Михаил Шолохов. Поднятая целина
страница №24
...ого, что явились без приглашениев, могут прозываться и так -скажем, "приблудыши" или "чужбинники", потому что на моих кормах живут, а
сами себе на пропитание ничего не добывают... Одним словом, можно
приписать их к любой породе, какая тебе больше по душе.
- Какой они окраски? - уже серьезно допытывался Давыдов.
- Обыкновенной, голубиной.
- То есть?
- Как спелая слива, когда ее ишо не трогали руками, с подсинькой, с
дымком.
- А-а-а, сизари, - разочарованно протянул Давыдов. И тотчас же
оживленно потер руки. - Хотя и сизари бывают, братец ты мой, такие, что я
те дам! Надо посмотреть. Очень интересно, факт!
- Заходи, поглядишь, гостем будешь!
Через несколько дней после этого разговора Разметнова на улице
остановила гурьба ребятишек. Самый смелый из них, держась на почтительном
расстоянии, спросил писклявеньким голосишком:
- Дяденька Андрей, это вы заготовляете кошков?
- Что-о-о? - Разметнов угрожающе двинулся на ребят.
Те, словно воробьи, брызнули во все стороны, но через минуту снова
сбились в плотную кучку.
- Это кто вам говорил про кошек? - еле сдерживая негодование,
настойчиво вопрошал Разметнов.
Но ребята молчали, потупив головы и, как один, изредка переглядываясь,
чертили босыми ногами узоры на первой в этом году холодной дорожной пыли.
Наконец отважился тот же мальчишка, который первым задал вопрос.
Втягивая голову в щупленькие плечи, он пропищал:
- Маменька говорила, что вы кошков убиваете из оружия.
- Ну, убиваю, но не заготовляю же! Это, брат ты мой, разное дело.
- Она и сказала: "Бьет их наш председатель, как, скажи, на заготовку.
Пущай бы и нашего кота убил, а то он гулюшков разоряет".
- Это, сынок, вовсе другое дело! - воскликнул Разметнов, заметно
оживившись. - Так, значит, кот ваш разоряет голубей. Ты чей, парень? И как
тебя звать!
- Папенька мой Чебаков Ерофей Василич, а меня зовут Тимошка.
- Ну, веди меня, Тимофейчик, к себе домой. Зараз мы твоему коту наведем
решку, тем более что маманька твоя сама этого желает.
Благородное начинание, предпринятое во имя спасения чебаковских
голубей, не принесло Разметнову ни успеха, ни дополнительной славы. Скорее
даже наоборот... Сопровождаемый щебечущей на разные голоса стаей
ребятишек, Разметнов не спеша шел к двору Ерофея Чебакова, совсем не
предполагая того, что там ожидает его крупная неприятность. Едва он
показался из-за угла переулка, осторожно шаркая подошвами сапог и все
время опасаясь, как бы не наступить на чью-нибудь босую ножонку
вертевшихся вокруг него провожатых, как на крыльцо чебаковского дома вышла
старуха, мать Ерофея.
Рослая, дородная, величественная с виду старуха стояла на крыльце,
грозно хмурясь и прижимая к груди огромного, разъевшегося на вольных
харчах рыжего кота.
- Здорово, бабка! - из уважения к возрасту старой хозяйки любезно
приветствовал ее Разметнов и слегка коснулся пальцами серой папахи.
- Слава богу. Чего пожаловал, хуторской атаман? Хвались, - басом
отвечала ему старуха.
- Да вот насчет кота пришел. Ребята говорят, будто он голубей разоряет.
Давай-ка его сюда, я ему зараз же трибунал устрою. Так ему, злодею, и
запишем: "Приговор окончательный и обжалованию не подлежит".
- Это по какому же такому праву? Закон такой вышел от Советской власти,
чтобы котов сничтожать?
Разметнов улыбнулся:
- А на шута тебе закон сдался? Раз кот разбойничает, раз он бандит и
разоритель разных пташек - к высшей мере его, вот и весь разговор! К
бандитам у нас один закон: "руководствуясь революционным правосознанием" -
и баста! Ну, тут нечего долго волынку тянуть, давай-ка, бабка, твоего
кота, я с ним коротенько потолкую...
- А мышей у нас в амбаре кто будет ловить? Может, ты наймешься к нам на
эту должность?
- У меня своя должность имеется, а вот ты и займись от безделья
мышками, заместо того чтобы без толку богу молиться да спину гнуть возле
икон.
- Молод ты мне указывать! - загремела старуха. - И как это наши казаки
могли такого паршивца в председатели выбрать! Да ты знаешь, что со мной в
старое время ни один хуторской атаман не мог сговорить и справиться?! А
тебя-то я со своего база выставлю так, что ты только на проулке
опомнишься!
На зычный голос старухи из-под амбара выскочил пегий щенок, залился
звонким, режущим уши лаем. Разметнов, стоя возле крыльца, спокойно
свертывал папиросу. Судя по размерам ее, он не собирался вскоре очистить
занятую им позицию. Длиною в добрую четверть и толщиною с указательный
палец папироса предназначалась для обстоятельного разговора. Но не так
сложилось дело...
Спокойно и рассудительно Разметнов заговорил:
- Правда твоя, бабка! С дурна ума выбрали меня казаки председателем.
Недаром же говорится, что "казак - у него ум назад". Да и я-то согласился
на этакую муку не от большого разума... Но ты не горюй: вскорости я
откажусь от председательской должности.
- Давно бы пора!
- Вот я и говорю, что пора, а пока, бабка, прощайся с своим котом и
передавай его в мои председательские руки.
- Ты и так всех кошек в хуторе перестрелял; скоро мышей столько
разведется в хуторе, что тебе же первому они ночью ногти обгрызут.
- Ни за что! - решительно возразил Разметнов. - У меня ногти такие
твердые, что даже твой кобелишка об них зубы поломает. А кота все-таки
давай, некогда мне с тобой торговаться. Перекрести его и давай мне
по-хорошему, из полы в полу.
Из узловатых, коричневых пальцев правой руки старуха сложила
внушительную дулю, а левой так самозабвенно прижала кота к груди, что тот
рявкнул дурным голосом и стал царапаться и бешено фыркать. Стеной стоявшие
позади Разметнова ребятишки злорадно захихикали. Симпатии их были явно на
стороне Разметнова. Но они сразу же, словно по команде, стихли, как только
старуха, успокоив разволновавшегося кота, закричала:
- Уходи отсюда зараз же, нечистый дух, басурманин проклятый! Уходи
добром, а то от меня заработаешь лиха!
Разметнов заклеивал папиросу, медленно и старательно водя кончиком
языка по краю шероховатой газетной бумаги, а сам исподлобья лукаво
посматривал на воинственную старуху, да к тому же еще и развязно улыбался.
Нечего греха таить, почему-то большое удовольствие, даже наслаждение
доставляли ему словесные стычки со всеми хуторскими старухами, за
исключением матери. Несмотря на возраст, еще бродило в нем молодое казачье
озорство, диковинно сохранившаяся грубоватая веселинка. И на этот раз он
остался верен недоброй своей привычке - закурив и затянувшись два раза
подряд, приветливо, даже как бы обрадованно сказал:
- До чего ж голосок у тебя хорош, бабка Игнатьевна! Век бы слушал и не
наслушался! Не ел, не пил бы, а только заставлял бы тебя с утра до вечера
покрикивать... Ничего не скажешь, голос хоть куда! Басовитый, раскатистый,
ну прямо как у старого станичного дьякона или как у нашего колхозного
жеребца по кличке Цветок... С нынешнего дня я тебя так и буду прозывать:
уже не "бабка Игнатьевна", а "бабка Цветок". Давай с тобой договоримся
так: понадобится народ скликать на собрание, и ты рявкнешь на плацу во всю
глотку, а мы тебе от колхоза за это по два трудодня...
Разметнов не успел закончить фразу: освирепевшая старуха, схватив кота
за загривок, по-мужски размахнулась. Разметнов испуганно шарахнулся в
сторону, а кот, широко распластав все четыре лапы, вращая зелеными глазами
и утробно мяукая, пролетел мимо него, пружинисто приземлился и, распушив
по-лисьи огромный хвост, со всех ног бросился к огороду. За ним с
истерическим визгом, болтая ушами, устремился щенок, а за щенком, издавая
дикие вопли, кинулись ребята... Кота через плетень будто ветром перенесло,
щенок, будучи не в состоянии преодолеть столь чудовищное препятствие, на
всех махах пошел в обход, к издавна знакомому перелазу; зато ребята,
дружно вскочив на ветхий плетень, сразу же с хряпом обрушили его.
Кот мелькал по огуречным грядкам, по гнездам с помидорами и капустой
рыжей молнией, а Разметнов, преисполненный восторга, приседал, хлопал
ладонями по коленям, орал:
- Держи его! Уйдет! Лови, я его знаю!..
Каково же было удивление Разметнова, когда, взглянув случайно на
крыльцо, он увидел, что бабка Игнатьевна, придерживая руками бурно
колышущуюся тяжелую грудь, неудержимо смеется. Она долго терла кончиками
головного платка глаза и, все еще не отсмеявшись, глуховато сказала:
- Андрюшка Разметнов! За потраву хоть ты, хоть твой сельсовет - мне все
одно заплатите! Вот к вечеру подсчитаю, что повытоптали твои бандиты,
каких ты с собой привел, а потом раскошеливайся!
Андрей подошел к крыльцу, глянул снизу вверх на старуху просящими
глазами:
- Бабушка, хоть из своего председательского жалованья, хоть осенью с
нашего огорода - расплата будет произведена полностью! А за это дай мне
голубятков, каких твой кот разорил. У меня скоро своих пара выведется, да
пара, каких ты мне пожалуешь, вот я и при хозяйстве буду.
- Да забери ты их, ради Христа, хоть всех. Доходу-то от них, только кур
моих голодят и объедают.
Повернувшись к огороду, Разметнов крикнул:
- Ребята, отбой!
А десять минут спустя он уже шел домой, но не переулками, а низом,
возле речки, чтобы не привлекать к себе внимания досужих гремяченских
женщин... С севера дул свежий, прямо-таки холодный ветер. Разметнов
посадил в папаху пару теплых, с тяжелыми зобами голубят, папаху прикрыл
полою ватника, а сам воровски поглядывал по сторонам, смущенно улыбался, и
ветер, холодный ветер с севера, шевелил его поседевший чуб.
22
За два дня до собрания гремяченской партячейки к Нагульнову на квартиру
пришли шесть колхозниц. Было раннее утро, и женщины постеснялись толпой
идти в хату. Они чинно расселись на ступеньках крыльца, на завалинке, и
тогда жена Кондрата Майданникова, поправив на голове чистый, густо
подсиненный платок, спросила:
- Мне, что ль, идти к нему, бабоньки?
- Иди ты, коль сама назвалась, - за всех ответила сидевшая на нижней
ступеньке жена Агафона Дубцова.
Макар брился в своей комнатке, изогнувшись дугой, неловко сидя перед
крохотным осколком зеркала, кое-как прилаженным к цветочному горшку.
Старая, тупая бритва с треском, похожим на электрические разряды, счищала
со смуглых щек Макара черную жесткую щетину, а сам он страдальчески
морщился, кряхтел, иногда глухо рычал, изредка вытирая рукавом исподней
рубахи выступившие на глазах слезы. Он умудрился несколько раз порезаться,
и жидкая мыльная пена на его щеках и шее была уже не белой, а неровно
розовой. Отраженное в тусклом зеркальце лицо Макара выражало попеременно
разные чувства: то тупую покорность судьбе, то сдержанную муку, то
свирепое ожесточение; иногда отчаянной решимостью оно напоминало лицо
самоубийцы, надумавшего во что бы то ни стало покончить жизнь при помощи
бритвы.
Жена Майданникова, войдя в горницу, тихо поздоровалась. Макар живо
повернул к ней нахмуренное, перекосившееся от боли и окровавленное лицо, и
бедная женщина испуганно охнула, попятилась к порогу:
- Ой, родимец тебя забери! Да что уж ты это так окровенился? Ты бы хоть
пошел умылся, а то льет из тебя, как из резаного кабана!
- Не пужайся, чертова дура, садись, - ласково улыбаясь, приветствовал
ее Макар. - Бритва тупая, потому и порезался. Давно бы выкинуть ее надо,
да жалко, привык мучиться с проклятой. Она со мной две войны прошла,
пятнадцать лет красоту мне наводила. Как же я могу с ней расстаться? Да ты
садись, я зараз управлюсь.
- Тупая, говоришь, бритва? - не зная, что сказать, переспросила
Майданникова, несмело садясь на лавку и стараясь не смотреть на Макара.
- До ужасти! Хоть конец... - Макар поперхнулся словом, два раза
кашлянул, скороговоркой закончил: - Хоть глаза завязывай и скоблись
наизусть! Да ты, собственно, чего явилась ни свет ни заря? Что у тебя там
стряслось? Уж не паралик ли Кондрата разбил?
- Нет, он здоровый. Да я не одна пришла, нас шестеро баб к твоей
милости.
- С какой нуждой?
- Послезавтра ты будешь наших мужей в свою партию принимать, так вот мы
хотели к этому дню школу в порядок произвесть.
- Сами додумались или мужья подсказали?
- Да у нас, что же, своего ума нехватка? Мелко ты нас крошишь, товарищ
Нагульнов!
- Ну что ж, ежли сами догадались - доброе дело!
- Помазать и побелить снутри и снаружи хотим.
- Вовсе хорошее дело! Одобряю целиком и полностью, только поимейте в
виду, что трудодни за эту работу начислять не будем. Это - дело
общественное.
- Какие же трудодни, ежели мы своей охотой беремся? Только ты скажи
бригадиру, чтобы он нас на другую работу не выгонял. Нас шестеро душ,
запиши нас на бумажку.
- Бригадиру скажу, а писать тут нечего, и без вас бюрократизму и разной
писанины хватает.
Майданникова встала, помолчав немного, взглянула сбоку на Макара, тихо
улыбнулась:
- А мой-то не хуже тебя чудак, ажник почуднее будет... Люди говорят,
что он на полях зараз каждый божий день броется, а домой придет - рубахи
примеряет... У него их всего на счет три штуки, и вот он мудрует, то одну
наденет, то другую, не знает, в какой ему в воскресенье в партию вступать
лучше. Я уж смешком говорю ему: "Ты - как девка перед свадьбой". А он
злится, страшно! Злится, а виду не подает, только иной раз, когда я над
ним зачну подсмеиваться, он сразу глаза сделает узкими, и я уже знаю, что
зараз он ругнется черными словами, и я скоренько ухожу, не хочу его вовсе
расстраивать...
Макар усмехнулся, подобрел глазами.
- Твоему мужу, милушка, это дело важнее, чем девке замуж выйти. Свадьба
- плевое дело! Перевенчали и домой помчали, как говорится, и дело с
концом, а партия - это, девка, такая музыка... одним словом, такая
музыка... Хотя ты ни черта ничего не поймешь! Ты в партейных рассуждениях
и понятиях будешь плавать, как таракан во щах, чего же я с тобой буду без
толку гутарить, воду в ступе толочь? Одним словом, партия - это великое
дело, и это мое последнее слово. Ясно тебе?
- Ясно, Макарушка, только ты скажи, чтобы нам глины привезли возов
десять.
- Скажу.
- И мелу на побелку стен.
- Скажу.
- И пару лошаденок с ребятишками, глину месить.
- Может, тебе ишо десяток штукатуров из Ростова представить? - с
ехидцей вопросил Макар, далеко отводя бритву, поворачиваясь к
Майданниковой, как волк, всем корпусом.
- Штукатурить сами будем, а лошадей дашь, иначе не управимся к
воскресенью.
Макар вздохнул:
- Умеете вы, бабы, на шею добрым людям верхи садиться... Ну, да ладно,
дадим и лошадей, все представим в ваше распоряжение, только уходи ты, ради
бога! Я через тебя дополнительно два раза порезался! Мне с тобой ишо две
минуты поговорить, и на мне живого места не останется. Ясно?
В мужественном голосе Макара было столько жалобной просительности, что
Майданникова быстро повернулась, сказала: "Ну, прощай!" - и вышла. А через
секунду снова приоткрылась дверь.
- Ты извини меня, Макар...
- Чего ишо надо? - В голосе Макара звучала уже неприкрытая досада.
- Забыла сказать тебе спасибочко.
Дверь звучно захлопнулась. Макар вздрогнул и еще раз глубоко запустил
бритву под кожу.
- Тебе, то есть вам, спасибо, чертова дуреха, а мне не за что! -
крикнул он вдогонку и долго беззвучно смеялся.
И вот тот пустяк так развеселил всегда сурового Макара, что он до
вечера улыбался про себя, как только вспоминал о визите Кондратовой жены,
о ее не вовремя сказанном "спасибочко".
Дни стояли на редкость погожие, солнечные и безветренные. В субботу к
вечеру школа сияла снаружи безукоризненной побелкой стен, а внутри чисто
вымытые и натертые битым кирпичом полы были так девственно чисты, что
всем, кто входил в школу, поневоле хотелось передвигаться на цыпочках.
Открытое партийное собрание было назначено на шесть часов вечера, но
уже с четырех в школе собралось более полутораста человек, и сразу же во
всех классах, несмотря на то что окна и двери были открыты настежь, горько
и крепко запахло самосадом, мужским, спиртовой крепости потом и запахом
дешевой помады и такого же мыла - от сбившихся в кучу разнаряженных девок
и баб.
Впервые в Гремячем Логу проводилось открытое партсобрание по приему в
партию новых членов, да еще своих хуторян, а потому к шести часам весь
Гремячий Лог, за исключением детей и лежачих больных, был либо в школе,
либо возле нее. В степи, на полевых станах не осталось ни одной души, все
явились в хутор, и даже хуторский пастух дед Агей бросил стадо на
попечение подпаска, пришел в школу приодетый, с тщательно расчесанной
бородой и в старинных, сильно поношенных сапогах с дутыми голенищами. Так
необычен был вид его, обутого, старательно наряженного, без кнута и
холщовой сумки на боку, что многие пожилые казаки не узнавали его с
первого взгляда и здоровались, как с незнакомым пришельцем.
Ровно в шесть часов Макар Нагульнов встал из-за стола, покрытого
красной сатиновой скатертью, оглядел густые ряды колхозников, тесно
сидевших за партами и стоявших в проходах. Глухой шум голосов и чей-то
визгливый женский смех в самом последнем ряду не стихали. Тогда Макар
высоко поднял руку:
- А ну, уймитесь трошки, которые самые горластые, и особенно бабы!
Прошу соблюдать всевозможную тишину и считаю открытое партийное собрание
гремяченской ячейки ВКП(б) открытым. Слово имеет товарищ Нагульнов, то
есть я самый. На повестке дня у нас один вопрос: о приеме в партию новых
наших членов. Поступило к нам несколько штук заявлений, и в их числе -
заявление от нашего хуторца Кондрата Майданникова, какого вы все знаете
как облупленного. Но порядок и устав партии требует его обсуждения. Прошу
всех, как партейных, так и прочих беспартейных товарищей и граждан,
высказываться по существу Кондрата, кто и как вздумает, кто - "за", а кто,
может быть, и "против". Противное высказывание называется отводом. "Даю,
мол, отвод товарищу Майданникову", - а тогда уже выкладывай факты, почему
Майданников недостоин быть в партии. Нам нужны порочные факты, только
такие мы можем принимать в рассуждение, а рассусоливать вокруг да около и
трепаться насчет человека без фактов - дело дохлое. Такой трепотни мы и в
расчет не будем брать. Но спервоначалу я зачитаю маленькое заявленьице
Кондрата Майданникова, потом он расскажет про свою автобиографию, то есть
про описание своей прошедшей, текущей и будущей жизни, а потом уже валяйте
вы, кто и во что горазд, в смысле товарища нашего Майданникова. Задача
ясная? Ясная. Стало быть, действую, то есть зачитываю заявление.
Нагульнов прочитал заявление, разгладил листок бумаги на столе и
положил на него свою длинную, тяжелую ладонь. Многих бессонных ночей и
мучительных раздумий стоил Кондрату этот листок, вырванный из ученической
тетради... И теперь Кондрат, изредка взглядывая то на сидевших за столом
коммунистов, то на своих соседей по парте необычным для него, робким
взглядом, волновался так, что на лбу у него выступили крупные капли пота и
лицо казалось словно бы обрызганным дождем.
В нескольких словах он рассказал о своей жизни, мучительно подыскивая
слова, надолго умолкая, хмурясь и одновременно улыбаясь, вымученной,
жалкой улыбкой. Любишкин не выдержал, громко сказал:
- И чего ты своей житухи стесняешься? Чего мнешься, как конь на
привязи? Житуха у тебя хорошая, шпарь смелее, Кондрат!
- Я все сказал, - тихо ответил Майданников, садясь и зябко поводя
плечами.
У него было такое ощущение, будто вышел он раздетый из парно-теплой
хаты на мороз...
После недолгого молчания поднялся Давыдов. Он коротко, но горячо
говорил о Майданникове, увлекающем своим трудом остальных колхозников,
привел его в пример другим, под конец убежденно заявил:
- Вполне достоин быть в рядах нашей партии, факт!
Еще несколько выступавших говорили о Майданникове тепло и
доброжелательно. Их не раз прерывали одобрительными криками:
- Правильно!
- Хорош хозяин!
- Оберегает колхозный интерес.
- Этот общественную копейку не уронит, а ежели уронит - одну - подымет
две.
- Про него плохого не сбрешешь, не поверят!
Много лестных слов выслушал о себе бледный от волнения Кондрат, и
казалось бы, что мнение о нем собравшихся единодушно. Но тут неожиданно не
встал, а взвился дед Щукарь и начал:
- Дорогие гражданы и старухи! Даю полный отлуп Кондрату! Я не такой,
как другие, по мне дружба - дружбой, а табачок - врозь. Вот какой я есть
человек! Так уж тут разрисовали Кондрата, что не человек он, а святой
угодник! А спрошу я вас, гражданы: какой из него может образоваться
святой, ежели он такой же грешный, как и мы, остальные прочие?
- Ты путаешь, дед, как и всегда! Мы же не в рай его принимаем, а в
партию, - пока еще подобру поправил старика Нагульнов.
Но не таков был дед Щукарь, чтобы одной репликой можно было смирить его
или привести в смущение. Он повернулся к Нагульнову, зло сверкая одним
глазом - другой был завязан красным, давно не стиранным платком.
- Ох и силен ты, Макарушка, на добрых людей жать! Тебе бы только на
маслобойке работать заместо прессы, из подсолнушка масло выдавливать...
Ну, что ты мне рот зажимаешь и слова не даешь сказать? Я же не про тебя
говорю, не тебе отлуп делаю? Ну и помолчи, потому что партия указывает -
изо всех силов разводить критику и самокритику. А что есть самокритика?
По-русски сказать - это самочинная критика. А что это обозначает? А это
обозначает то, что должен ты щипать человека, как и за какое место
вздумаешь, но чтобы непременно до болятки! Щипай его, сукиного сына, так,
чтобы он соленым потом взмок от головы до пяток! Вот что обозначает слово
самокритика, я так понимаю.
- Стой, дед! - решительно прервал его Нагульнов. - Ты не искажай слова,
как тебе вздумается! Самокритика - это означает самого себя критиковать,
вот что это такое. На колхозном собрании будешь ты выступать, вот тогда ты
и щипай самого себя, как тебе вздумается и за какое угодно место, а пока
уймись и сиди смирно.
- Нет, это ты уймись и критику мою мне обратно в рот не запихивай! -
разгорячась, закричал фальцетом дед Щукарь. - Больно уж ты умен,
Макарушка! С какого же это пятерика я сам на себя буду всякую всячину
переть! И чего ради я сам на себя буду наговаривать? Дураки при Советской
власти перевелись!.. Старые перевелись, а сколько новых народилось - не
счесть! Их и при Советской власти не сеют, а они сами, как жито-падалица,
родятся во всю ивановскую, никакого удержу на этот урожай нету! Взять хотя
бы тебя, Макарушка...
- Ты меня не касайся, тут не обо мне речь, - строго сказал Нагульнов. -
Ты говори по существу, про Кондрата Майданникова, а ежели тебе сказать
нечего, заткнись и сиди тихо, как все порядочные люди.
- Значит, ты порядочный, а я нет? - грустно спросил дед Щукарь.
Тут кто-то из сидевших в задних рядах пробасил:
- Ты бы, порядочный дед, рассказал про себя, с кем ты на старости годов
дитя прижил и почему у тебя один глаз видит, а другой синяком заплыл? А то
ты на других кукарекаешь, как кочет с плетня, а про себя молчишь, хитрый
черт!
По школе прокатился гулкий смех и сразу, как только встал Давыдов,
стих. Лицо Давыдова было хмуро, голос звучал негодующе, когда он
заговорил:
- Здесь, товарищи, не веселый спектакль, а партийное собрание, факт!
Кому угодно веселиться, пусть идут на посиделки. Вы будете говорить по
существу вопроса, дедушка, или вам желательно балагурить и дальше?
Давыдов впервые обращался к Щукарю с такой убийственной вежливостью, и,
наверное, от этого дед Щукарь взбеленился окончательно. Он подпрыгнул,
стоя за партой, как молодой петух перед боем, даже бороденка его
затряслась от ярости:
- Это кто же балагурит? Я или этот полоумный, какой сзади сидит и
задает мне дурацкие вопросы? И что это за такое открытое собрание, когда
человеку слово открыто нельзя сказать? Да я что вам? Лишенный права голоса
или как? Я говорю по существу Кондрата, что даю ему отлуп. Таких нам в
партию не нужно, вот и весь мой разговор!
- Почему, дедушка? - давясь от смеха, спросил Разметнов.
- Потому, как он неудостоенный быть в партии. И чего ты смеешься,
белоглазый? Пуговицу, что ли, на полу нашел и смеешься, рад до смерти, в
хозяйстве, мол, и пуговица пригодится? А ежли тебе не понятно, почему
Кондрат неудостоенный для партии, я тебе категорически поясню, и тогда ты
перестанешь ухмыляться, как мерин - на овес глядючи... Другим вы мастера
указывать, а сами какие? Ты, председатель сельсовета, важная личность, с
тебя и старые и малые должны придмер брать, а ты как ведешь себя? Дуешься
на собрании от дурацкого смеха и синеешь, как индюк! Какой ты председатель
и какой может быть смех, ежли тут Кондратова судьба на весах качается? Вот
и возьми себе в голову: кто из нас сурьезнее, ты или я? Жалко, парень, что
Макарушка мне запрет сделал вставлять в разговор разные иностранные слова,
какие я у него в словаре наизусть выучил, а то бы я так покрыл тебя этими
словами, что ты и вовек не разобрался бы, что и к чему я говорю! А против
Кондрата в партии я потому, что он мелкий собственник и больше вы из него
ничего не выжмете, хучь под прессу его кладите! Макуха, какая жмыхом
называется по-ученому, из него выйдет, а коммунист - ни за что на свете!
- Почему же, отец, из меня коммуниста не выйдет? - спросил Кондрат
дрожащим от обиды голосом.
Дед Щукарь ехидно сощурил глаз:
- Будто ты сам не знаешь?
- Не знаю, и ты объясни толком мне и другим гражданам - через чего я
недостойный? Только говори одну гольную правду, безо всяких твоих
сочинениев.
- А я когда-нибудь брехал? Или, к придмеру, всякие разные сочинения
сочинял? - Щукарь вздохнул на всю школу, горестно покачал головой. -
Напролет, как есть, всю свою жизню я одну правду-матку в глаза добрым
людям режу, через это самое, Кондратушка, я кое-кому и есть на этом свете
неугодный алимент. Твой покойный родитель, бывалоча, говорил: "Уж ежели
Щукарь брешет, кто тогда и правду говорит?" Вот он как высоко меня
подымал, покойничек! Жалко, что помер, а то он и зараз бы свои слова
подтвердил, царство ему небесное!
Щукарь перекрестился, хотел было уронить слезу, но почему-то раздумал.
- Ты поясняй всчет меня, родитель тут ни при чем. В чем ты меня именно
упрекаешь? - настойчиво потребовал Майданников.
Сдержанный шумок неодобрения, судя по отдельным возгласам, явно
относившийся к Щукарю, нимало не смутил его. Как опытный пчеловод,
привычно внимающий гулу потревоженной большой пчелиной семьи, Щукарь и тут
сохранил выдержку и полное спокойствие. Плавно, умиротворяюще поводя
руками, он сказал:
- Сей минут все, как есть, проясню. И вы, гражданы и дорогие старухи,
свой шум оставьте при себе, меня вы все равно не собьете с моего
протекания мысли. Тут насчет меня зараз был сзади такой змеиный шип:
дескать, "коту делать нечего, так он..." - и так далее и тому подобная
пакость была сзади меня сказанная шепотом. Только я знаю, чей это ужачиный
шепот. Это, дорогие гражданы и старушки. Агафон Дубцов шипит на меня, как
лютый змей из треисподней! Это он хочет мне памороки забить, чтобы я
сбился с мысли и про него ничего не сказал. Но такой милости он от меня не
дождется, не на таковского напал! Агафон тоже норовит в партию пролезть,
как ужака в погреб, чтобы молока напиться, но я ему отлуп нынче дам
похлеще, чем Кондрату, я и про него знаю кое-что такое, что все вы ахнете,
когда узнаете, а может, кое-кого и омороком шибнет.
Нагульнов постучал карандашом по пустому стакану, сердито сказал:
- Старик, ты уже сбился со своей путаной мысли, кончай! Ты один все
время на собрании занимаешь, надо же и совесть знать!
- Опять ты, Макарушка, глотку мне затыкаешь? - плачущим голосом возопил
дед Щукарь. - Ежели ты секлетарь ячейки, значит, ты можешь меня зажимать?
Ну, уж это дудки! В партийном уставе нету такой графы, чтобы старикам
запретно было говорить, это я точно знаю! И как у тебя язык поворачивается
говорить про меня, будто я бессовестный? Ты бы свою Лушку совестил, пока
она подолом от тебя не замахала в неизвестные края, а мне даже старуха моя
сроду не говорила, что я бесстыжий. Обидел ты меня, Макарушка, до смерти!
Щукарь все же уронил заветную слезу, вытер глаз рукавом рубахи, однако
продолжал с прежним накалом:
- Но я такой человек, что кому хошь не смолчу, и на закрытом партейном
собрании я доберусь и до тебя, Макарушка, да так, что ты из-под меня не
вырвешься, не на таковского ты напал! Я отчаянный, когда разойдусь, уж
кому-кому, а тебе бы это надо знать и разуметь, ить мы же с тобой темные
друзья, весь хутор про это знает. И давние мы друзья, так что ты
окончательно берегись меня и моей критики и самокритики! Я никому спуску
не даю, поимейте это в виду все, кто хочет партию загрязнять!
Перекосив левую бровь, Нагульнов повернулся к Давыдову, шепнул:
- Вывести его? Сорвет собрание! И как ты не догадался командировать его
куда-нибудь на нынешний день! Попала деду шлея под хвост, зараз ему удержу
не будет...
Но Давыдов левой рукой заслонил лицо газетой, а правой вытирал слезы,
он не мог от смеха слова сказать и только отрицательно качал головой.
Нагульнов, обуреваемый великой досадой, пожал плечами, снова вперил
гневный взор в деда Щукаря. А тот как ни в чем не бывало продолжал,
торопясь и захлебываясь:
- Раз у нас открытое собрание, то должен ты, Кондратушка, то же самое
открыто сказать: когда ты вступил в колхоз и вел сдавать в колхоз свою
пару быков, кричал ты по ним слезьми или нет?
- Вопрос, к делу не относящийся! - крикнул Демка Ушаков.
- Пустой вопрос! Чего ты тут яишную скорлупу перебираешь? - поддержал
его Устин Рыкалин.
- Нет, не пустой, не яишный вопрос, а я дело спрашиваю! И вы,
доброхоты, заткните глотки! - стараясь перекричать их, багровея от натуги,
заорал дед Щукарь.
Выждав тишины, уже тихо и вкрадчиво, он заговорил:
- Может, ты не помнишь, Кондратушка, а я помню, что гнал ты утром быков
на обчественный баз, а у самого глаза были по кулаку и красные, как у
крола или, скажем, как у старого кобеля спросонок. Вот ты и ответствуй,
как попу на духу: было такое дело?
Майданников встал, смущенно одернул рубаху, коротко посмотрел на деда
Щукаря затуманенными глазами, но ответил со сдержанной твердостью:
- Было такое дело. Не потаюсь, всплакнул. Жалко было расставаться. Мне
эти быки не от родителя в наследство достались, а нажил их сам, своим
горбом. Они мне нелегко достались, эти быки! Это дело прошлое, отец. А что
тут для партии вредного от моих прошедших слез?
- Как это - что вредного? - возмутился Щукарь. - Да ты куда со своими
быками шел? Ты милок, в социлизм шел, вот куда ты с ними направлялся! А
после социлизма что у нас будет? А будет у нас полный коммунизм, вот что
будет, это я тебе прямо скажу! Я у Макарушки Нагульнова, можно сказать,
вывелся на дому, все вы предсидящие тут знаете, что мы с ним огромадные
друзья, и я у него разных знаниев зачерпываю, сколько в пригоршни влезет:
по ночам то разные толстые книжки, сурьезные, без картинок, прочитываю, то
словарь читаю, ученые слова норовлю запомнить, но тут старость моя, язви
ее в душу, подводит! Память стала - как штаны с порватыми карманами, что
ни положи - наскрозь проскакивает, да и шабаш! А уж ежели какая-нибудь
тонкая брошюрка мне попадется, эта из рук не вырвется! Все как есть
упомню! Вот я какой бываю, когда разойдусь на разное и тому подобное
чтение! Многое я разных брошюров прочитал и до точности знаю и могу
спорить с кем угодно, хучь до третьих кочетов, что после социлизма
припожалует к нам коммунизм, категорически вам заявляю! Тут-то меня и
одолевает сомнительность, Кондратушка... В социлизм ты входил, слезьми
умываючись, а в коммунизм как же ты заявишься? Не иначе, как по колено в
слезах прибредешь, уж это как бог свят! Так оно и будет с тобой, я как в
воду гляжу! А спрошу я вас, гражданы и дорогие старушки, на кой ляд он
нужен в партии, такой слезокап?
Дед весело хихикнул и прикрыл ладонью беззубый рот.
- Терпеть ненавижу я разных сурьезных людей, а в партии и вовсе! Ну, на
кой хрен они там нужны, такие мрачности? Тоску наводить на добрых людей,
партейный устав своим видом искажать и портить? В таком разе спрошу у вас:
почему вы Демида Молчуна в партию не берете? Вот уж кто бы смертной скуки
в ваши ряды нагнал! Сурьезнее его человека я в жизни не видывал! А
по-моему, в партию надо принимать людей веселых, живительных, таких, как
я, а то набирают туда одних сурьезных, толмачей каких-то, а что от них
толку? Вот взять хоть бы Макарушку. Он с восемнадцатого года как
выпрямился, будто железный аршин проглотил, так и до нынче ходит,
сурьезный, прямой, важный, как журавль на болоте. Ни шутки от него не
послышишь, ни веселого словца, одна гольная скука в штанах, а не человек!
- Дед, не касайся ты меня и не переходи на мою личность, а то я приму
меры, - строго предупредил Нагульнов.
Но старик, блаженно улыбаясь и будучи не в силах побороть ораторский
зуд, горячо продолжал:
- А я тебя вовсе и не касаюсь, и даже ни вот столечко! И тот же
Кондрат, возьмите его за рупь двадцать, так на карандаше верхи и ездит:
все-то он записывает да подсчитывает, как будто без него некому
записывать. В Москве, небось, умными людьми давным-давно все начисто
записано и переписано, и нечего ему самому себе голову морочить! Его дело
быкам хвосты крутить, а он дуриком прется туда же, куда и шибко грамотные
люди в Москве... А по-моему, гражданы и дорогие мои старушки, делает он
все это от великой несознательности ума. Нету пока ишо у нашего Кондрата
политической развитости, а раз нету развитости, не достиг ее, то и сиди
дома, развивайся помаленьку, не спеша, и в партию пока не лезь. Пущай он
хучь лопнет от обиды, этот Кондрат, но я категорически против него и даю
ему полный отлуп!
И тут вдруг Давыдов услышал из соседнего класса высокий, дрожащий
голосок Вари Харламовой. Давно не видел он девушку, давненько не слышал ее
милого грудного голоса...
- Разрешите мне сказать?
- Выходи сюда, чтобы все тебя видали, - предложил Нагульнов.
Смело пробиваясь сквозь плотно сбитую толпу, к столу подошла
Варюха-горюха, легким касанием загорелых рук поправила волосы на затылке.
Давыдов смотрел на нее с тихим изумлением, улыбался и не верил своим
глазам. За несколько месяцев Варюха неузнаваемо изменилась: нет, уже не
угловатый подросток, а статная девушка, с горделивым посадом головы, с
тяжелым узлом волос, прихваченных голубой косынкой, стояла, повернувшись к
столу президиума вполоборота, выжидала тишины и смотрела куда-то поверх
голов тесно сидевших людей, щуря молодые красивые глаза, будто вглядываясь
куда-то в дальнюю степную даль. "Как же здорово она похорошела с весны!" -
думал Давыдов.
Глаза Варюхи возбужденно блестели, блестело и мокрое от пота, розовое,
не знавшее ни пудры, ни помады лицо. Но тут под многими устремленными на
нее взглядами мужество изменило ей; крупные руки судорожно скомкали
кружевной платочек, лицо заполыхало густым румянцем, и грудной голосок
задрожал от волнения, когда она, обращаясь к Щукарю, заговорила:
- Неправда ваша, дедуня! Плохо вы говорите про товарища Майданникова
Кондрата Христофорыча, и никто вам тут не поверит, что он недостойный быть
в партии! Я с весны работала с ним на пахоте, и он пахал лучше всех и
больше всех! Он всю силу покладает на колхозной работе, а вы против него
идете... Вы старый человек, а рассуждаете, как несмысленое дите!
- Всыпь ему перцу, Варька! А то он гремит, как балабон на шее у телка,
и доброго слова от других за ним не услышишь, - сочным басом, не напрягая
голоса, сказал Павел Любишкин.
- Варька правильно гутарит. У Кондрата трудодней больше всех в колхозе.
Работящий он казак! - вставил старик Бесхлебнов.
А кто-то из сеней крикнул простуженным тенорком:
- Ежели таких, как Кондрат, не принимать в партию, тогда пишите в нее
дедушку Щукаря! При нем колхоз сразу в гору прянет...
Но дед Щукарь только снисходительно посмеивался в свалявшуюся,
давным-давно не чесанную бороденьку и стоял за партой, как врытый, даже не
поворачиваясь на голоса выступавших. А когда снова наступила тишина, он
спокойно сказал:
- Варьке и быть-то тут вовсе не полагается, как она несовершенных лет.
Ей где-нибудь под сараем в куклы играть надо, а она, сорока, явилась сюда
таких мудрых стариков, как я, уму-разуму учить. Потеха, а не жизня пошла!
Яйца курицу начали учить... И другие хороши: один про трудодни рассуждает
- мол, у Кондрата их на арбу не покладешь... А спрошу я вас: при чем тут
трудодни? Это тоже от жадности, мелкие собственники завсегда жадные, ежели
хотите знать, про это дело Макарушка мне не один раз толковал. И ишо один
глупой выискался - дескать, возьмите Щукаря в партию, и колхоз сразу
воспрянет... И смеяться тут вовсе ни к чему, одни тронутые умом могут
смеяться и разные подобные хаханьки устраивать. Грамотный я? Вполне! Читаю
что хошь и свободно расписываюсь. Разделяю устав партии? Очень даже
разделяю! С программой согласный? Согласный и ничего супротив нее не имею.
От социлизма до коммунизма могу не токмо шагом, но даже наметом мчаться,
конечно, по моим стариковским возможностям, не дюже спешно, чтобы не
задвохнуться. И я бы давно уже в партии процветал и, гляди, уже ходил бы с
портфелью под мышкой, но, дорогие гражданы и дорогие старушки, скажу, как
перед господом богом, пока ишо неудостоенный и я нашей партии... А почему,
спрошу я вас? Да потому, что леригия меня заела, будь она трижды проклята!
Чуть чего где-нибудь над головой, в высоте, резко гром вдарит, а я уже
шепотом говорю: "Господи, помилуй меня, грешного!" - и тут же сотворяю
крестное знамение, молюсь и Исусу Христу, и деве Марии, и богородице-деве
радуйся, и всем, как есть, святителям, какие под горячую руку попадутся,
подряд молюсь, и даже на прицыпочки приседаю от такого неприятного
грома...
Под впечатлением собственного рассказа дед Щукарь хотел было и тут
перекреститься, даже донес руку до лба, но вовремя одумался и, почесав
лоб, смущенно захихикал:
- Да ить оно как сказать... Страх в глазах, вот и соображаешь про себя:
"А черт его знает, что он, этот Илья-пророк, надумает! Возьмет и, потехи
ради, саданет тебя молоньей в лысину, вот и ложись, Щукарь, откидывай
копыта на сторону. А мне это вовсе ни к чему! Я ишо до коммунизма хочу
дотопать, до сладкой жизни добраться, потому-то иной раз, когда нужда
припрет, и молюсь, и попу мелочишку, не больше двугривенного серебреника,
суну, чтобы бога лишний раз не гневить. Ты думаешь, что так надежнее дело
будет, а там черт его знает, как эта овчинка вывернется, мездрой или
шерстью... Ты мечтаешь, что поп за тебя, дурака, молиться будет о здравии,
а попу, ежели разобраться, ты нужен, как мертвому гулящая баба, или,
по-ученому сказать, бордюр, это одно и то же. Он, проклятый поп, норовит
за твои деньги водки напиться, а не богу молиться... Вот я вам и проясняю:
куда же я со своей анафемской леригией в партию полезу? И ее, милушку,
искажать, и самого себя, и программу? Нет уж, ослобоните меня от такого
греха! Мне это вовсе ни к чему, категорически заявляю!
- Дед, опять ты вильнул в сторону! - крикнул Разметнов. - Сворачивай на
дорогу, не путляйся по обочинам!
В ответ Щукарь предостерегающе поднял руку:
- Я зараз кончаю, Андрюшенька. Ты только не сбивай меня своими глупыми
возгласами, а то я вовсе ни к какому краю не прибьюсь. Ты сиди и
спокойночко слушай умные речи, запоминай их, они тебе в жизни сгодятся. Я
сроду мимо не скажу, у меня этого не бывает, а вы с Макарушкой по очереди
возглашаете на меня, как дьякона с клироса, и, само собой, я нехотяючи
сбиваюсь с протекания моих мыслей. Так вот я и говорю, до коммунизма я все
едино хучь и беспартейный, а дойду - и не так, как этот мокрый от слез
Кондрат, а с приплясом, с веселинкой, потому что я - чистый пролетарий, а
не мелкий собственник, это я вам прямо скажу! А пролетарьяту, я в одном
месте прочитывал, нечего терять, окромя цепей. Никаких цепей у меня,
конечно, нету, окромя старой цепки, какой когда-то кобеля привязывал, это
когда я ишо в богачестве проживал, но есть старуха, а это, братцы мои,
похуже всяких цепей и каторжанских колодок... Но я и старуху вовсе не
собираюсь терять, пущай живет при мне, бог с ней, но ежели она будет
препятствовать мне и становиться поперек моего прямого путя к коммунизму,
то я мимо нее так мигну, что она и ахнуть не успеет! Уж в этом вы будьте
спокойные! Я страсть какой отчаянный, когда разойдусь, и тут мне на дороге
не становись никто! Либо насмерть стопчу, либо так шарахну мимо, что и
моргнуть никто не успеет!
- Дед, кончай, лишаю тебя слова! - решительно заявил Нагульнов,
пристукивая ладонью по столу.
- Зараз кончаю, Макарушка! Не стучи дюже, а то ладошку отобьешь. Так
вот я и говорю: раз уж вы все за Кондрата, то и я не супротивничаю, бог с
вами, принимайте его в нашу партию. Парень он уважительный и работящий, я
всегда говорил это самое. Да ежели правильно рассудить, разобрать все по
косточкам, то Кондрату беспременно надо быть в нашей партии, это я вам
категорически заявляю. Одним словом, Кондратушка вполне удостоенный быть
партейным. Вот и весь мой сказ!
- Начал за упокой, а кончил за здравие? - спросил Разметнов.
Но за общим хохотом слов его почти никто не расслышал.
Донельзя довольный своим выступлением, дед Щукарь устало опустился на
скамью, вытер рукавом потную лысину, спросил у сидевшего рядом с ним
Антипа Грача:
- Здорово я... это самое... критикнул?
- Ты, дед, поступай в артисты, - вместо ответа шепотом посоветовал
Антип.
Щукарь недоверчиво покосился на соседа, но, не заметив запрятанной в
его смоляной бороде улыбки, спросил:
- Это с какой же стати я туда полезу?
- Деньгу будешь гресть лопатой - да не простой лопатой, а грабаркой!
Делов-то там - на кнут да махнуть! Забавляй людей веселыми рассказами,
бреши побольше, чуди подюжей, вот она и вся твоя работенка, она и не
пыльная, а денежная.
Дед Щукарь заметно оживился, заерзал на скамье, заулыбался:
- Да милый ты мой Антипушка! Ты поимей в виду, что Щукарь нигде не
пропадет! Уж он слово мимо не пустит, а непременно влепит в точку, не
таковский он, чтобы мимо пулять! А что ты думаешь? На худой конец, когда
старость, меня окончательно прищучит, могу и в артисты податься. Я на эти
разные-подобные прохождения и смолоду был ужасно лихой, а зараз и вовсе!
Мне это пара пустяков.
Старик задумчиво пожевал беззубым ртом, помолчал, что-то прикидывая в
уме, потом спросил:
- А не слыхал ты случаем, сколько там все-таки платят, в артистах?
Сдельно или как? Словом, какое там жалованье идет на личность? Лопатой и
копейки гресть можно, но мне они вовсе ни к чему, хотя и копейка деньгой
считается у скупого человека.
- От выходки и от развязки платят: как будешь себя на народе держать, -
заговорщицки прошептал Антип. - Чем ты развязней и суетней будешь, тем
больше тебе жалованья припадает. Они, брат, только и знают, что жрут да
пьют, да по разным городам разъезжают. Легкая у них жизня, птичья, можно
сказать.
- Пойдем, Антипушка, на баз, покурим, - предложил Щукарь, сразу
утративший к собранию всякий интерес.
Они вышли из класса, с трудом пробираясь сквозь густую толпу народа.
Присели возле плетня на согретую солнцем землю, закурили.
- А что, Антипушка, доводилось тебе когда-нибудь видать этих самых
артистов?
- Сколько хошь. Когда на действительной служил в городе Гродно,
нагляделся на них вдоволь.
- Ну, и как они?
- Обыкновенно.
- Сытые из себя?
- Как кормленые борова!
Щукарь вздохнул:
- Значит, харч у них зиму и лето не переводится?
- По завязку!
- А куда же надо ехать, чтобы к ним прибиться?
- Не иначе в Ростов, ближе их не водится.
- Не так-то и далеко... Что же ты мне раньше про этот легкий заработок
не подсказал? Я, может, уже давным-давно там на должность устроился бы? Ты
же знаешь, что я на легкий труд, хотя бы на артиста, ужасный способный, а
тяжело работать в хлеборобстве не могу из-за моей грызной болезни. Лишил
ты меня скоромного куска! Тупая мотыга ты, а не человек! - в великой
досаде проговорил Щукарь.
- Да ведь как-то разговора об этом не заходило, - оправдывался Антип.
- Надо бы тебе давно наставить меня на ум, и, гляди, я давно бы уже в
артистах прохлаждался. А как только к старухе на побывку приезжал бы, так
тебе - бац на стол - пол-литра водки за добрый совет! И я сытый, и ты
пьяный, вот он и был бы порядочек... Эх, Антип, Антип!.. Програчевали мы с
тобой выгодное дело! Нынче же мне надо посоветоваться со старухой, а там,
может, в зиму я и тронусь на заработки. Давыдов меня отпустит, а лишние
деньжонки мне в хозяйстве сгодятся: коровку приобрету, овечек подкуплю с
десяток, поросеночка, вот оно дело-то и завеселеет... - без удержу
размечтался вслух дед Щукарь и, поощряемый сочувственным молчанием Антипа,
продолжал: - А жеребцы, признаться, мне надоскучили, да и зимняя езда не
по мне. Трухлявый я стал, зябкий на мороз, словом - обнищал здоровьишком.
Час посидишь в санях, а от холоду в нутре кишка к кишке примерзает. А ить
так недолго и заворот кишок получить, ежели там от мороза все слипнется,
или воспаление нервного седалища, как у покойного Харитона было. А мне это
вовсе ни к чему! Мне ишо много делов предстоит, и до коммунизма я хучь
пополам разорвусь, а дотянусь!
Антипу надоело забавляться с доверчивым по-детски стариком, и он решил
положить конец шутке:
- Ты, дед, дюже подумай, допрежь чем записываться в артисты...
- Тут и думать нечего, - самонадеянно заявил дед Щукарь. - Раз там
даровая деньга идет, к зиме и я там буду. Эка трудность - добрых людей
веселить и рассказывать им разные разности!
- Иной раз не захочешь любых денег...
- Это почему же такое? - насторожился Щукарь.
- Бьют их, этих артистов...
- Бью-у-ут? Кто же их бьет?
- Народ бьет, какой за билеты деньги платит.
- А за что бьют?
- Ну, не угодит артист каким-нибудь словом, не придется народу на вкус
или побаска его покажется скучной, вот и бьют.
- И... это самое... здорово бьют или так, просто шутейно, стращают?
- Какой там черт шутейно! Бьют иной раз так, что с представления сразу
везут его, беднягу, в больницу, а иной раз и на кладбище. На моих глазах в
старое время одному артисту в цирке ухо откусили и заднюю ногу пяткой
наперед вывернули. Так и пошел домой, разнесчастный человек...
- Постой, погоди! Как это - заднюю ногу? Да он, что же, об четырех
ногах был, что ли?
- Там всякие бывают... Там всяких для потехи держат. Но я тут ошибку
понес, я хотел сказать: левую, переднюю, словом, левую ногу вывернули
напрочь, так и пошел он задом наперед, и не поймешь, в какую сторону он
шагает. То-то и орал, горемыка! На весь город слышно было! Гудел, как
паровоз, у меня ажник волос на голове вдыбки подымался!
Щукарь долго, испытующе глядел в серьезное и даже помрачневшее,
очевидно, от неприятных воспоминаний лицо Антипа, под конец уверовал в
подлинность сказанного и негодующе спросил:
- А где же полиция была, язви ее душу?! Чего же она глядела на такое
пришествие?
- Полиция сама участвовала в битье. Я сам видал, как полицейский в
левой руке свисток держит, свистит в него, а правой артиста по шее
ссланивает.
- Это, Антипушка, при царе так могло быть, а при Советской власти
милиции драться не положено.
- Обыкновенных граждан милиция, конечно, не трогает, а артистов все
равно бьет, ей это разрешается. Так заведено спокон веков, тут уж ничего
не поделаешь.
Дед Щукарь подозрительно сощурил глаз:
- Брешешь ты, чертов Грач! Что-то я тебе веры никак не даю... Ну,
откуда ты сможешь знать, что и зараз артистам выволочку делают? В городах
ты тридцать лет не был, дальше хутора и носа не кажешь, откуда ты все
могешь знать?
- У меня же родной племянник в Новочеркасском живет, он и сообщает в
письмах про городскую жизню, - завершил Антип.
- Разве что племянник... - снова заколебался дед Щукарь и тяжело
завздыхал, посумрачнел лицом. - Вот какая заковычка, Антипушка...
Оказывается, рысковая это штука, артистом быть... И на самом деле - ежели
там до смертоубийства доходит народ, то это мне вовсе ни к чему. К
едрене-фене с такой веселой жизней!
- Вот я тебя на всякий случай и упреждаю. Ты сначала посоветуйся со
старухой, а тогда уже и устраивайся.
- Старуха тут ни при чем, - сухо ответил дед Щукарь. - Не ей же в
случае чего будут бока мять. Чего же я с ней буду советоваться?
- Тогда решай сам. - Антип поднялся с земли, затоптал цигарку.
- Мне спешить некуда, до зимы ишо далеко, да, признаться, и жеребцов
бросать жалко, и старуха одна заскучает... Нет, Антипушка, пущай, видно,
артисты эти без меня обходятся. Будь они прокляты, эти легкие заработки!
Да и не такие уж они легкие, ежели всурьез подумать. Ежели тебя каждый
день будут молотить чем попадя, а милиция, вместо того чтобы заступиться,
сама будет кулаки на тебе пробовать, - покорнейше благодарю! Кушайте эти
вареники сами! Меня сызмальства кто только не забижал! И гуси, и бугаи, и
кобели, и чего только со мной не случалось. Даже до того дошло, что дитя
подкинули. Это как, по-твоему, приятность? Да чтобы меня на старости лет в
артистах убили или какой-нибудь телесный член мне вывернули наоборот, -
покорнейше благодарю! Не желаю, и все тут! Пойдем, Антипушка, лучше на
собрание, там дело надежное, веселое, а артисты пущай сами про себя
думают. Они, видать, все молодые, черти, здоровые. Их почем зря лупят, а
они, небось, от этого только толстеют. А мое дело стариковское. Даром, что
там харч богатый, а ежели меня как следует отдубасить разика два, то я и
душу богу отдам. На черта же мне этот скоромный кусок нужен в таком разе?
Эти дураки, какие бедных артистов бьют, у меня его из глотки живьем вынут.
Не желаю быть в артистах, и больше ты меня не сманивай туда, черный
дьявол, и не расстраивай окончательно и бесповоротно! Ты вот только что
рассказал походя, как артисту ухо откусил какой-то безумный дурак, и как
ему ...
