- подтолкнул охранник.-- Мордой к щиту, напротив дырки...
Шнель!
Через несколько секунд рядом с ним оказался Браток, а там и Эмиль.
Появились еще несколько человек, так что все номера, то бишь дырки,
оказались занятыми. По обе стороны короткой шеренги поместились охранники, а
третий, прохаживаясь за их спинами, распорядился:
— А ну-ка, живенько спустили портки! И высунули хрены в дыру!
Представьте, что кобылу трахаете — живей пойдет...
Тут только Вадим сообразил, что за ощущение нахлынуло
нежданно-негаданно: великолепная, могучая эрекция, для которой вроде бы
самое неподходящее место и время — и уж тем более никаких поводов.
Микстура, сообразил он с тоскливым омерзением. Возбудитель подсунула, сучка
шаровая...
— Слушайте сюда,-- продолжал охранник.-- Во все время представления
стоять, как часовые у мавзолея. Если кто пискнет все равно что — саморучно
дубинкой хрен переломаю... Замерли, козлы позорные!
Вадим замер, почти утыкаясь лицом в желтоватый фанерный лист, приятно
пахнущий деревом и каким-то клеем. Что происходит вокруг, он, естественно,
не видел. Оставалось лишь молча ждать, теряясь в догадках.
— Ну, как там? — послышался поблизости голос коменданта.
— Порядок, герр штандартенфюрер!
— Замерли, хорошие мои! Если какая-нибудь сука испортит мне шоу --
жилы повытягиваю...
Застучали сапоги — комендант удалялся. Послышалась его команда:
— Занавес!
Слышно было, как старый занавес со скрипом и потрескиванием
раскрывается. Воцарилась совершеннейшая тишина, потом сухо застучала
барабанная дробь — определенно Гейнц — и очень быстро смолкла.
— Внимание! — громогласно возвестил комендант.-- Драгоценные мои
господа кацетники! До меня дошли слухи и сплетни, гласящие, что иные из вас
без всяких на то оснований считают меня чуть ли не чудовищем. Право же, я
обижен и где-то даже оскорблен. Как выражался приснопамятный Фантомас, на
самом деле я — веселое и жизнерадостное существо. Велики и неисчерпаемы
кладези веселья и жизнерадостности в моей широкой душе. Вот и теперь я в
один прекрасный миг задумался: а не слишком ли вы заскучали, пребывая в
гостях в моем веселом заведении? После долгих и старательных раздумий я
пришел к выводу, что так оно и есть. И решил, хорошие мои, немного вас
повеселить. А посему сегодня на нашей сцене — ток-шоу "Угадай мелодию"!
Уау! — завопил он вовсе уж дурным голосом.-- Уау! Что такое? Не слышу
надлежащих аплодисментов... Я огорчен! Я невероятно огорчен! Для кого же я
стараюсь, как не для вас? Ну-ка, живенько!
Послышались неуверенные хлопки.
— Плохо, дамы и господа! — орал комендант.-- Скверно! Устройте-ка мне
настоящие аплодисменты, переходящие в бурную, продолжительную овацию! А то я
вам сам устрою...
На сей раз, понемногу набирая могучий размах, грянула самая настоящая
овация. Вадим даже мимолетно удивился — народу в зале не так уж и много,
как они ухитряются производить столько шума? Полное впечатление, сейчас
штукатурка с потолка осыплется.
— Великолепно! — перекрикивая шум, завопил комендант.-- Наконец-то вы
осознали мою доброту и прониклись культурными запросами! Уау, хорошие мои!
Ладно, отставить овацию. Но в дальнейшем извольте отвечать короткими,
од-накож бурными аплодисментами — точнее, отмечать имя самые волнительные
моменты нашего шоу, я бы сказал — контрапункты! А опознать контрапункт вы
сможете без особых трудов — как только я, значитца, махну левой али правой
рученькой таким вот макаром — тут вам, однако, и есть самый натуральный
контрапункт! Как я изъясняюсь? Не правда ли, сразу видна близость к народу и
овладение фольклорными пластами? Анадысь, значится?
Видимо, он взмахнул рукой — затрещали бурные аплодисменты. Комендант
надрывался, его голос был почти обычным, но все же присутствовала там
неуловимая нотка безумия, от которой холодело внутри:
— Я бы с большим удовольствием устроил вам анадысь какую-нибудь
интеллектуальную игру на высокие эстетические темы, судари мои и дамы, но
вынужден, уж простите, откровенно подлаживаться к вашим вкусам, которые,
сдается мне, особой широтой не отличаются. Потому мы и запускаем
незатейливое, надо признаться, шоу. Угадай мелодию!
Аплодисменты.
— Что это у нас там торчит, обозначенное арабскими цифрами? А это
флейты, господа! Как метко выразился Маяковский — а вы ноктюрн сыграть
могли бы на флейте водосточных труб? Итак, на сцену приглашается наша звезда
и кон-курсантка, очень кстати, как рояль в кустах, здесь присутствующая --
госпожа Вероника Баскакова! Встречайте!
Аплодисменты. Судя по стуку сапог, комендант усиленно перемещался по
сцене, подражая телеведущим:
— Все аплодируют, аплодируют, перестали аплодировать... Полная тишина
в зале, начинаем суперигру! Одновременно спешу предупредить очаровательную
конкурсантку: если вы, мадам, будете мямлить под нос или саботировать
культурное мероприятие, я вас до утра в караулку отправлю! Тишина настала,
тишина! Итак, очаровательная, трахаетесь ли вы с мужиками? Вопрос понятен?
Послышался громкий, с явственной истерической ноткой голос Вероники:
— Трахаюсь! Аплодисменты.
— Веселее отвечайте, веселее, у нас ток-шоу, а не кабинет зубного
врача! А на тех флейточках, что так задорно торчат из дырок, вам игрывать
приходилось?
— Приходилось!
— Аплодируем! — завопил комендант.-- Игра уверенно движется в
правильном направлении! Приступаем к розыгрышу главного приза! Вот здесь у
меня самый настоящий косметический набор... я вам не буду вслух произносить
название фирмы, потому что не заключал с ней договора на рекламу, и она наше
шоу отнюдь не спонсирует. А посему пошла она к чертовой матери, цум тойфель!
Но набор настоящий, мечта женщины, особенно в наших спартанских условиях! И
наша очаровательная конкурсантка его обязательно получит, ежели с первого
раза безошибочно угадает мужнину флейту, на которой старательно исполнит
незатейливую мелодию. Будем играть ноктюрн на флейте красных пиджаков! Вот
тут у меня песочные часики, и ваша задача, мадам Вероника, отыскать нужную
флейту до того, как пересыпется песок. И косметический набор — ваш! В
случае, ежели не угадаете, придется вам со всем старанием играть на всем
наборе, пока не угадаете нужную мелодию. А там мы придумаем что-нибудь еще
более веселое. Вам условия ясны? Прекрасно!
Рассыпалась длинная барабанная дробь. — Нарастает напряжение в зале,
нарастает! — вопил комендант.-- Если закрыть глаза, можно представить, что
мы находимся в зале телестудии "Останкино". До чего же похабное название,
честно говоря! Покажите мне другую крупную телестудию в мире, чье название
произошло от мертвых покойничков! Ладно, не будем отвлекаться... Умолкла
музыка, тишина в зале, сейчас приведу в действие наш песчаный хронометр...
Пошло времечко, пошло! Прошу, очаровательная!
Наступила вязкая тишина. Потом послышались негромкие шаги. Они
удалились влево, на какое-то время притихли. Из зала долетел громкий смешок.
Вадим тупо таращился на оказавшуюся перед самыми его глазами фанеру.
Что происходит по другую сторону, он, естественно, рассмотреть никак не мог.
И не испытывал ничего похожего на беспокойство или сочувствие — вновь, как
и при первом Никином появлении в бараке, нахлынули досада и раздражение,
словно и очаровательная супруга странным образом числилась среди тех, кто
над ним издевался. Не будь ее здесь, был бы избавлен от доброй половины
переживаний... Острая ненависть на миг прямо-таки прошила горячей волной --
ненависть к смазливой дурочке, что сейчас бродила по ту сторону фанеры.
Шаги послышались рядом с ним. Переместились влево, вновь вернулись.
Негромкий шум — словно человек опускался на колени — и в следующий миг он
ощутил, как женские губы сомкнулись на его вздыбленном достоинстве.
— Началось шоу! — обрадованно возопил комендант.-- Первая попытка!
Музыка, туш!
Длинно, нескончаемо затарахтел барабан. Вадим вовсе не испытывал
удовольствия, словно все нормальные ощущения враз его оставили. Только
раздражение крепло — и ничего больше. И все же кончил довольно быстро,
из-за дикости ситуации, наверное.
— Закончилась первая попытка! — заорал комендант совсем рядом, по ту
сторону фанерного листа.-- Теперь попросим счастливчика показаться почтенной
публике, чтобы мы могли определить, как обстоят дела! Музыка!
Дуло ружья чувствительно ткнуло его в поясницу, и он вышел на сцену в
яркое сияние сильных ламп — со спущенными штанами, уже неспособный
испытывать какие бы то ни было эмоции. Теперь он понимал Синего — хотелось
рвать коменданта на части, распороть брюхо и вытягивать кишки...
Комендант же взирал на него с явным разочарованием, но тут же справился
с собой, вскинул руки:
— Поаплодируем нашей конкурсантке, получающий великолепный
косметический набор! Музыка!
...Должно быть, организм решил отключить сознание, чтобы избавить его
от всего пережитого — Вадим заснул совершенно неожиданно для себя, едва
растянулся на нарах, отвернувшись от молча улегшейся рядом Вероники.
Проснулся толчком, прекрасно знал, что ему только что снился жуткий кошмар,
но вот в чем кошмар заключался, не вспомнить, все воспоминания мгновенно
улетучились...
Свет не горел, барак был залит бледным лунным сиянием — стояло
полнолуние. Отовсюду несло дерьмом и прелью, справа тяжко всхлипывал и
постанывал во сне Доцент, а совсем близко, под боком, вздрагивала и
подергивалась в столь же тягостном забытье Ника, лежавшая ничком.
Зато справа, у окна, жизнь била ключом. Синий старался неутомимо и
размеренно, лежа на распростертой блондинке — она не сопротивлялась,
раскинувшись, в одном лишь расстегнутом бушлате, бедра белели в точности как
в бездарных творениях полузабытого Подыпы, казалось, она и не дышит.
Откуда-то с улицы доносились развеселые пьяные голоса.
Вадим прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на чем-нибудь толковом, а
что могло быть толковее планов побега, для которого настало время? Мысли
путались — мешала и возня у окна, сопровождавшаяся довольными стонами, и
скулеж Доцента. В конце концов он нашарил свою последнюю сигарету,
доставшуюся при дележе брошенной эсэсовцем пачки, осторожненько слез с нар и
направился на вольный воздух — впрочем, какой там, к черту, вольный...
Остановился, едва шагнув на веранду. На крыльце соседнего барака,
совсем близко, восседали три фигуры, отхлебывая по очереди из большой
бутылки, шумно болтали, перебивая друг друга с обычным пьяным пренебрежением
к собеседнику. Господа капо изволили веселиться...
Он присел на пол — вместо перил у веранды было ограждение из сплошных
досок, и его явно не успели заметить. Закурил, воровски пряча сигарету в
ладони — мало ли что, заметят огонек, не отвяжешься от них потом...
Пора отсюда сматываться. И следует в темпе решить то же самое
уравнение, подставив в качестве икса на сей раз вместо Эмиля Нику...
Аргументы прежние, те же. Если у одного есть все шансы незамеченным
проскользнуть в клуб, то тащить с собой Нику — чертовски опасно. Бабы есть
бабы, начнет бояться, метаться, побежит не в том направлении, нашумит,
провалит все дело, а когда поймают, выдаст в два счета. Откуда взять должное
проворство и хладнокровие избалованной холеной доченьке
облисполкомовско-коммерческого папы, с младенчества привыкшей к птичьему
молоку? Даже если побег и удастся, будет потом висеть на шее невыносимой
тяжестью — ножки натерла, боится дикой тайги, истерики пойдут, обмороки...
Он вспомнил, что рассказывал лет десять назад один знакомый с северов
— про парочку, которая назначала свидания где-то в окрестностях отдаленной
метеостанции. И однажды нос к носу столкнулась с белым медведем, будучи,
естественно, без всякого оружия. Кавалер драпал, не рассуждая, гонимый
скорее могучим животным инстинктом выживания. От дамы мало что осталось,
понятно, медведь был изголодавшийся. Большинством голосов сошлись на том,
что осуждать парня не стоит — здесь обычные критерии попросту не годились.
Невозможно быть героем там, где героем стать нельзя изначально. Нельзя идти
на танк с кирпичом, нельзя прыгать с десятого этажа.
Если рассудить здраво, ситуация та же. Спастись вдвоем попросту
нереально. Прежняя мораль и этика тут решительно не годятся — на кону
жизнь. Все останется, как прежде, но его не будет. Мороз по коже...
Ника... Что — "Ника"? Высокой любви, нежной и чистой, не было никогда.
Она была — удобная. Очаровательна, неглупа, в постели не заскучаешь,
приятно выйти в люди, держа ее под ручку, соответствующим образом намазанную
и упакованную. Конечно, наличие ребенка что-то и меняло бы — но ведь нет
детей... И нет, никогда не было ощущения, что твоя жена — пресловутая
Единственная.
А посему — решено. К тому же после признаний женушки о том, что с ней
здесь происходило, после подначек этой сволочи Гейнца совершенно другими
глазами на нее смотришь... Шлюха драная, велели стать раком — и мигом
встала, надо полагать, не пища и не дрыгаясь...
Сигарета догорела до фильтра. Вадим осторожно раздавил ее об доску,
привстал на корточках, осторожненько выглянул. Та троица и не думала
прекращать веселье, наоборот, затянула песню в три пьяных глотки. Нечего и
думать прокрасться мимо них незамеченным. Дождик бы, хороший, проливной, с
грозой, вот тогда ни одна эсэсовская собака носа не высунула бы из-под
крыши... Увы, чистейшее небо сияло россыпями нереально крупных звезд, каких
в городах никогда не увидишь. Ни клочка облаков. Придется потерпеть...
Он на цыпочках вернулся в барак. Там ничего не изменилось — так же
постанывал Доцент, у окна, где лежала блондинка, продолжалась несуетливая
возня с тихими смешками — Синего кто-то сменил, то ли Борман, то ли Браток,
блондинка прошептала что-то негодующее, но ей, судя по звуку, зажали рот,
шепотом прикрикнули, вновь послышалось размеренное пыхтение.
То ли Маргаритины снадобья еще бродили в крови, то ли душа требовала
разрядки — но он и сам ощутил непроходящее и не слабевшее возбуждение.
Немного поборолся с собой без особого энтузиазма. В конце концов осторожно
перевернул Нику на спину, внушая себе, что если он никого не видит, то и их
никто не узрит, расстегнул на ней штаны, приспустил ниже колен, принялся
расстегивать бушлат.
Она проснулась не сразу — когда он уже пристраивался. В первый миг
отчаянно дернулась, но Вадим зажал ей рот и яростно зашептал на ухо:
— Тихо, дура! Это я... Она тут же замерла с поразившим его послушанием
— обычно дома сопротивление спросонья длилось раза в три дольше. Тихо
всхлипнула, замерла, он осторожно убрал руку и, убедившись, что никаких
криков не будет, стянул с нее штаны совсем. Ника лежала, как неживая, чтобы
раздвинуть ей ноги, потребовалось определенное усилие. Но во всем остальном
она ни капельки не препятствовала, все так же лежала, отвернув лицо. В
прежней жизни она с ходу включилась бы в действо — но сейчас вовсе не
шевелилась. Труп трупом. Как Вадим ни старался ее завести с использованием
всего прежнего арсенала знакомых ухваток, не получалось. В конце концов он
мысленно плюнул и решил, что сойдет и так, сосредоточился на собственном
удовольствии, трахал ее размеренно — и ненавидел при этом...
Удовлетворенный, отвалился, перевернулся на спину. У окна продолжалось
негромкое веселье, блондинка сдавленно постанывала, и кто-то из кобелиной
троицы веселым шепотком подавал циничные советы. Ника заворочалась, неуклюже
натянула полосатые штаны и вдруг придвинулась к Вадиму, прошептала:
— Есть у нас какие-нибудь шансы?
Ну конечно, подумал он с неудовольствием, услышав знакомый трагический
надрыв в голосе (прежде главным образом возвещавший, чт...
