Илья Зверев. Второе апреля
страница №12
...Палыч. (Идет кдвери, но, перед тем как выйти, останавливается на минутку.) Вы уж про
путевочку для дочки не забудьте... Ишиас у нее... И ридикулит хроницкий...
(Уходит.)
Сухоруков. Да, жизнь... Своих бьем, чужих вот ласкаем. (Поднимает
телефонную трубку.) Не нужно Пашкина. (Набирает еще какой-то номер.) Кадры?
Петр Саввич, узнай мне быстренько, что у Галанина с аспирантурой. И вообще
возьми его бумаги... (Кладет трубку на рычаг, выходит из-за стола,
останавливается у окна.) Вот так, товарищ Малышев. Вот так, дорогой мой
Саша. И вся-то наша жизнь есть борьба, как воскликнул в свое время Семен
Михайлович Буденный... (Закуривает, молча прохаживается по комнате из угла в
угол.) Что я могу сделать?! Ты вынимаешь кирпичи из наших стен. Это,
правильно, плохие кирпичи. Но все-таки вынимать нельзя. Ты знаешь только,
что какие-то ответственные негодяи приняли ради рапорта неготовый
сверхсовременный трансформатор... И как тебе объяснить, сколько тут завязано
репутаций, интересов и самолюбий... Сколько сил — очень сильных сил, от
которых мы зависим, — сколько их заинтересовано делать вид, что новый рубеж
уже взят. Тут, правильно, цепь. Вся она железная, а одно звено веревочное,
но порвешь его — хуже будет... (Звонит телефон, Сухоруков берет трубку.)
Так. Знаю, что Виктор... Так... Зачем мне его пролетарское происхождение?
Теперь не тридцатый год. Давай суть. Так... Выговор за нарушение правил
учета? Снят? Неважно! В быту, говоришь, устойчив? Когда вы, ей-богу,
избавитесь от этих словечек. Ну скажи по-человечески: не пьет, с бабами не
путается... Ладно. Когда он зайдет за характеристикой? Так ты дай ему
понять, что мы зажмем. Ну правильно, "тут есть мнение воздержаться". В таком
духе, не мне тебя учить. А потом пусть зайдет ко мне. (Кладет трубку.) Черт
бы подрал этих воинственных дураков, сколько времени гробится зря. (Берет
трубку.) Лида, давай ко мне всех начальников отделов. И все материалы по
перемычке... Тьфу, прямо руки опускаются, невозможно работать...
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Комната в общежитии ИТР. На стене репродукции — Гоген. Этажерка с
книгами и круглым зеркальцем. Над нею довольно большой фотопортрет Виктора.
На окошке транзисторный приемник и телефон. На кровати лежит Виктор, один из
владельцев комнаты. Он при полном параде, даже в туфлях. Второй — Сурен,
мощный, черный, волосатый, бродит по комнате в одних трусах, на ходу
проделывая упражнения с гантелями. Сурен поет гнуснейшим голосом на какой-то
выматывающий душу восточный мотив.
Сурен.
Где угодно возможен обман.
Но в сберкассе невозможен обман.
Виктор скрипуче поворачивается и стонет. Это придает певцу новые силы.
Он хватает книгу, бьет в нее, как в бубен, и поет еще мерзостнее.
Сурен.
Даже в бане возможен обман.
Но в сберкассе невозможен обман.
Виктор. Зря. Я же все равно не уйду.
Сурен. По подлости?
Виктор. Нет. Ей-богу, должны прийти. По работе.
Сурен (шумно вздыхает, затем кивает и деловито идет к телефону).
Двадцать седьмой... Клаву Лифшиц можно? Кла, это ты? Тот вариант не
получается... (Жалобно.) Ну я не знаю. Ну я не знаю. Ну я что, виноват!
Может, в кино? Алло, алло! (Кладет трубку.) Повесила. Тоже можно понять.
Третий раз идти на "Королеву бензоколонки" (вздевает руки к небу)
производства Киевской студии. (Надевает рубашку. Повязывает пижонский
галстук, затем надевает носки и лишь потом брюки и пиджак с университетским
значком, при всем этом продолжает болтать). У меня проект. Необходимо
бесфильмовое кино. Специально для нашего брата. Все как в нормальном кино --
продавать билеты, гасить свет. Только фильмы не показывать. А?
Виктор. Разумно...
Стук в дверь.
Сурен и Виктор (в один голос). Валяйте!
Ира (появляясь в дверях). Добрый вечер. Простите, пожалуйста.
Виктор (удивленно и обрадованно). Здравствуйте.
Сурен. Здрасьте. (Виктору злым шепотом.) Значит, по работе. Закон
джунглей! (Уходит.)
Ира. Что он такой сердитый?
Виктор. Производственные неполадки, Ирочка. Не ладится с повышением
оборачиваемости оборотных средств.
Ира (усмехаясь). Какой ужас!
Виктор. Нет, подумайте сами, Ирочка. Ну от чего еще может страдать
передовой молодой специалист (поднимает палец), записанный в книгу трудовой
славы обкома ВЛКСМ!
Ира (коротко смеется. Виктор галантно подвигает ей стул, но она
подходит к этажерке и смотрится в зеркало). Господи, вид у меня какой-то
вчерашний. (Снимает томик.) Ого, Блок! Это, конечно, его...
Виктор. Вообразите, мой! Вообще тут под холодной броней бьется
чувствительное сердце... Я, конечно, не ждал... Но это настоящий подарок,
что вы пришли... Я вас — сколько? — два года не видел. С того вечера в
МГУ...
Ира. Простите, Витя. Мне сказали, Малышев будет у вас. Он мне очень
нужен. И я, по старой дружбе...
Виктор. Будь благословен этот Малышев, но, с другой стороны, и будь
проклят.
Ира. С какой стороны?
Виктор. Ну, там одна история...
Ира (быстро). С этой канавой? Я знаю.
Виктор. Канава — только хвостик. А за ним такое вытягивается.
Ира. Я не знаю. Но у Саши могут быть очень большие неприятности, дядя
Яша сказал, что Малышев влез в какую-то историю. И его могут вообще...
отовсюду...
Виктор. Да. Ваш дядя серьезный мужчина. И он жаждет Сашкиной крови.
Даже, пожалуй, не очень жаждет. Но Сашка сам рвется в доноры, сам жаждет
отдать свою кровь. И он прав! Нельзя такие вещи терпеть!
Ира. Я не знаю, в чем там дело, и с дядей Яшей поругалась, но я
понимаю, что все равно прав он. Конечно, он на каждого, кто мешает его
делу... смотрит как на врага.
Виктор. А Саша? У него ведь тоже дело. Он ведь тоже так смотрит, если
мешают.
Ира. Я не знаю. Я ничего не понимаю в ваших делах, но я знаю, что за
человек дядя Яша! Это редкий человек! А Саша какой-то треугольный. Ходит по
земле вот так (выставляет вперед локти). Вперед локтями и всех задевает.
Виктор (грустно). Вот и вас задел. Ира. Что?
Виктор. Да так... Просто пожалел, что никто меня не осуждает с таким
чувством.
Ира (вспыхнув). С каким?
Виктор. Это я так, хандрю. Послезавтра мое рождение. Двадцать пять лет.
Знаете, оглядываешься на пройденный славный путь. Между прочим, приходите.
Будет разный милый народ, и Саша будет, который задевает... Вам будет
приятно посмотреть, как мы с ним пикируемся. Женщины обожают на это
смотреть. Я думаю, во все века — когда питекантропы скрещивали дубины или
когда мушкетеры дрались на шпагах — тоже. Правда, ведь любят? Ну,
по-честному?
Ира. Витя, почему вы все время такой... Ну играете во что-то. Почему вы
не можете просто, по-человечески?
Виктор. А по-человечески — это не обязательно просто. Вы знаете, Ира,
это страшная вещь, что людям так важна стандартная форма выражения. Ну
почему же обязательно просто? Вот я только что прочитал в "Известиях", что
каждую минуту в стране рождаются шесть человек. Каждые десять секунд --
человек. Но я не хочу быть одной десятисекундной. Ведь я у страны один!
Правда ведь, каждый из нас у страны один? Почему же я должен что-то
упрощать, прилаживать...
Ира. Ничего вы не должны... Просто, Витя, когда вы чересчур бодрый, мне
не очень нравится. А вот когда вы грустный — вы человек...
Виктор. Так все дело было в том, что я тогда в университете на вечере
был слишком бодрый. М-м. Знато было б...
Ира. Я все-таки пойду... Передайте Малышеву, чтоб он непременно
поговорил со мной... прежде чем что-нибудь делать... И предостерегите его
сами... как друг...
Виктор. От чего? От честности? Так это надо сначала меня предостеречь!
Я тоже...
Стук в дверь.
Виктор. Ну! Входите!
Входит Саша. Он сразу как-то сжимается, увидев Иру, и та тоже смущена.
Саша (очень деловито). Извините, я на минутку... Витя, дай мне второй
том "Металловедения".
Виктор. Не дам я тебе второй том. Он тебе совершенно не нужен. И у тебя
есть свой. И заходи, не валяй дурака. Ира как раз пришла по делу к тебе... а
не ко мне.
Ира. Это, собственно, не дело... Просто я чувствую ответственность... Я
же вам сказала, чтоб вы зашли к доктору Фриду с рукой.
Виктор. А что с рукой?
Саша. Ерунда, Вывих.
Ира. А вы даже на работу ходите — так нельзя!.. И поскольку я вижу...
Я зашла к вам, а Алексей Алексеевич сказал, что вы у Вити...
Виктор (смотрит на часы). Ох я раззява! Полный склероз! Простите меня,
ради бога, я должен на полчасика сбежать. Посидите тут, подождите Сурена...
У меня действительно дело...
Саша. Но я... То есть мне еще надо...
Виктор. Ну удружите человеку (поспешно уходит).
Саша и Ира стоят в неестественных, натянутых позах в разных углах
комнаты. Длинная, напряженная пауза, во время которой оба чем-то как бы и
заняты: Она роется в книгах, он разглядывает Гогенову репродукцию. Наконец
она нарушает молчание.
Ира. Саша, вы должны мне честно рассказать, что у вас происходит с
дядей Яшей... Как другу... я должна понять.
Саша (пожалуй, чересчур бодро и развязно). Как другу? А я с самой школы
интересовался проблемой "возможна ли дружба между мальчиками и девочками".
Ира. Возможна.
Саша. Невозможна. Я когда зимовал в одной там дырке в Якутии, от нечего
делать считал по объявлениям в старых газетах: вышло шестьдесят пять
процентов разводов — по инициативе женщин.
Ира. Вы же совсем не то говорите, что хотите. Совсем же, совершенно не
то...
Саша. Ну вот и все... Я знал, что так получится... (Едва заметное
одновременное движение, может быть шаг, друг к другу.)
Ира. И вчера знали?
Саша. И вчера, и еще тогда, у нас... Когда ты только пришла...
Ира. И я тогда... (Пауза.)
Саша. Ну говори что-нибудь..,
Ира. Зачем?
Саша. Давай уйдем отсюда куда-нибудь.
Ира. Да.
Саша. Он не оставил ключа (смотрит на нее). Ладно, наплевать, бросим
все так. Пусть все крадут — выплатим...
Ира. Да.
Саша. Что да?
Ира. Вы-пла-тим. (Уходят, еще не дотронувшиеся друг до друга, но уже
близкие.)
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Детская площадка перед домом Малышевых. На качалке с двумя петушиными
головками, смотрящими в разные стороны, сидят покачиваются Алексей и Пашкин.
Рядом стоит с газетой Саша. Все мрачны.
Саша. Вот!.. Вот гад!.. Вот гад!..
Алексей. Ну, а дальше?
Саша (читает). "Рабочая совесть не позволяет мне молчать... Прикрываясь
высоким званием ударника комтруда..." Так... "Лишь бы только поддержать свою
громкую и звонкую славу, Малышев не остановился перед срывом важного
общественного мероприятия..." Черт те что!
Алексей. Ну, дальше!
Саша (читает). "И как всегда рядом с крикливой демагогией соседствует
обман, по-рабочему говоря, липа. Малышев не раз подписывал фальшивки,
помогавшие ему прикрывать..." Что он, гад, спятил?! Какие еще фальшивки?
Пашкин. Мало ли какие... Ты ж не на Марсе живешь, а в Кузине! Ты что,
никогда не оформлял воскресную работу другим числом? Никогда не зачислял
такелажников турбинистами? И еще...
Саша. Так ведь иначе было нельзя... Иначе бы ребятам не заплатили. За
работу ведь — не за липу! Все же знают!
Пашкин. Так ведь все все знают. Но правила игры! Раз ты их нарушаешь,
требуешь, чтоб все было по закону и моральному кодексу... Так уж позволь и
им нарушать...
Саша. Нет, но какое гадство!
Пашкин. Сашок, ну рассуди сам. Он же тебя по-хорошему предупредил...
Саша. Гиковатый?
Пашкин. При чем Гиковатый?! Он что хоть подпишет, если начальство
попросит. Сухоруков тебя предупреждал. Видно, ты во что-то такое нечаянно
залез, что никак невозможно открывать. И будешь нарываться — тебя под
монастырь подведут, под суд. Эта статья, считай, повестка...
Саша. Как же он мог? Яков Павлович?!
Пашкин. Он что, думаешь, для своего удовольствия? Он, может, сейчас
больше тебя переживает! Но, видно, ты сильно не туда залез — и тут Як Палчу
приходится... Для дела! Знаешь, бывает такое: бью и плачу!
Саша. Сухоруков! Знаменосец! На всю жизнь знаменосец! И все ему равно,
какое знамя и куда нести, лишь бы нести знамя...
Алексей. Ты погоди прокурорствовать. Высказал Пашкин гипотезу, а ты
сразу... Я Якова тридцать лет знаю. Он — правильно-жесткий мужик. Но он и к
себе жесткий. К первому! И всегда с полной отдачей, всегда — первым в
атаку.
Саша. А зачем?
Алексей. Ну зачем ходят в атаку?
Саша. Не все за одним и тем же... Вот Шура тоже ходит.
Пашкин. Не-ет, я не хожу. Я даю звук. Обеспечиваю громкое ура...
Саша. И не противно?
Пашкин. Почему не противно? Противно... Но привык. И ничего другого
делать не умею. И никому ведь от этого вреда нет, что смотр какой-нибудь
туфтовый проведем или почин для звону. А мне хлеб. Не мне, так другому,
пускай уж лучше мне. Я мыслю — мне платят. Стесняются, но платят.
Алексей. Шура, чего это вы вдруг расповедывались?
Пашкин (кивает на Сашу). Для него, чтоб не сильно расстраивался. И
немножко для себя, я ведь давно по этому делу. Был некоторым образом даже
научный работник. И.о. научного сотрудника института народного творчества.
Саша. Ого!
Пашкин. Я там был первый человек. Поедет бригада фольклористов на
Север. Ездит там полтора месяца и привезет "Старинные обрядовые попевки" или
там семь вариантов песни "Не белы то снега". А я золотой был работник:
выйдет постановление о цикличной угледобыче — я самолетом в Донбасс и через
два дня привожу шахтерский фольклор про цикличность. Потребуется внедрять
какое-нибудь там травополье — я в село и привожу народную мудрость как раз
про это самое. Что-нибудь такое: "С травопольем дружить — в изобилии
жить"...
Саша (злобно). Но все-таки выгнали же, в конце концов.
Пашкин. Не за то, за что вы думаете. Я, может, бы жизнь переменил, если
бы за это. Нет, меня погнали за нарушение трамвайного закона. Знаете
трамвайный закон? "Не высовываться"? А я высунулся. Всегда мы публикации
вдвоем с директором подписывали, а тут я тиснул в "Культпросветжурнал" одну
штуку: только за своей подписью. Все — поехал укреплять самодеятельность на
ударной стройке... Вот как благородно сформулировано. Все должно быть
благородно сформулировано. Это главное. И тебя выгонят или отдадут под суд
тоже благородно: под флагом борьбы с очковтирательством. Или с демагогией...
Алексей. Ну ладно каркать... (Появляется Юлька.) Ну, Юлька, достала?
Юлька (запыхавшись). Нет... Знаете, сегодня прямо все расхватали
"Знамя". Последнюю газетку Сурен Вартаныч унес. Он с газетчиком дружит,
прямо вась-вась...
Алексей. Значит, всеобщий интерес... Пойдем, Сашка...
Саша. Я не пойду. (Пашкину.) Ну? Что же делать? Может, в "Знамя"
написать письмо?.. Или в обком?..
Пашкин. Ничего не делать! Заткнуться, и все. Сухоруков мужик не злой.
Он тебя любит...
Саша. Л-люб-бит!
Пашкин. Я тебе говорю — любит! Я знаю, что говорю!
Саша. Мне плевать. Я все равно не заткнусь. Мы с Витей решили...
Пашкин. Так еще получишь! Статейка умно составлена: можно просто
по-отечески пожурить, а можно на той же основе под суд отдать. "Смотря по
вашему поведению", как выражаются тульские барышни.
Саша. И как же ты всякую подлость понимать умеешь?
Пашкин. Из здорового чувства самосохранения.
Саша. Ладно... Я пошел к Виктору... Если кто спросит, скажите.
(Уходит.)
Алексей. Это действительно страшная шутка: понимать. Вот я Сашку
понимаю, и Якова тоже понимаю, и тебя понимаю. И никто вроде не хочет зла...
Юлька. Смотрите, Костя идет...
Алексей. Пойдем, Шурик. (Юльке.) А ты задержи немного Костю. А то за
Сашкой побежит... (Уходят.)
Костя (явно ищет кого-то). А, Юлька...
Юлька. Тебе, кажется, меня недостаточно... Ничего. Посидишь тут. Без
тебя обойдутся. Почитай мне стихи...
Костя. Потом, Юля. Ладно? У Сашки очень большие неприятности.
Юлька. Ты про статейку эту? (Презрительно хмыкает.) Это все ерунда. У
него личные осложнения. Ну, читай стихи.
Костя. Так они еще не отшлифованы...
Юлька (повелительно). Ну!
Костя. Ну вот такое... Только оно еще... Название "Мое поколение"
(прокашливается).
Пусть мы одеты в узкие брюки,
Пальто коротки, до колен,
Но в людях ценят сердце и руки,
А руки наши крепче стен...
Юлька. А у тебя вот широкие. И теперь таких не носят.
Костя. Так я ж вообще, в принципе.
Юлька. А-а. Мне тоже Геральд — был у нас один техник — стихи
посвятил. Исключительно красивые. Он вообще имел ко мне очень большое
чувство. (Выходит Саша, останавливается в уголке, слушает.) И в каждом
письме писал: "Ю-ли-я! Юлия, напиши хоть словечко! Я приеду, и мы
распишемся". Вот вчера опять письмо прислал...
Саша. Покажи конверт!
Юлька. Ай! Напугал прямо... Я всегда личные письма жгу.
Саша. На свече? (Юлька чуть не плачет. Косте). Да что ты, не видишь?
Она тебе пыль пускает. Розовую! Витю не видели?
Костя. Нет. Слушай, Саша. (Тот, махнув рукой, уходит.)
Юлька. У него самого не ладится... с этой Ирой... Вот он и злится...
Костя. Нет, у него настоящие неприятности, по работе.
Юлька. Ничего ты не понимаешь! Почему мужчины вообще считают главнее
всего разное там, производственное... А если хочешь знать, больше всего
самоубийств на личной почве. От несчастной любви... Костик, скажи мне...
Только объективно, ладно? Правда, ко мне нельзя относиться серьезно?
Костя. Почему? В каком смысле? Что ты! Да это любому... То есть не
любому, каждому... То есть ты только захоти...
Юлька (голосом выстрадавшего человека). Это ты объективно?
Костя (страстно). Да!
Юлька. Я еще не совсем разобралась в своем чувстве, но ты... Костя,
хороший. Почитай мне еще стих...
Костя. Какой?
Раймонда (она вбегает явно взволнованная). Сашку не видел?
Костя. Он к Виктору пошел. А что?
Раймонда. Ничего! Вы тут сидите, ухаживаетесь, а он... А его...
(Убегает.)
Костя. Правда... (Порывается бежать за ней.)
Юлька. Сиди! Много она понимает. (Капризно.) Почитай еще стих, тот,
который в газете напечатали.
Костя. "Помни, шофер"?! Не надо, он неинтересный, на производственную
тему.
Юлька (оскорбленная). Что меня, по-твоему, производственное не
интересует? Одни моды? Ты так считаешь?
Костя. Нет. Пожалуйста... Но он плохой... Я лучше прочитаю другой
стих... "Подруге синеглазой".
Юлька. А я хочу тот, напечатанный.
Костя. Ну, пожалуйста (начинает замогильным голосом).
Среди долин, степей и гор,
На больших дорогах семилетки,
Будь всегда внимателен, шофер,
И тогда аварии будут редки.
Юлька откидывает голову, всем своим видом демонстрируя чарующую силу
искусства.
Тише ход на поворотах,
Дай сигнал всегда в воротах,
Реже тормоз нажимай,
Чаще смазку проверяй.
Юлька. А по-моему, очень хороший стих. Как в жизни. А то один
психический на самосвале налетел из-за поворота, чуть Надьку Плаксину не
задавил. Представляешь?!
Поэт издал тихий мученический стон, но Юлька без всякого "перехода"
взяла его голову и поцеловала.
Юлька. А на меня раз "Запорожец" наехал (целует его). Но что это за
машина — "Запорожец"?! Под такую попадать — только время терять... А мы с
тобой, как выучимся на техника, "Москвичика" купим. Правда?
(Целуются.)
Появляется старуха дворничиха с метлой.
Дворничиха. Ну чего расселись на Малышевых цацках?
Юлька. А мы, теть, голубей смотрим...
Дворничиха (подметая, философствует). Чего в них хорошего. В
теперешних-то голубях... А ну, вставайте...
Костя. В теперешних? Хм... (Они с Юлькой уходят, держась за руки.)
Дворничиха (задумчиво). Раньше голубей было гораздо больше, но гадили
они гора-а-аздо меньше (уходит).
Сколько-то секунд еще раскачивается пустая качалка, и вот появляются
Саша и Ира.
Саша. Ты что, всерьез принимаешь? Эту чушь собачью!
Ира. Я ничего не знаю. Просто я тороплюсь... Мне еще надо...
Саша. Куда? Ну что с тобой? И как-то все сразу валится... И ты от меня
отдалилась на семьсот тысяч километров.
Ира (грустно). На семьсот тысяч километров... По-моему, на земле даже
нету места, которое было бы так далеко. Вот когда я тебя слышу, я совершенно
забываю. Наверно, потому, что я женщина, ну, баба... Но ведь все равно...
Саша. Что ты забываешь?
Ира. Ну все! Ну что у нас сегодня дома было, с дядей Яшей. У него был
ужаснейший приступ. Я боялась — второй инфаркт... И как ты мог! Против
такого человека! Он же просто горит тут у вас. Он не женился даже... Все,
все в работе! И сейчас опять ушел. Я его уложила, а он ушел. Как же ты мог?!
Саша. Ну я не знаю, что тебе сказать.
Ира. Это я не знаю... Нет, я скажу. Мне все объяснили... Ты подал на
него какое-то заявление! Это низко, между порядочными людьми так не делают.
Я не думала, что ты так можешь сделать! (Плачет.) И оказывается, чтобы
прикрыть какую-то фальшивку. Вот этот старый рабочий пишет... в газете...
Саша (потухшим, очень спокойным голосом). Оказывается...
Ира. Для чего ты написал?
Саша. Как для чего? А как ты думаешь: для чего?
Ира. Я не знаю... Но все равно — гадко!
Саша. Так узнай! Всю правду! Я рассчитывал, что твоего дядю снимут. А
меня назначат на его место. Сразу главным начальником! С окладом четыреста
двадцать рублей! И запишут в книгу почета (он уже почти орет). И выдадут
медаль "За отвагу на пожаре".
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Стрела с надписью: "Ремонт. Вход в клуб через черный ход". Перед
занавесом стоит скамейка, на ней Сухоруков сидит курит. Появляется Саша и,
заметив врага, поспешно поворачивает назад.
Сухоруков. Малышев, на минутку!
Саша (сухо). Здравствуйте, Яков Павлович.
Сухоруков. Ты что, правда желаешь мне здравствовать? Или просто так,
автоматически? (Саша молчит.) Тогда ты лучше говори: "Привет". Оно вернее и
ни к чему не обязывает.
Саша. Нет, почему же... Здравствуйте...
Сухоруков. Ну, если так, то очень тебя прошу, закинь свое заявление
куда-нибудь подальше и иди домой...
Саша. Боитесь?
Сухоруков (грустно). Дурак ты все-таки... Бедная Ирка! (Саша порывается
уйти. Сухоруков хватает его за рукав и насильно усаживает.) Нет, погоди! Ты
в самую точку попал: я тебя ужасно боюсь, прямо дрожу...
Саша. Что вам от меня надо?
Сухоруков. Чтобы ты вот сел и послушал. А то ты уже точно знаешь, что
вся правда, какая только есть на земле, вся она у тебя в кармане... Больше
ни у кого ее нет. (Саша опять порывается встать.) Так вот насчет того, что я
тебя боюсь...
Саша. Ну не боитесь...
Сухоруков. Мальчик, я в сорок шестом году строил Барнабайскую ТЭЦ.
Спецобъект! Лично Берия курировал. Может, помнишь такую фамилию, мальчик? И
меня однажды подняли ночью в четыре часа и представили лично пред светлые
очи. Очень страшные, надо тебе сказать, были очи, нечеловеческие. А он меня
обнял и сказал: "Если, дорогой, мы не сможем к Первому мая, дню пролетарской
солидарности, рапортовать о вводе всех мощностей, то прямо, говорит, не
знаю, что мы будем с тобой делать, товарищ дорогой Сухоруков". А он как раз
всегда знал, что делать с людьми (сжимает кулак).
Саша. Ну и что?
Сухоруков. А ничего. Сухари себе заготовил. Две торбы сухарей бабка
Маня мне насушила. Но неотлаженные турбины я сдавать все-таки не стал... А
говоришь, тебя боюсь? С твоими небесными глазами.
Саша. Ну не боитесь, и ладно.
Сухоруков. Да нет, не ладно. Вот ты хороший человек, голубоглазый, а
самых простых человеческих чувств не понимаешь. Просто жалко же мне... И
нравишься... Я именно таким своего наследника представлял...
Саша. Чего меня жалеть?
Сухоруков. Да не тебя мне жалко, что тебе такого особенного сделается!
Мне самому на себя противно смотреть будет, на Иркины вопросы отвечать, если
я тебя сегодня задавлю. А ты меня в такое положение загоняешь, что некуда
деваться, надо бить. Потому что от этого твоего шума дело шатается. Этим
трансформатором целое ведомство замарано, оно не простит...
Саша. Ведомство? Оно?
Сухоруков (словно бы не слыша). Ты для меня не противник, я тебя соплей
перешибить могу. Но жалко мне и тошно. Можешь ты понять? Человек ты или кто?
Саша. Я только понимаю, что вам нужно замять эту липу. И вам опасен
этот разговор и шум.
Сухоруков. Опасен. Только не мне, а делу. Подумаешь, вот он, ах,
благородный юноша, он смело бросил в глаза негодяю начальнику горькие слова.
Не побоялся, понимаешь, ради пользы народа. Так вот и я, голубчик мой. Тоже
для пользы народа. У тебя в твоей шевелюре столько волос нету, сколько я
объектов понастроил для этой пользы. Но я, мальчик, должен стараться не
только для этой самой пользы! Но и для уголовного кодекса должен стараться,
он любит порядок, а в снабжении, например, порядка нету. И для финансовых
органов должен стараться, они любят ажур, и для Павлищева из райкома, он
любит мероприятия, воскресники, например. И для вас, дураков, стараться --
вы любите зарабатывать и жить под крышей, независимо от системы кредитования
и техснабжения. И для всего этого я должен быть, когда надо, и злой и
лукавый, и запрягу тебя, и поломаю, если потребуется, как ты мне ни
симпатичен. Перешибу, если будешь болтаться под ногами. Потому что дело!
Мое! Кровное! Ясно?
Саша. А для чего оно тогда, ваше дело? Все вообще для чего? Должна же
быть цель? Не вообще там цель, а вот в частности! А я не верю, чтоб было зло
для добра. Брехня для правды! Я такого не видел и не верю!
Сухоруков (почти кричит). А что ты видел? За что ты отвечал головой? Да
не одной своею, а многими! Вот ты будешь кричать — начальство то,
начальство се, свое кресло защищает. А все начальство, мальчик, сегодня
работает будто в стеклянных кабинетах. Каждое движение со всех сторон видно
— снизу, сверху! Отовсюду. И отовсюду смотрят. И спрашивают. И судят!
Попробовал бы!
Саша. А вам хочется в доте сидеть, под бетонным колпаком?
Сухоруков. Мне все равно где сидеть. Мне нужно только доверие. Можешь
ты понять — доверие сверху и снизу. А ты его подрываешь! Ты думаешь, мне
нравится такая система, когда несуществующий трансформатор ставится в план?
Думаешь, я согласен?
Саша. Ну не согласен! Но все-таки будете биться за это самое, с чем не
согласны, и убивать того, с кем согласны!
Появляется Ира, оба спорщика оторопело смотрят
на нее.
Сухоруков. Буду! Потому что для пользы дела.
Ира. Вы вместе?
Саша. Нет, мы порознь! (Уходит.)
Сухоруков. Написал.
Ира. Боже мой, как страшно устроен мир. Он последний, на кого бы я
подумала такое. Он кажется таким открытым, чистым.
Сухоруков. Он открытый и чистый... И безответственный. Он думает, все
дело во мне... Ведь я не очень плохой человек?
Ира. Самый хороший! Из всех!
Сухоруков. Да нет, разве обстоятельства позволят... Ну, ладно, пора
заседать. (Гладит ее по плечу.) Порядок.
Ира. Там Катерина Ивановна стоит. Она просила... она хочет тебе что-то
сказать... Позови ее сам. (Тот идет к краю сцены.)
Сухоруков. Катя! Что это за штуки? Идите сюда! (Тише). Иди, Ирка,
может, она при тебе стесняется...
Ира уходит, появляется Катя.
Катя. Леша сказал, что убьет меня, если я пойду к вам... Но все равно!
Не трогайте Сашку. Он, не можете себе представить, как переживает. Ночью
шесть раз к крану ходил, воду пить.
Сухоруков. Я что же, по-вашему, палач?
Катя. Да нет, вы, можете быть, все правильно хотите. Но только парень
он очень нежный, его легко поломать. И он же для людей хочет!
Сухоруков. Я тоже не для себя хочу. Вы хорошо знаете: у меня нет ни
дачи, ни кубышки, ни сберкнижки. У меня есть инфаркт и нет наследников. И
нет никого, кто бы мог в совнархозе, или в обкоме, или мало еще где... где
меня лупят, вот так сказать, что я нежный. И Саше вашему прекрасному этого
тоже никто про меня не скажет... (Смотрит на часы.) Извините. (Уходит.)
Катя (чуть не плача). Вот это и есть оно самое: хорошие люди, у которых
идеи, они друг с другом дерутся в кровь. А разная пакость, у которой никаких
идей нет, которой все равно, что будет, та как раз живет спокойненько. Ну
что бы взять порядочным людям и сговориться по-людски. Так нет, не могут,
весь порох друг на друга расходуют... Черт те что...
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Та же комната, где репетировал хор. Но только рояль задвинут в угол, а
посредине стол под красным сукном. За столом и у стен человек пятнадцать
членов постройкома и вызванных. Среди них Сухоруков, Фархутдинов, Красюк,
Виктор, Костя, Саша, Гиковатый. Видно, что заседают они уже давно. Сухоруков
резюмирует.
Сухоруков (добродушно). Значит, так... Тут насчет питьевой воды
говорили... Я согласен, это действительно наше упущение. Сделаем в недельный
срок, можешь нам записать, Ахат Фархутдинович... Теперь по квартирному
вопросу... Будем решать как положено, демократическим путем... Но лично я
считаю, надо дать Тищенкам квартиру (смеется). А то теща их совсем разведет.
(Все добродушно смеются.)
Красюк. Говорят, указ будет: кто с тещей десять лет прожил — тому
пенсия с пятидесяти лет... (Хохочет.)
Сухоруков (еще добродушнее). Теперь еще одно... Вот с
Малышевым-младшим... Ну, вы все знаете историю с этой канавой. Надоело,
ей-богу, по ерунде копья ломать... (Дружный смех.) Ну вот... Я думаю, это и
вся ваша резолюция. (Снова смех.) Теперь второй вопрос — насчет
однодневного дома отдыха...
Костя. Почему вы смеетесь?! Страшный же разговор!
Саша. Нет, Яков Палыч, вы скажите, что это за история.
Сухоруков. Я думаю, не в ваших интересах, товарищ Малышев, устраивать
разбор. Вы уже оказались перед народом в плохом, мягко выражаясь,
положении...
Красюк. Правда, Саша, прекрати!
Саша. Так что все-таки за история?
Сухоруков. Поганая история. С таким душком...
Костя. С каким?
Сухоруков. С демагогическим душком, товарищ Откосов! И мы сами
виноваты. Я в частности. Поднимали Малышева и компанию, во все дудки дудели:
ах, лучшие турбинисты, ах, понимаете, отличное качество! И товарищ Гиковатый
в "Знамени" правильно нас поправил. Подзазнался Малышев. Решил, что бога за
бороду взял... Амбиции много, а святого за душой — ничего. И вот,
понимаете, замахнулись... на самое дорогое...
Саша (кричит): Это липа — самое дорогое?
Фархутдинов. Товарищ Малышев, веди себя как следует на постройкоме.
Сухоруков. Вот видите, товарищи, что за выкрики, реплики, аргументы.
Уймитесь, товарищ Малышев! Не мешайте нам работать. Иначе мы вас уймем — у
нас на это есть право. Мы дело делаем! И отвечаем!
Саша. Я тоже отвечаю! Только не по-вашему. Не по должности!
Сухоруков. Мальчишка! Демагог! Понимаете, нашкодил с воскресником,
поспешил забежать вперед, заявление подал (усмехается) на меня.
Гиковатый. Ушлый ход! Хитер!
Девушка активистка. Шкодлив, как кошка, труслив, как заяц...
Костя. А вы б, девушка, поаккуратнее. Вы ж его первый раз видите.
Девушка активистка (шепотом). Хамло!
Сухоруков. И вот он, чтобы отвести гром, подал заявление. Дай-ка, Ахат
Фархутдинович, я зачитаю...
Фархутдинов (неожиданно строго). Нет, Яков Палыч. Заявление против
тебя. Почему это вдруг ты читать будешь? Ты уж извини...
Красюк. Так все уже читали заявление. Чего, ей-богу, второй раз читать.
Давайте по существу!
Сухоруков. Прости, Ахат Фархутдиныч, ты совершенно прав! Знаешь, в
запале... и ты, Малышев, прости: такое ведь дело, волнует. Но (голос его
вдруг звенит железом)... н-но для нашего дела, для того, ради чего мы все
тут... Мы обязаны, раз уж он сам, как говорится, попросился, беспощадно
разобраться и наказать. Для примера! Чтоб не повадно было демагогам...
(Мягче). И чтоб ему самому тоже была наука... Его жизнь только начинается.
Чуканов. Правильно! Паны бьются, а в козакив чубы трещать. Вы тут
принципы выясняете, Яков Палыч, а канавы так и нема по сей день. И лично я
горю с трубопроводом, як той швед пид Полтавой. (Все шумят.)
Сухоруков. Принимаю критику в свой адрес на сто процентов. Правда, не
проявил твердости, виноват. Но я эту ошибку исправлю!..
Красюк. Товарищи, давайте в темпе! Ей-богу, нельзя же сто лет заседать.
Тут же все ясно... Давайте прямо запишем: "Обратить внимание администрации
(в скобках: тов. Сухоруков Я. П.) на непорядок с канавой". "В шахтах было
авральное положение. В любую минуту мог понадобиться экскаватор".
Саша (орет). Но он же так и простоял. Все воскресенье!
Сухоруков. Авральное положение в данном случае, к счастью, в аварию не
перешло. Ну а если бы перешло?! А если бы несчастье, что бы вы сказали,
безответственные крикуны?
Саша. Но вы же мне сами говорили, что никому он не был нужен,
экскаватор. Товарищи, он мне сам сказал... Да врет он вам! (Все шумят.)
Фархутдинов. А ну, выбирай выражения...
Сухоруков. Где это я говорил?
Саша. У нас, на сундуке!
Сухоруков. На сундуке? (Комически разводит руками, как бы приглашая
всех повеселиться.) На сундуке, товарищи... Уж не были ли вы тогда, товарищ
Малышев... того... Под градусом... Ахат Фархутдиныч, ты не помнишь, он много
тогда выпил, у брата? (В комнате смешок.)
Саша. Ну пусть бы даже был нужен! Теперь же не в этом дело. А
турбине...
Сухоруков. Ах, теперь уже не в этом дело!
Гиковатый (задумчиво, как бы в сердцах). Это же наше, а? Молодые,
называется, боятся лопатой мозолю натереть. Вам это низко. Привыкли к
ракетоносителям и прочему такому. А как мы, вот лично я, когда нас в бараке
сорок шесть душ жило. И все руками делали. А у тебя небось комната. А?
Метров девять. А?
Чуканов. При чем тут комната...
Гиковатый. При том, рабочую совесть в карман спрятали!
Костя. Что вы все, слепые?!
Красюк. Ну ладно, ясно. Есть предложение объявить выговор.
Девушка активистка. Мало... Строгий надо. И в комсомол сообщить.
Красюк. Ладно, понятно... И просить администрацию за сры... и остальное
перевести его в разнорабочие... сроком на полгода... Давай голосуй, чего
тянуть...
Фархутдинов. Что вы, товарищи! Он же не с плохим намерением. Я считаю,
на три месяца достаточно.
Сухоруков. Как вы понимаете, тут моего личного интереса нет... Но,
товарищи, довольно мы полиберальничали. Вы сами видите, какие выводы товарищ
Малышев сделал из нашей критики. Я считаю, для примера, для того, чтобы урок
был настоящим, предметным, давайте разговаривать уже всерьез. Ущерб стройке
нанесен, и не только материальный, но и моральный. Давайте передадим дело в
суд...
Фархутдинов. В товарищеский?
Сухоруков. В народный. Они люди взрослые, их деревянным пистолетом не
испугаешь. А может быть, вы все-таки против досрочной сдачи турбины, против
ударных темпов? Или, по-вашему, турбина — это липа?
Чуканов. Дайте вы человеку сказать.
Саша. Но трансформатор же липовый!
Сухоруков. Я не только даю, я прошу товарища Галанина высказаться. Ну
так как? Вы, инженер и ответственный работник, что-нибудь имеете против
нашей производственной политики?:
Виктор (медленно). Я считаю, что воскресник... то есть я считаю, но
поскольку экскаватор действительно был нужен...
Саша. А трансформатор?
Виктор молчит.
Сухоруков. Ну, значит, меня ввели в заблуждение... Пусть простит
товарищ Галанин мою резкость... А вообще, товарищи, не плохо бы в
перспективе запланировать специальное заседание. Может быть, даже
расширенное, совместно с парторганизацией и комсомолом. Против настоящей
липы, против приписок. Этим ведь грешат у нас и бригадиры, и мастера. Да тот
же Малышев, как отметил в своей статье товарищ
Гиковатый. Неплохо бы провести такое мероприятие... Ну ладно, у меня
все. У тебя все, Ахат Фархутдиныч?
Фархутдинов. Да вроде все. Побежали! У кого ключ от телевизора?
Девушка активистка. У меня. (Передает Красюку ключ.)
Гиковатый. Ни пуха ни пера. (Смотрит на часы.) Уже семнадцать минут
играют...
Красюк. К черту! Ох, чувствую: расхлопает "Торпедо" "Спартака"...
Галанин (Сухорукову). А все-таки вы поступили... бессовестно. Вы...
Вы...
Сухоруков. А вы? Если бы ты был моим сыном, я бы удавился.
Чуканов. А мэни нэ всэ ясно. Мэни треба разобраться.
Красюк. Опять разобраться? Суд разберется. Наш советский народный
суд...
Чуканов. Правильно, советский народный. Но мэни треба понимать
намерения. Якэ было намерение...
Красюк. А меня интересует результат. Добрыми намерениями вымощена
дорога в ад.
Костя. А плохими намерениями — в рай? Да? В рай? А насчет
трансформатора? Почему не дали Саше сказать про этот трансформатор, из-за
которого наша турбина... Вот Галанин разобрался. Давай, Витя.
Сухоруков. Я не знаю, в чем там разобрался товарищ Галанин. Но он
особенно неприглядно выглядит в этой истории. И с ним, я считаю, должен быть
особый разговор. Потому что инженер, коммунист, руководитель. И тоже,
понимаете... Да, товарищи, с трансформатором возможна некоторая задержка.
Первый уникальный экземпляр, победа конструкторской мысли... И использовать
трудности роста для демагогии. Залезать в каждую щель, где сложно, и
спекулировать. Это знаете что?
Красюк (чуть не плачет). Время же, товарищи! Нельзя же так.
Сухоруков. Ничего, тут серьезное дело. Так как, товарищ Галанин? Вы,
кажется, хотели выступить, сделать сенсационное сообщение?
Виктор (с трудом подбирая слова). Нет, не хотел... Я просто
испытывал... недоумение... В связи с тем, что вот мы устроили такую гонку...
Сухоруков. Гонку?
Виктор. То есть взяли такой темп, в то время как оказалось, что
трансформатор...
Сухоруков подходит к Саше, одиноко сидящему в другом конце стола,
наверно и не слышавшему ни его слов, ни галанинских, треплет его по плечу,
заставляет поднять голову.
Сухоруков. Ну что, сынку, помогли тебе твои ляхи?
Саша. Вы же врали им! В глаза! Н-ненавижу! (Вырывается.)
Сухоруков (грустно). Ну что ты, Саша... Я — имей в виду — борец за то
же дело, что и ты. Только я умный борец. А ты дурак. И щенок...
Саша. Нет, вы за другое борец! Совсем за другое! Вы за себя борец! За
существование! (Орет.) Пламенный борец за существование!
Сухоруков (с жалостью, почти нежно). Ну что? Что? Тебе мало?
(Опускается в кресло и сидит — задумчивый, опустошенный, разбитый.)
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Комната Виктора и Сурена. Полутьма. На стене тот же портрет, но в
зеленом веночке. Плакаты: "Имениннику слава!" и "25 лет на посту". Виктор
сидит в одиночестве за праздничным столом, перед ним раскупоренная бутылка.
Настойчивый звонок междугородной.
Виктор (берет трубку). Москва? Давайте! Мамочка! Да, да... Спасибо,
мамочка, и тебя также. Нет, пока еще не собирались. Запаздывают, черти...
Спасибо... Нет, совсем не грустный... Это тебе показалось... Нет, нет,
здоров... Все хорошо... Междугородная, еще минутку... Ну ладно! Мамочка, я
тебя целую... (Возвращается к столу, выливает в рюмку остаток водки из
бутылки.) Н-да, запаздывают... (Выпивает.) И я запаздываю. Вчера я брился и
вдруг обнаружил, что умею шевелить ушами. (Снимает со стены зеркало --
смотрится, очень серьезно.) Да, умею шевелить ушами... И только вчера это
обнаружил, почти на двадцать шестом году жизни. Слишком поздно! Вот если бы
вовремя? Если бы, скажем, в пятом классе? Может быть, вся моя жизнь пошла бы
иначе! Лучшие ребята класса обратили бы на меня внимание. И взяли бы меня в
свою компанию. Юлик, Валерик, Мишка, Моня — они все теперь кандидаты наук.
Основоположники чего-то... И я бы тоже был кем-нибудь... Не такой
заурядностью. И не мучился бы сейчас мелкими проблемами. Вот таким путем,
как выражается наш боевой руководитель товарищ Сухоруков.
(Берет новую бутылку, раскупоривает, наливает еще в рюмку.)
Если вы не придете, я и вторую выпью сам (выпивает). А вы, конечно,
сейчас судите меня. И уже, наверно, приговаривали... Но, товарищи, зачем же
заочно? Вы пришли бы, допросили бы, я бы вам ответил. По-честному. И вы, как
порядочные люди,-- а вы, безусловно, порядочные люди! — должны были бы
признать...
В углу появляется Саша — это не "тень гамлетова отца", а Саша как
Саша, хотя и вызванный хмельным воображением Виктора.
Саша. Ну, предположим, я пришел. Ну и что?
Виктор. А то, что совершенно бессмысленно мне было гореть вместе с
тобой. Ты же знаешь, как я боролся... Но когда дошло до предела... Это стало
уже глупо... А ты встал в позицию: назло маме, нос отморожу! Но почему же вы
полагаете, что и я обязан был морозить нос? Да и какой, к черту, нос --
самого себя под откос пустить! — неизвестно для чего.
Саша. Известно для чего.
Виктор. Нет, я понимаю, ты искренне убежден, что надо бить стенку лбом.
Ты сознательно полез на дыбы, потому что так надо и от этого улучшится мир.
Но пойми ты, юноша бледный...
Саша. Я не бледный. Скорее ты бледный. Виктор (страдальчески). Ну
ладно... Ты пойми: убежден — это еще не значит прав. Ну, пожалуйста, ты
убежден, что земля плоская. Разве она от этого перестанет быть шариком?
Саша. А может, это ты думаешь, что она плоская.
Виктор. Давай лучше попросту. Ты словами не играй. Я ж похлеще тебя это
умею! Давай откровенно. Дело твое, в общем, плохое. И победа, во-первых,
невозможна, во-вторых, она ничего не изменит! Ну, поставят товарищу
Сухорукову на вид, или даже нет, просто запишут "указать" (при таком чине
всегда пишут "указать", не более). Ну, стрелочнику какому-нибудь там,
скажем, комсоргу выговор влепят. И все. Это будет победа. Хотя и такой
победы быть не может. А тебя вот выгнали с самыми желтыми ярлыками. Ну и
меня бы выгнали. Лучше от этого стало бы человечеству?
Саша. Лучше.
Виктор. Это в каком-нибудь там возвышенном, морально-этическом
смысле... Ну даже и в этом смысле не стало бы лучше. Налепили бы на меня
ярлык, отпала бы моя аспирантура, застрял бы я навек в сержантиках. Я --
порядочный человек! А в полковники и в генералы в это время прошли бы
какие-нибудь другие, может быть не столь порядочные и более бездарные. Так
что же, человечеству было бы лучше?.. Чего ты усмехаешься? Это не корысть,
это разумный эгоизм. И честный! Он необходим даже в самом бескорыстном месте
— в сердце есть свой желудочек. От анатомии не уйдешь: в любом благородном
сердце имеется желудочек. Даже два — два предсердия и два желудочка.
Саша. Значит, в интересах желудочка?
Виктор. Нечестно! Ниже пояса удар! Я же даютебе уж самое житейское,
самое человеческое объяснение. Хотя, верь мне, главное для меня было не это.
Главное, что дело-то наше безнадега! Ну я бы тоже сгорел — что бы
изменилось? А теперь я не сгорел — почему тебе от этого хуже? Умный же
человек всегда уступит дорогу автомобилю. Это же не из вежливости! И не из
трусости! Это здравый смысл.
Саша. И очень удобный.
Виктор. Ты со мной разговариваешь, как с каким-нибудь гадом. А это ведь
нормально! Нормально, что я не хочу сгореть ни за грош. Не хочу остановить
свою судьбу, вот именно свою, такой я ужасный эгоист! Я не хочу добровольно
застрять на нижней ступеньке. От этого будет только хуже. И мне и
человечеству, за которое ты так болеешь... (Вглядывается в Сашино лицо.) Что
ты усмехаешься? Пожалуйста, можешь мне сказать, что любая ступень почетна,
что любая должность хороша, если работать от души, и т.д. и т.п. Но это
благородная ложь! Это романтика для маленьких! А я еще никогда не читал
некролога, в котором было бы написано: "Вчера в Костроме (или, скажем, в
Буэнос-Айресе) умер величайший слесарь всех времен и народов"... Или
выдающийся дворник... Или великий заместитель начальника цеха. Так, значит,
человек, который добровольно прекращает свой рост, противоестествен. Он
самоубийца. Ты самоубийца! И я тоже должен быть самоубийцей?
Саша. Пожалуйста, живи, это твое собачье дело. Но что тебе от меня
надо?
Виктор. Как вы все любите быть прокурорами.
Саша. Кто это мы? (Виктор долго и тяжело молчит.) Кто мы? Ну, вот
видишь... (Исчезает.)
Виктор. Ну, хорошо, ты не пришел... Понятно! А другие почему не пришли?
Они-то вполне нормальные, вполне грешные. Вот почему Сурен не пришел? Ты
что, тоже святой, Сурен Вартанович?
В светлом кругу, в котором только что был воображаемый Саша, появляется
Сурен.
Сурен. Почему я не пришел? Я, наоборот, ушел! Это ведь и моя комната! А
ушел я потому, что мне стало вполне противно. И я не могу все это... ну,
поздравлять, плакаты эти домалевывать, вообще делать вид, что ничего не
случилось.
Виктор. А что, собственно, случилось?
Сурен. Продажа! Как говорил наш старшина Приходько, вы не выдержали
проверки на вшивость. (Играя ключами и напевая свою дурацкую песенку,
исчезает.)
Где угодно возможен обман,
но в сберкассе невозможен обман...
Виктор. Ладно, пусть! А Ира? А ты что, Ира? Ты ж, наверно, и не знаешь,
что там случилось? Или Сашка побежал тебе жаловаться?
Ира (появляясь в том же кругу). Я ничего, Витя, не знаю. Но я не могу
прийти: мне очень срочно нужен Саша. А Сурен сказал, что его у вас нет...
Виктор. Посидите минутку! У меня день рождения. Двадцать пять лет.
Первая четверть века. Выпейте за меня, пожалуйста.
Ира. Только можно, я стоя? Будьте здоровы!
Виктор. Сядьте! Пожалуйста, сядьте! (Она отрицательно мотает головой.)
Спешишь за Сашей?
Ира. Тебя это огорчает?
Виктор. Да, это меня огорчает! Меня это страшно огорчает... Потому что
никто не спешит за мной...
Ира. А куда ты идешь? (Исчезает.)
Виктор. А ты, Ахат Фархутдинович? Почему не пришел? Ты же деятель, ты
же всякое положен понимать...
Фархутдинов (появляясь в светлом углу). Что ты, товарищ Галанин, я бы с
удовольствием пришел. Я тебя прекрасно понимаю, мало ли что бывает, всем не
угодишь. Один считает — так будет хорошо, другой считает, — наоборот будет
хорошо. А вообще, никогда невозможно сказать, как же в самом деле будет
хорошо. Так что ты, брат, понимаешь, не предавайся панике. И лично я к тебе
собирался. Но позвонил товарищ Галанин из облпрофсовета, срочно потребовался
один материал. Сам, брат, понимаешь...
Виктор. Я так и думал.
Фархутдинов (прежде чем исчезнуть). Я, может, еще зайду, если успею.
Виктор. Так, Костя уехал в город, но ты, Юлька? Ты-то почему не пришла?
Юлька (появляясь в кругу). Так все же не пошли. Ты сам что-то такое
сделал... Я не знаю что, но ребята на тебя зуб имеют. А я не рыжая, чтобы
одной ходить. Я как все...
Виктор (горько усмехаясь). Хорошо! Ну а ты, Пашкин? Неужели и ты
считаешь себя святым? Кажется, уж кто-кто...
Пашкин (появляясь в светлом кругу). Боже упаси, я не святой... Я-то как
раз приду. Можешь не сомневаться... Вот я как раз и звоню. Слышишь звонок?
(Исчезает.)
Раздается оглушительный звонок телефона. Виктор, спавший, положив
голову на стол, встрепенулся, тяжелой походкой подошел к аппарату, взял
трубку.
Виктор (в трубку). Да... Достучаться не можешь? А я чего-то вдруг
заснул... Сейчас открою... (Включает большой свет, идет к двери,
поворачивает ключ.)
Пашкин (буквально через мгновение появляясь на пороге). А-га, значит,
бойкот. Демонстрация народного гнева... Ну, это ничего, нам больше
останется. Ты что это, уже один начал? Распоследнее дело в одиночку
выпивать. (Наливает себе и Виктору.) Ну, будь здоров, держи хвост
пистолетом. (Смотрит на увитый еловыми "лаврами" портрет Виктора). Портретик
так себе... Где снимался?
Виктор. Сурен украл с Доски почета. Мерзкая рожа... Но фотообъектив! Не
зря это называется объективом!
Пашкин. Все остришь. Это хорошо. Я думал, утешать придется, а ты
молодцом. И правильно, плюй. Как они обожают осуждать, ах такие, ах сякие. Я
тоже одно мероприятие провернул, так мне эта Сашкина дама, Ирка, говорит:
"Ты, Пашкин, свинья!" А почему? Если все время говорят "ты свинья, ты
свинья", так и вправду захрюкаешь. А ты мне вдруг скажи: ты, Пашкин, орел!
— и я, может, полечу.
Виктор. А за что ж тебя орлом называть?
Пашкин (запальчиво). А свиньей за что? Я, если хочешь знать, иногда
просыпаюсь и смотрю на небо: солнышко там, облака беленькие, птицы кричат, и
все само по себе без расчету. И такая вдруг охота тоже жить! Чтобы сам по
себе, как чувствую, так и живу. И думаешь, нет, правда, люди, скажите мне
когда-нибудь: "Пашкин, ты — орел!" Или лучше: "Шурик, ты — орел!"
Виктор. Пашкин, ты — орел!
Пашкин. Спасибо. Но это как-нибудь иначе надо сказать. Хотя, конечно,
на меня можно смотреть косым глазом! Ну, кто я, в сущности? Руководитель
самодеятельности — по должности. По штату — такелажник нашего цеха. По
сути — никто... А раньше получал ставку крановщицы, а еще раньше вообще по
какому-то безлюдному фонду. Понимаешь, я человек, а получал по безлюдному!
Мои песни не предусмотрены штатным расписанием, из-за меня финансовые органы
и районные газеты жучат начальников. Я — незаконный байстрюк. (Выпивает.)
Но на меня же есть спрос. Все время имеется спрос! Именно на вот такого.
Годного для всякой дырки в затычки. И я могу сказать всем честным и чистым,
которые меня осуждают или называют свиньей. Я им могу сказать, как Дружников
из кинофильма Островского "Без вины виноватые". Я могу крикнуть: "Извиняюсь,
я же ваше дитя!" Виктор. Ты что, пьяный?
Пашкин. Зачем? Я трезвый. Это ты пьяный. Но разница не принципиальная.
Вот мой папаша назвал меня Шурой. Александром. Желая приблизиться к великому
— Александр Сергеевич Пашкин, всего одна буква разницы. А пропасть! А тут
— ты пьяный, я — трезвый, а разницы никакой... Но вот ты для чего
замарался? У тебя же чистая должность... Тебе же незачем...
Викт...
