Михаил Шолохов. Поднятая целина
страница №23
...равнять их, самыйразговорчивый человек у нас в Гремячем Логу. Что я из-за его молчания муки
в степи принял - несть числа! Не с кобылами же мне разговаривать? А Васька
молчит сутками напролет, только жрет с хрустом, а остальное время либо
молчаком спит, либо лежит под ватолой, как гнилая колода, и то же самое
молчит. Редко-редко глазами похлопает и опять молчит. Вот какой вопрос он
мне задал, вовсе не разрешимый. Одним словом, прожил я там трое суток, как
на кладбище, в гостях у покойников, и уже начал сам с собою разговаривать.
Э-э-э, думаю, так дело не пойдет! Так недолго и умом тронуться такому
компанейскому человеку, как я.
Уж на что я терпеть ненавижу, когда мой Макарушка Нагульнов на годовые
праздники, то есть на Первое мая и на Седьмое ноября, начнет длинные речи
про мировую революцию запузыривать и всякие непонятные слова из себя
выкидывать, а и того бы я в тот момент сутки напролет слушал бы, как
соловья в саду или кочетиное пение в полуночный час. А что вы думаете,
гражданы, об этом кочетином пении? Это, братцы мои, не хуже, чем в церкви,
когда поют "со святыми упокой" или ишо какую-нибудь трогательную
хреновину...
- Ты нам про любовь без харчей рассказывай, а не про то, как кочета
поют, - нетерпеливо прервал рассказчика учетчик бригады.
- Вы, гражданы, не волнуйтесь, дойдет дело и до разных и тому подобных
любовей, это не вопрос. Так вот, про этого Ваську глухого. Было бы
полбеды, ежли бы он только в молчанку играл, а он к тому же ишо такой
обжористый оказался, что никакого сладу с ним не было. Наварим каши или
галушков из пресного теста, и что же получается? Я - раз ложкой зачерпну
из чугунка, а он - пять раз. Орудует своей огромадной ложкой, как дышло на
паровозе: туда-сюда, туда-сюда, из чугунка в рот, из рота в чугунок, я -
глядь, а каши уже на самом донышке. Встаю голодный, а он раздуется, как
бычий пузырь, ляжет кверху пузом и тогда зачнет икать на всю степь. Часа
два поикает, нечистая, сила, и переходит на храп. А храпит, проклятый сын,
так, что даже кобылы, какие поблизости от нашего шалаша, пужаются и бегут
куда глаза глядят. Спит до ночи, спит не хуже, чем сурок зимой.
Вот какая горькая была там моя жизнь. И голодный, как кобель бездомный,
и от скуки поговорить, ну, разу не с кем... На второй день подсел я к
Ваське, сложил руки трубой и шумлю ему в самое ухо и во всю мочь: "Ты с
чего глухой сделался, с войны или с золотухи в детских годах?" А он мне
ишо резче шумит: "С войны! Красные в девятнадцатом году из четырехдюймовой
пушки с бронепоезда положили возле меня снаряд. Коня под мной убило, а я с
той поры оказался сконтуженный и начисто оглох". Я дальше у него
спрашиваю: "А с чего ты, Василий, жрешь так, как, скажи, ты вовсе без
памяти? Это у тебя тоже от контузии?" А он мне в ответ: "Тучки находят -
хорошо. Дождя зараз край как надо!" Вот и поговори с таким балдахином...
- Ты когда про любовь зачнешь рассказывать? - нетерпеливо спросил
Дубцов.
Щукарь досадливо поморщился:
- Далась вам эта любовь, будь она трижды проклята! Я этой самой любви
всею жизнею избегал, ежли бы покойный мой папаша не принудил - я бы и не
женился вовек, а зараз, изволь радоваться, рассуждай про нее. Тоже вопрос
нашли... А ежли хотите знать, вот что получилось тогда из любви без
харчей...
Прибыл я к месту назначения, разбили табун на два косяка, а женихи мои
на кобылок и не глядят, только травку стригут зубами безо всякой устали...
Круглый ноль внимания на своих невест! Вот это, думаю, дело! Вот это я
влип в срамоту со своими призводителями. Я и овса даю им в полную меру, а
они, один черт, и не поглядывают на кобылок.
День не глядят и второй - тоже. Мне уже возле этих бедных кобылок
ходить неловко, иду мимо и отворачиваюсь от стыда, не могу им в глаза
глядеть, да и баста! Сроду никогда не краснел, а тут краснеть научился:
как только подхожу к косяку, чтобы гнать его на водопой к пруду, и вот
тебе, пожалуйста, начинаю краснеть, как девка...
Господи боже мой, сколько я за трое суток стыда принял со своими
призводителями - несть числа! Вопрос оказался вовсе не разрешимый. На
третий день на моих глазах делается такая картина: молоденькая кобыленка
заигрывает с моим призводителем, - я его Цветком кличу, - с гнедым, у
какого прозвездь во лбу и левая задняя нога в белом чулке. И вот она
вокруг него вьюном вьется, и так и сяк поворачивается, и зубами его
легочко похватывает, и всякую любовь к нему вытворяет, а он ей положит
голову на спину, глаза зажмурит и этак жалостно вздыхает... Вот вам и
Цветок, хуже и не бывает. А я весь от злости трясусь, соображаю: что же
обо мне наши кобылки думают? Небось, скажут: "Привел, старый черт,
каких-то вахлаков", - а может, и кое-что похуже скажут...
И потеряла бедная кобылка всякое терпение, повернулась к моему Цветку
задом да как даст ему со всей силой обеими задними ногами по боку, у него
аж в нутре что-то екнуло. А тут и я подбег к нему, сам плачу горькими
слезьми, а сам кнутом его охаживаю по спиняке, шумлю: "Ежли ты зовешься
призводителем, так нечего и себя и меня на старости годов срамотить!"
Он же, милый мой страдалец, отбег сажен десять, остановился и так
жалобно заиржал, что меня прямо за сердце схватило, и тут уже я заплакал
от жалости к нему. Подошел без кнута, глажу его по храпу, а он и мне на
плечо голову положил и вздыхает...
Взял я его за гриву, веду к шалашу, а сам говорю: "Поедем, мой Цветок,
домой, нечего нам тут без толку околачиваться и лишнюю срамоту на себя
принимать..." С тем запряг их и направился в хутор. А Васька глухой иржет:
"Приезжай, дед, через год, поживем в степи, кашки с тобой похлебаем. К
тому времени и жеребцы твои, ежли не подохнут, в себя придут".
Прибыл я в хутор, доложил обо всем Давыдову, он и за голову схватился,
орет на меня: "Ты за ними плохо ухаживал!" Но я ему отпел на это: "Не я
плохо ухаживал, а вы дюже хорошо ездили. То ты, ваша милость, то
Макарушка, то Андрей Разметнов. Жеребцы из хомутов не вылазили, а овса у
твоего Якова Лукича и на коленях не выпросишь. И кто это на жеребцах
ездит? Раз они призводители, то должны только корм жрать и не работать, -
иначе вопрос будет вовсе не разрешимый". Да спасибо - из станицы прислали
двух призводителей, вы же помните про это, и вопрос с кобылками само собою
решился. Вот что она означает, любовь без положенного корма. Понятно вам,
глупые вы люди? И смеяться тут нечего, раз завелся очень даже сурьезный
разговор.
Оглядев своих слушателей торжествующим взглядом, дед Щукарь продолжал:
- И что вы понимаете в жизни, ежли вы, как жуки в навозе, все время
копаетесь в земле? А я-то по крайней мере каждую неделю, то один раз, то
чаще, бываю в станице. Вот ты, Куприяновна, слыхала хучь разок, как
говорит радио?
- Откуда же я его слыхала бы, ежли я в станице была десять лет назад.
- То-то и оно! А я каждый раз слушаю его сколько влезет. Но и поганая
же это штука, доложу вам! - Щукарь покрутил головой и тихо засмеялся. -
Аккурат против райкома на столбе висит черная труба, и, боже ж мой, как
она орет! Волос дыбом, и по спине даже в жару мелкие мурашки бегают!
Распрягаю я своих цветков возле этой трубы, поначалу слушаю с приятностью
про колхозы, про рабочий класс и про разное другое и протчее, а потом хучь
голову в торбу с овсом хорони: из Москвы как рявкнет кто-то жеребячьим
голосом: "Налей ишо немного, давай выпьем, ей-богу", - и, не поверите,
добрые люди, до того мне захочется выпить, что никакого сладу с собой
нету! Я, грешник, как в станицу мне командироваться, потихоньку у своей
старухи яичков стяну десяток или сколько удастся и, прибывши в станицу,
сразу же на базар. Продам их и сразу же в столовую. Клюну там водочки под
разные песни из трубы, тогда я могу моего товарища Давыдова хучь сутки
ждать. А ежли яичков мне спереть дома не удастся, потому что старуха моя
научилась за мной следить перед отъездом, то я иду в райком и прошу
потихонечку моего товарища Давыдова: "Семушка, жаль моя, пожертвуй мне на
четвертинку, а то мне скучно ждать тебя без дела". И он, ласковая душа,
сроду мне не откажет, и я опять же сразу - в столовую и опять - клюну
маленько и либо сплю в приятности на солнышке, либо попрошу кого-нибудь
приглядеть за моими призводителями, а сам командируюсь по станице
справлять какие-нибудь свои неразрешимые дела.
- А какие у тебя могут быть дела в станице? - спросил Аким Бесхлебнов.
Дед Щукарь вздохнул:
- Да мало ли делов бывает у хозяина? То бутылку керосина купишь, то
серников коробки две-три. Или, скажем, так: вот вы про ученые слова мои
спрашивали, про словарь, а там пропечатано так: одно слово ученое
пропечатано ядреными буквами, их я могу одолевать и без очков, а супротив
него мелкими буковками прояснение, то есть - что это слово обозначает. Ну,
многие слова я и без всяких прояснений понимаю. К примеру, что означает:
"монополия"? Ясное дело - кабак. "Адаптер" - означает: пустяковый человек,
вообче сволочь, и больше ничего. "Акварель" - это хорошая девка, так я
соображаю, а "бордюр" - вовсе даже наоборот, это не что иное, как гулящая
баба, "антресоли" крутить - это и есть самая твоя любовь, Агафон, на какой
ты умом малость тронулся, и так дале. И все-таки понадобились мне очки.
Прибываем в станицу с Давыдовым, и затеялся я очки покупать. Деньги мне на
это великое дело старуха отпустила.
Захожу в одну больницу, а там оказалось вовсе не больница, а
родительский дом; в одной комнате бабы кряхтят и плачут на разные голоса,
в другой - мелкие детишки мяукают, как маленькие котятки. Тут, думаю,
очков я не получу, не туда я вплюхался. Иду в другую больницу, а там сидят
двое на крыльце, в шашки сражаются. Я поздоровался с ними, спрашиваю: "Где
тут можно очки купить?" Они заиржали в две глотки, один из них и говорит:
"Тут тебе, дедушка, такие очки вставят, что глаза на лоб вылезут, тут
вереническая больница, и ты сматывайся отсюда поскорее, а то тебя начнут
силой лечить".
Я, конечно, испужался до смерти и рыском от этой больницы, подай бог
ноги. А они, проклятые, дураки, следом за мной вышли из калитки, один
свистит во всю мочь, а другой орет на всю улицу: "Беги, шибче, старый
греховодник, а то зараз догонят!" Эх, тут я пошел, как хороший рысак! Чем,
думаю, черт не шутит, пока бог спит могут и догнать сдуру, а там
оправдывайся перед этими докторами, как хочешь.
Пока добег до аптеки - сердце зашлось. Но и в аптеке очков не
оказалось. Езжай, говорят, дедушка, в Миллерово или в Ростов, очки только
глазной доктор может тебе прописать. Нет, думаю про себя: на какого шиша я
поеду туда?.. Так и читаю словарь по догадке, вопрос с очками тоже
оказался вовсе не разрешимый.
А сколько в станице разных пришествиев со мной случалось - несть числа!
- Ты, дедушка, рассказывай все по порядку, а то ты, как воробей,
сигаешь с ветки на ветку, и не поймешь, где у тебя начало, а где конец, -
попросил Дубцов.
- Я по порядку и рассказываю, главное дело - ты не перебивай меня. Ежли
ишо раз перебьешь - я окончательно собьюсь с мысли, а тогда понесу такое,
что вы всем скопом не разберетесь в моем рассказе. Так вот, иду я как-то
по станице, а навстречу мне идет молодая и красивая, как козочка, девка,
одетая по-городскому, с сумочкой в руке. Идет на высоких каблуках, только
выстукивает ими: "цок-цок, цок-цок", будто коза копытцами. А я под
старость такой жадный стал до всего нового, что прямо страсть! Я, братцы,
и на велосипеде пробовал кататься. Едет на этой машине какой-то паренек, я
и говорю ему: "Внучек милый, дозволь мне на твоей машинке малость
прокатиться". Он с радостью согласился, помог мне на своей ехалке
угнездиться, поддерживает меня, а я ногами изо всей силы кручу, стараюсь
во всю ивановскую. Потом прошу его: "Не держи ты меня, за-ради бога, я сам
хочу проехаться". И только он меня отпустил, как руль у меня из рук
подвихнулся и я сверзился прямо под акацию. Сколько я себе колючек с
акации во все места, куда надо и куда не надо, навтыкал - несть числа!
Потом неделю их выковыривал, да ишо и штаны порвал об какой-то пенек.
- Ты, дед, давай про девку, а не про свои штаны, - строго прервал его
Дубцов. - Ну, подумай сам, на черта нам твои штаны нужны?
- Вот и опять же ты меня перебиваешь, - грустно отвечал ему дед Щукарь.
Но все же решился продолжать. - Стало быть, идет эта размилая козочка,
ручкой помахивает, как солдатик, а я, грешник, думаю: как бы мне с ней
хучь самую малость под ручку пройтиться? В жизни я ни с кем под ручку не
ходил, а в станице часто видал, как молодые таким манером ходят: то он ее
под руку тянет, то она его. А спрошу я вас, гражданы, где бы я мог такое
удовольствие получить? В хуторе у нас так ходить не положено, засмеют, а
иначе где?
И тут возникший вопрос: как с этой красавицей пройтиться? И вдарился я
на хитрость: согнулся колесом, стонаю на всю улицу. Она подбегает,
спрашивает: "Что с вами, дедушка?" Говорю ей: "Захворал я, милушка, до
больницы никак не дойду, колотье в спину вступило..." Она и говорит: "Я
вас доведу, обопритесь на меня". А я беру ее со всей смелостью под руку,
так мы с ней и командируемся. Очень даже приятно. Только доходим мы до
раймагазина, и начинаю я помалу распрямляться, и, пока она не опомнилась,
я ее с ходу чмокнул в щеку и рыском побег в магазин, хотя делать мне там
было вовсе нечего. У нее глазенки засверкали, шумит мне вдогон: "Вы,
дедушка, фулюган и притворщик!" А я приостановился и говорю: "Милушка моя,
от нужды и не такое ишо учинишь! Поимей в виду, что я сроду ни с одной
раскрасавицей под руку не ходил, а мне уже помирать вскорости придется".
Сам правлюсь в магазин, думаю - чего доброго, она ишо милиционера
покличет. Но она засмеялась и пошла своим путем, только каблучки
поцокивают. А я пока на рысях вскочил в магазин и дух не переведу.
Продавец спрашивает: "Ты не с пожара, дед?" Задыхаюсь вчистую, но говорю
ему: "Ишо хуже. Дай-ка мне коробочку спичек".
Дед Щукарь еще долго продолжал бы свое нескончаемое повествование, но
усталые после рабочего дня слушатели стали расходиться. Тщетно старик
умолял их выслушать хоть еще несколько рассказов, - возле угасшего костра
вскоре не осталось ни одного человека.
Донельзя огорченный и обиженный, Щукарь побрел к яслям, улегся в них,
натянув зипунишко и зябко ежась. В полночь на землю пала роса. Дрожа от
озноба, Щукарь проснулся. "Пойду к казакам в будку, а то тут выдрогнешь,
как щенок на морозе", - порешил он.
Цепь злоключений продолжала медленно, но неотвратимо разматываться...
Еще с весенней пахоты памятуя о том, что казаки спали в будке, а женщины
снаружи, спросонок не соображая, того, что за два месяца кое-что могло
измениться, Щукарь тихонько вполз на четвереньках в будку, снял чирики,
улегся с краю. Тотчас же уснул, согретый жилым теплом, а через некоторое
время проснулся оттого, что почувствовал удушье. Нащупав у себя на груди
чью-то голую ногу, с превеликой досадой подумал: "Ведь вот как безобразно
спит пакостник! Закидывает ногу так, будто верхом на коня садится".
Но каков же был его ужас, когда он, желая сбросить с себя живую
тяжесть, вдруг обнаружил, что это вовсе не мужская нога, а оголенная рука
Куприяновны, а рядом со своей щекой услышал ее могучее дыхание. В будке
спали одни женщины...
Потрясенный Щукарь несколько минут лежал не шевелясь, обливаясь от
волнения потом, а затем схватил чирики и, как нашкодивший кот, тихонько
выполз из будки и, прихрамывая, затрусил к линейке. Никогда еще не
запрягал он своих жеребцов с таким невиданным проворством! Нещадно погоняя
жеребцов кнутом, он пустил их с места крупной рысью, все время оглядываясь
на будку, зловеще темневшую на фоне рассветного неба.
"Хорошо, что вовремя я проснулся. А ежели бы припоздал и бабы увидали,
что я сплю рядом с Куприяновной, а она, проклятая дочь, обнимает меня
своей ручищей?.. Сохрани, святая богородица, и помилуй! Надо мной смеялись
бы до самой моей смерти и даже после нее!"
Наступал стремительный летний рассвет. Будка скрылась из глаз Щукаря.
Но за бугром его ждало новое потрясение: случайно глянув на ноги, он
обнаружил на правой ноге женский, почти новый чирик, с кокетливым кожаным
бантиком и фасонистой строчкой. Судя по размерам, чирик мог принадлежать
только Куприяновне...
Похолодев от страха, Щукарь взмолился всевышнему: "Господи милостивец,
и за что ты так меня наказуешь?! Значит, в потемках, я перепутал чирики. А
как мне к старухе являться? На одной ноге своя обувка, на другой - бабья,
вот неразрешимый вопрос!"
Но вопрос оказался разрешимым: Щукарь круто повернул жеребцов по дороге
к хутору, по справедливости решив, что являться в станицу ни босым, ни в
разной обуви ему невозможно. "Черт с ним, с землемером, обойдутся и без
него. Везде Советская власть, везде колхозы, и какая разница, ежли один
колхоз оттяпает у другого малость травокосу?" - уныло рассуждал он по
дороге к Гремячему Логу.
Километрах в двух от хутора, там, где близко к дороге подходит крутой
яр, он принял еще одно и не менее отважное решение - снял с ног чирики,
воровато глянул по сторонам и бросил чирики в яр, прошептав напоследок:
- Не погибать же из-за вас, будь вы прокляты!
Повеселевший, довольный тем, что так отлично избавился от изобличающих
его улик, Щукарь даже заухмылялся, представив, как будет поражена
Куприяновна, обнаружив утром загадочное исчезновение своего чирика.
Но слишком рано он развеселился: дома ожидали его два последних, самых
страшных и сокрушительных удара...
Еще на подъезде к своему двору он увидел толпившихся, чем-то
взволнованных женщин. "Уж не преставилась ли моя старуха?" - с тревогой
подумал Щукарь. Но когда он, молча расталкивая чему-то улыбавшихся женщин,
вошел в кухню и торопливо осмотрелся, у него подкосились ноги, и, творя
крестное знамение, он с трудом прошептал: "Что это такое?"
Его заплаканная старуха качала завернутого в тряпье ребенка, а тот
заливался судорожным плачем...
- Что же это такое за оказия? - уже громче прошептал потрясенный
Щукарь.
И, яростно сверкая опухшими глазами, старуха крикнула:
- Дитя твоего подкинули, вот что это такое! Грамотей проклятущий! Читай
вон бумажку на столе!
У Щукаря все больше темнело в глазах, однако он кое-как прочитал
каракули, выведенные на листке оберточной бумаги:
"Как вы, дедушка, являетесь папашей этого дитеночка, вы его и кормите и
воспитывайте".
К вечеру окончательно охрипшему от волнения и крика Щукарю почти
удалось убедить старуху в его полной непричастности к рождению ребенка, но
именно в этот момент на пороге кухни появился восьмилетний мальчишка, сын
Любишкина. Шмыгая носом, он сказал:
- Дедуня, я нынче пас овец и видал, как вы уронили в яр чирики. Я нашел
их, принес вам. Возьмите, - и он протянул Щукарю злополучные чирики...
Что было потом, "покрыто неизвестным мраком", как говаривал некогда
сапожник Локатеев, крепко друживший со Щукарем. Известно лишь одно, что
дед Щукарь неделю ходил с перевязанной щекой и запухшим глазом, а когда
его, не без улыбок, спрашивали, почему у него перевязана щека, - он,
отворачиваясь, говорил, что у него болит один-единственный уцелевший во
рту зуб, и так болит, что даже разговаривать невозможно...
20
Рано утром Андрей Разметнов пришел в сельсовет, чтобы подписать и
отправить с коннонарочным в райисполком сводку о ходе сенокоса и
подготовке к хлебоуборочной кампании. Не успел он просмотреть сведения по
бригадам, как в дверь кто-то резко постучался.
- Входи! - не отрываясь от бумаг, крикнул Разметнов.
В комнату вошли два незнакомых человека и сразу как бы заполнили ее.
Один из них, одетый в новенькое прорезиненное пальто, коренастый и
плотный, с ничем не примечательным, гладко выбритым и круглым лицом,
улыбаясь, подошел к столу, протянул Разметнову каменно-твердую руку:
- Заготовитель Шахтинского отдела рабочего снабжения Бойко Поликарп
Петрович, а это - мой помощник, по фамилии Хижняк. - И небрежно, через
плечо указал большим пальцем на своего спутника, стоявшего возле двери.
По виду тот явно смахивал на гуртоправа или скупщика скота: замызганный
брезентовый плащ с капюшоном, сапоги яловой кожи с широкими голенищами,
приплюснутая серая кепка и нарядный, с двумя кожаными махрами кнут в руках
- все безмолвно свидетельствовало о его профессии. Но странно не
соответствовало внешнему виду лицо Хижняка: пытливо-умные глаза,
ироническая складка в углах тонких губ, манера поднимать левую бровь,
словно прислушиваясь к чему-то, некая интеллигентность во всем облике -
все внушительно говорило для наблюдательного глаза о том, что человек этот
далек от заготовок скота и нужд сельского хозяйства. Это обстоятельство и
отметил мельком про себя Разметнов. Впрочем, он только бегло взглянул в
лицо Хижняка и сейчас же перевел взгляд на его непомерно широкие плечи,
невольно улыбаясь, подумал: "Ну и заготовитель пошел: разбойнички, как на
подбор... Им бы не заготовками заниматься, а где-нибудь под мостом стоять
ночушкой да советским купцам деревянными иглами воротники
пристрачивать..." С трудом сохраняя серьезность, спросил:
- По какому делу ко мне?
- Покупаем у колхозников скот личного пользования. Берем крупный и
мелкий рогатый скот, а также свиней, птицей пока не интересуемся. Может
быть, зимой - тогда другое дело, а пока птицу не берем. Цены
кооперативные, с надбавкой на упитанность животного. Сами понимаете,
товарищ председатель, что шахтерский труд - тяжелый труд, и нам надо своих
рабочих-шахтеров кормить как положено и не меньше.
- Документы. - Разметнов легонько постучал ладонью по столу.
Оба заготовителя положили на стол командировочные удостоверения. Все
было в полном порядке: штампы, подписи, печати, но Разметнов долго и
придирчиво рассматривал предъявленные ему документы и не видел того, как
Бойко повернулся к своему помощнику, подмигнул ему и оба сразу улыбнулись
и тотчас же погасили улыбки.
- Думаете, липа? - уже в открытую улыбаясь, спросил Бойко, не ожидая
приглашения, свободно присаживаясь на стоявший возле окна стул.
- Нет, не думаю, что бумажки ваши липовые... А почему вы именно в наш
колхоз приехали? - Разметнов не принял шутливого тона, он вел разговор
всерьез.
- Почему именно к вам? Да мы не только к вам, не один ваш колхоз думаем
посетить. Мы уже побывали в шести соседних колхозах, купили с полсотни
голов скота, в том числе три пары старых, выбракованных быков, телятишек,
не годных к дойке коров, овечек и штук тридцать свинок...
- Тридцать семь, - поправил своего начальника стоявший у двери
плечистый заготовитель.
- Совершенно верно, тридцать семь свиней приобрели, и по сходной цене.
От вас двинемся дальше по хуторам.
- Расчет на месте? - поинтересовался Разметнов.
- Немедленно! Правда, больших денег мы с собой не возим: знаете,
товарищ Разметнов, время неспокойное, долго ли до греха... Так мы на этот
случай запаслись аккредитивом.
Разметнов, откинувшись на спинку стула, расхохотался:
- Неужели боитесь, что деньжонки отнимут? Да вы сами у любого можете
карманы опорожнить и хозяина из одежки вытряхнуть!
Бойко сдержанно улыбался. На розовых щеках его, словно у женщины,
играли ямочки. Хижняк сохранял полное равнодушие, рассеянно поглядывал в
окно. Только теперь, когда он повернулся лицом к окну, Разметнов увидел на
левой щеке его длинный и глубокий шрам, тянувшийся от подбородка до мочки
уха.
- С войны примету на щеке носишь? - спросил Разметнов.
Хижняк живо повернулся к нему, скупо улыбнулся:
- Какое там - с войны, позже заработал...
- То-то я и гляжу - не похоже, что от сабельного удара. Жена царапнула?
- Нет, она у меня смирная. Это - по пьянке, ножом полоснул один
приятель...
- Парень ты видный из себя, я и подумал, что жена поскоблила, а ежли не
она, то, видать, по бабьей части досталось, из-за любушки? - продолжал
Разметнов бесхитростные вопросы, посмеиваясь и разглаживая усы.
- А ты догадлив, председатель... - Хижняк насмешливо улыбнулся.
- Мне по должности полагается быть догадливым... И шрам у тебя не от
ножа, а от шашки, мне это знакомое дело, и сам ты, гляжу я, такой же
заготовитель, как я архирей... И морда у тебя не та, не из простых, да и
руки не те: они за бычьи рога, видать, сроду не держались, благородные
ручки... Хотя и крупноватые, а с белизной... Ты бы их хоть на солнце
поджарил, чтобы потемнели, да в навозе вымазал, тогда бы и я поверил, что
ты заготовитель. А то, что ты с кнутом похаживаешь, - это дело пустое,
кнутом ты мне очки не вотрешь!
- А ты догадлив, председатель, - повторил Хижняк, но уже без улыбки. -
Только догадлив ты с одного бока: шрам у меня действительно от сабельного
удара, только неохота было в этом признаваться. Служил когда-то в белых,
там и получил эту отметину. Кому охота вспоминать такое? А что касается
рук, то ведь я не погонщик скота, а закупщик, мое дело - червонцы
отсчитывать, а не телятам хвосты крутить. Тебя смущает мой вид, товарищ
Разметнов? Так ведь я заготовителем работаю недавно. До этого работал
агрономом, но за пьянку был снят с работы, и вот пришлось менять
специальность... Понятно теперь, товарищ председатель? Вынудил ты меня на
откровенность, вот и пришлось перед тобой исповедоваться...
- Исповедь твоя мне нужна, как собаке пятая нога. Пущай тебя в ГПУ
исповедуют и причащают, а меня это не касается, - сказал Разметнов. Не
меняя положения, он крикнул: - Марья! Пойди сюда!
Из смежной комнаты несмело вышла девушка - дежурная сельсовета.
- Сбегай-ка за Нагульновым. Скажи, чтобы на одной ноге был в Совете,
мол, дело срочное есть, - приказал Разметнов и внимательно посмотрел на
Хижняка, потом на Бойко.
Хижняк недоумевающе и обиженно пожал необъятными плечами, сел на лавку,
отвернулся, а Бойко, трясясь, как студень, от сдерживаемого смеха,
наконец-то прокричал высоким тенорком:
- Вот это - бдительность! Вот это я люблю! Попался, товарищ Хижняк?
Попался, как кур во щи!
Он хлопал себя ладонями по жирным коленям, гнулся пополам и смеялся с
такой непосредственной искренностью, что Разметнов посмотрел на него, не
скрывая удивления.
- А ты, толстый, чему смеешься? Глядите, как бы вам обоим плакать в
станице не пришлось! Как хотите, хотите обижайтесь, хотите - нет, а в
район я вас отправлю для выяснения ваших личностей. Что-то вы мне
подозрительные показываетесь, товарищи заготовители.
Вытирая проступившие на глазах слезы и все еще кривя от смеха полные
губы. Бойко спросил:
- А документы? Ты же проверил их и признал подлинными?
- Документы документами, а вывеска вывеской, - угрюмо ответил Разметнов
и стал не спеша свертывать папироску.
Вскоре подошел Макар Нагульнов. Не здороваясь, он кивком головы указал
на заготовителей, спросил у Разметнова:
- Что за люди?
- А ты сам у них спроси.
Нагульнов поговорил с заготовителями, посмотрел их удостоверения,
спросил, обращаясь к Разметнову:
- Ну так в чем дело? Чего ты меня звал? Приехали люди заготовлять скот
и пущай себе заготовляют.
Разметнов вскипел, но сказал достаточно сдержанно:
- Нет, заготовлять они не будут, пока я не проверю их личности. Мне эти
субчики не нравятся, вот в чем дело! Зараз же отправлю их в станицу,
проверят их, а потом пущай заготовляют:
Тогда Бойко тихо сказал:
- Товарищ Разметнов, скажи своей рассыльной, чтобы она вышла из дома.
Есть разговор.
- А какие у нас с тобой могут быть секреты?
- Делай, что тебе сказано, - все так же тихо, но уже в тоне приказа
сказал Бойко.
И Разметнов подчинился. Когда они остались одни во всем доме, Бойко
достал из внутреннего кармана пиджака маленькую красненькую книжечку,
подавая ее Разметнову, улыбнулся:
- Читай, глазастый черт! Раз уже маскарад наш не удался - карты на
стол. Дело вот в чем, товарищи: оба мы сотрудники краевого управления ОГПУ
и приехали к вам для того, чтобы разыскать одного человека - опасного
политического врага, заговорщика и ярого контрреволюционера. Чтобы не
привлекать к себе внимания, мы и превратились в заготовителей. Так нам
проще работать: мы ходим по дворам, разговариваем с народом и надеемся,
что рано или поздно, но на след этого контрика мы нападем.
- Так почему же, товарищ Глухов, вы сразу не сказали мне, кто вы такие?
Не было бы никакого недоразумения, - воскликнул Разметнов.
- Условия конспирации, дорогой Разметнов! Тебе скажи, Давыдову и
Нагульнову скажи, а через неделю весь Гремячий Лог будет знать, кто мы
такие. Вы, ради бога, не обижайтесь, тут дело не в том, что мы вам не
доверяем, но, к сожалению, иногда так бывает, а рисковать операцией,
имеющей для нас весьма важное значение, мы не имеем права, -
снисходительно пояснил Бойко-Глухов, пряча в карман красную книжечку после
того, как с ней ознакомился и Нагульнов.
- Можно узнать, кого вы разыскиваете? - спросил Нагульнов.
Бойко-Глухов молча порылся в объемистом бумажнике, бережно положил на
свою пухлую ладонь фотографию, по размерам такую, какие обычно
употребляются для паспортов.
Разметнов и Нагульнов наклонились над столом. С маленького квадратика
бумаги на них смотрел пожилой, добродушно улыбающийся мужчина с прямыми
плечами и бычьей шеей. Но так не вязалась его наигранно-добродушная улыбка
с волчьим складом лба, с глубоко посаженными, угрюмыми глазами и тяжелым,
квадратным подбородком, что Нагульнов только усмехнулся, а Разметнов,
покачивая головой, проговорил:
- Да-а-а, дядя не из веселых...
- Вот этого "дядю" мы и разыскиваем, - раздумчиво проговорил
Бойко-Глухов, так же бережно заворачивая фотографию в лист белой, потертой
по краям бумаги, пряча ее в бумажник. - Фамилия его Половцев, звать -
Александр Анисимович. Бывший есаул белой армии, каратель, участник казни
отряда Подтелкова и Кривошлыкова. Последнее время учительствовал,
скрываясь под чужой фамилией, потом жил в своей станице. Сейчас - на
нелегальном положении. Один из активных участников готовящегося восстания
против Советской власти. По нашим агентурным сведениям, скрывается где-то
в вашем районе. Вот и все, что можно сказать об этом фрукте. Можете
сообщить о нашем разговоре Давыдову, а больше никому - ни слова! Я надеюсь
на вас, товарищи. А теперь - до свидания. Встречаться с нами не надо, без
нужды, разумеется, а если что-либо у вас найдется интересное для нас -
вызовите меня в сельсовет днем, только днем, во избежание всяких на мой
счет подозрений со стороны жителей хутора. И последнее: будьте осторожны!
По ночам лучше вообще вам не передвигаться! На террористический акт
Половцев не пойдет, не захочет себя выявлять, но осторожность не помешает.
Вообще по ночам вам лучше не передвигаться, а если уж идти, то не одному.
Оружие всегда держите при себе, хотя вы, очевидно, и так с ним не
расстаетесь. Во всяком случае, я слышал, как ты, товарищ Разметнов,
разговаривая с Хижняком, раза два крутнул в кармане брюк барабан нагана -
не так ли?
Разметнов сощурил глаза и отвернулся, будто и не слышал вопроса. На
выручку ему пришел Нагульнов.
- После того как по мне стреляли, мы и сготовились к обороне.
Тонко улыбаясь, Бойко-Глухов сказал:
- Не только к обороне, но, кажется, и к нападению... Кстати, убитый
тобою, товарищ Нагульнов, Тимофей Дамасков, по прозвищу Рваный, одно время
был связан с организацией Половцева, а члены его организации есть и в
вашем хуторе, - как бы вскользь упомянул всеведущий "заготовитель". - Но
потом по неизвестным причинам отошел от нее. Стрелял он в тебя не по
приказу Половцева, скорее всего им руководили мотивы личного порядка...
Нагульнов утвердительно качнул головой, и Бойко-Глухов словно читая
лекцию, размеренно и спокойно продолжал:
- О том, что Тимофей Дамасков по каким-то причинам откололся от группы
Половцева и стал попросту бандюгой-одиночкой, свидетельствует и тот факт,
что он не передал единомышленникам Половцева станковый пулемет,
хранившийся со времен гражданской войны в сарае у Дамасковых и
впоследствии найденный Давыдовым. Но не в этом дело. Скажу несколько слов
о нашем задании: мы должны захватить одного Половцева, и обязательно
живьем. Пока он нам нужен только живой. Рядовых членов его группировки
обезвредим потом. Должен добавить к этому, что Половцев - только звено в
большой цепи, но звено не из маловажных. Потому-то операция по розыску и
аресту его и поручена нам, а не работникам районного отделения... Чтобы у
вас, товарищи, не осталось обиды на меня, скажу: о том, что мы находимся
на территории вашего района, знает только один начальник вашего районного
отделения ОГПУ. Даже Нестеренко не знает. Он - секретарь райкома, и в
конце концов какое ему дело до каких-то мелких заготовителей скота? Пусть
руководит партийной работой в своем районе, а мы будем заниматься своими
делами... И надо сказать, что в колхозах, в которых побывали до приезда к
вам, мы благополучно сходили за тех, за кого себя выдаем, и только ты,
Раэметнов, заподозрил Хижняка, а заодно и меня в том, что мы не настоящие
заготовители. Что ж, это делает честь твоей наблюдательности. Хотя так или
иначе, а мне пришлось бы через пару дней открыться вам, кто мы такие на
самом деле, и вот почему: профессиональное чутье мне подсказывает, что
Половцев болтается где-то у вас в хуторе... Постараемся найти его
сослуживцев по войне с Германией и по гражданской войне. Нам известно, в
каких частях служил господин Половцев, и вероятнее всего, что он прибился
к кому-либо из односумов. Вот вкратце и все. Перед отъездом мы еще
увидимся, а пока - до свидания!
Уже стоя возле порога, Бойко-Глухов взглянул на Нагульцова:
- Судьбой своей супруги не интересуешься?
У Макара выступили на скулах малиновые пятна и потемнели глаза.
Покашливая, он негромко спросил:
- Вы знаете, где она?
- Знаю.
- Ну?
- В городе Шахты.
- Что она там делает? У нее же там никого нет - ни сродственников, ни
знакомых.
- Работает твоя супруга.
- В какой же должности? - невесело усмехнулся Макар.
- Работает на шахте откатчицей. Сотрудники наших органов помогли ей
найти работу. Но она, разумеется, и не подозревает о том, кто ей помог
трудоустроиться... И надо сказать, что работает очень хорошо, даже, я
сказал бы, отлично! Ведет себя скромно, никаких новых знакомств не
заводит, и никто из старых знакомых пока ее не навещает.
- А кто бы мог ее навещать? - тихо спросил Нагульнов.
Внешне он казался совершенно спокойным, только веко левого глаза мелко
дрожало.
- Ну мало ли кто... Хотя бы знакомые Тимофея. Или ты это совершенно
исключаешь? Однако мне кажется, что женщина пересмотрела свою жизнь,
одумалась, и ты, товарищ Нагульнов, о ней не беспокойся.
- А с чего ты взял, что я о ней беспокоюсь? - еще тише спросил
Нагульнов и встал из-за стола, немного клонясь вперед, опираясь о край
стола длинными ладонями.
Лицо его мертвенно побелело, под скулами заходили крутые желваки.
Подбирая слова, он медленнее, чем обычно, заговорил:
- Ты, товарищ краснобай, приехал дело делать? Так ты ступай и делай
его, а меня утешать нечего, я в твоих утешениях не нуждаюсь! Не нуждаемся
мы и в твоих опасках: ходить ли нам днем, или ночью - это наше дело.
Проживем как-нибудь и без дурацких наставлений и без чужих нянек! Понятно
тебе? Ну и дуй отсюдова. А то дюже разговорился, наизнанку
выворачиваешься, тоже мне - чекист называешься, а я уже не пойму: то ли ты
действительно ответственный работник краевого ОГПУ, то ли на самом деле
скупщик скота, уговариватель, а по-нашему - шибай...
Молчаливый Хижняк не без злорадства смотрел на своего несколько
смущенного начальника, а Нагульнов вышел из-за стола, поправил пояс на
гимнастерке и пошел к выходу - как всегда, подтянутый и прямой, пожалуй
даже немного щеголяющий своей военной выправкой.
После его ухода в комнате с минуту стояла неловкая тишина.
- Пожалуй, не надо было говорить ему о жене, - сказал Бойко Глухов,
почесывая ногтем мизинца переносицу. - Он, как видно, все еще переживает
ее уход...
- Да, не надо бы, - согласился Разметнов. - Макар у нас - парень
щетинистый и не дюже долюбливает, когда в грязных сапогах лезут к нему в
чистую душу...
- Ну ничего, обойдется, - примиряюще сказал Хижняк, берясь за дверную
скобу.
Чтобы как-то сгладить неловкость, Разметнов спросил:
- Товарищ Глухов, объясни мне: а как же с покупкой скота? На самом деле
вы его покупаете или только ходите по дворам, приценяетесь?
Бойко-Глухов повеселел от столь наивного вопроса, и опять на тугих
щеках его заиграли ямочки:
- Сразу видно настоящего хозяина! И скот на самом деле покупаем, и
деньги сполна платим. А за наши покупки ты не беспокойся: скот гоном
отправим в Шахты, а убоинку шахтеры съедят за милую душу. Съедят и спасибо
нам не скажут, потому что не будут знать, какое высокое учреждение
заготовляло им скот выше средней упитанности. Такие-то дела, браток!
Проводив гостей, Разметнов еще долго сидел за столом, широко расставив
локти, подпирая кулаками скулы. Ему не давала покоя одна мысль: "Кто же из
наших хуторных мог примкнуть к этому проклятому офицеришке?" По памяти он
перебрал всех взрослых казаков в Гремячем Логу, и ни на одного из них не
пало у него настоящего подозрения...
Разметнов встал из-за стола, чтобы немного размяться, раза три прошелся
от двери до окна и вдруг остановился посреди комнаты, словно наткнувшись
на невидимое препятствие, с тревогой подумал: "Разбередил этот толстяк
Макарову душу. И на черта надо ему было говорить про Лушку! А что, ежели
Макар затоскует и махнет в Шахты проведать ее? Сумной он это время ходит,
виду не подает, но похоже, что по ночам выпивает втихаря и в одиночку..."
Несколько дней Разметнов жил в тревожном ожидании: что предпримет
Макар? И когда в субботу вечером в присутствии Давыдова Нагульнов сказал,
что думает с ведома райкома съездить в станицу Мартыновскую - посмотреть,
как работает одна из первых организованных на Дону МТС, - Разметнов
внутренне ахнул: "Пропал Макар! Это он к Лушке направится! Куда же
девалась его мужчинская гордость?.."
21
Еще с весны, когда даже на северной стороне около плетней стал оседать,
истекая прозрачной влагой, последний снег, пара диких голубей-сизарей
прилюбила разметновское подворье. Они долго кружились над хатой, с каждым
кругом снижаясь все больше, а потом опустились возле погреба до самой
земли и, легко, невесомо взмыв, сели на крышу хаты. Долго сидели,
настороженно поводя головками во все стороны, осматриваясь, привыкая к
новому месту; потом голубь с щеголеватой брезгливостью, высоко поднимая
малинового цвета лапки, прошелся по грязному мелу, насыпанному вокруг
трубы, вобрал и слегка откинул назад голову и, блистая тусклой радугой
оперения на вздувшемся зобу неуверенно заворковал. А голубка скользнула
вниз, на лету два раза звучно хлопнула крыльями и, описав полукруг, села
на отставший от-стены наличник окна разметновской горницы. Что же иное
могло означать двукратное хлопанье крыльями, как не приглашение своему
дружечке следовать за ней?
В полдень Разметнов пришел домой пообедать и через дверцу калитки
увидел возле порога хаты голубей. Голубка, торопливо семеня нарядными
ножками, бежала по краю лужицы с талой водой, что-то поклевывая на бегу,
голубь преследовал ее короткими перебежками, затем так же накоротке
останавливался, кружился, кланялся, почти касаясь земли носиком и низко
опущенным зобом, яростно ворковал и снова пускался в преследование, веером
распустив хвост, пластаясь и припадая к непросохшей, холодной и по-зимнему
неуютной земле. Он упорно держался слева, стараясь оттеснить голубку от
лужицы.
Разметнов, осторожно ступая, прошел в двух шагах от них, но голуби и не
подумали взлететь, они только слегка посторонились. Уже стоя возле порога
хаты, Разметнов с горячей мальчишеской радостью решил: "Это не гости, это
хозяева прилетели!" И с горькой улыбкой то ли прошептал, то ли подумал:
"На мое позднее счастье поселятся, не иначе..."
Полную пригоршню пшеницы набрал он в кладовке, рассыпал против окна.
С утра Разметнов был хмур и зол: неладно выходило с подготовкой к севу,
с очисткой семян; в этот день Давыдова вызвали в станицу; Нагульнов верхом
уехал в поле, чтобы лично присмотреть земли, подоспевшие к севу, и
Разметнов к полудню уже успел насмерть переругаться с двумя бригадирами и
кладовщиком. А вот когда дома сел за стол и, позабыв про стынущие в миске
щи, стал наблюдать за голубями, - как-то просветлело его опаленное вешними
ветрами лицо, но тяжелее стало на сердце...
С грустноватой улыбкой смотрел он затуманенными глазами, как жадно
клюет пшеницу красивая маленькая голубка, а статный голубь все кружит и
кружит возле нее, кружит с безустальным упорством, не склюнув ни единой
зернинки.
Вот так же лет двадцать назад кружил и он, Андрей, тогда молодой и
статный, как голубь, парень возле своей милушки. А потом - женитьба,
действительная служба, война... С какой же страшной и обидной поспешностью
пролетела жизнь! Вспоминая жену и сына, Разметнов с грустью думал: "Редко
я видал вас живых, мои родимые, редко проведываю и теперь..."
Голубю было не до еды в этот сияющий апрельским солнцем день. Не до еды
было и Андрею Разметнову. Уже не затуманенными, а мутными от слез,
невидящими глазами смотрел он в окно и не голубей, не весеннюю ласковую
просинь видел за оконным переплетом, а вставал перед его мысленным взором
скорбный облик той, которую один раз на своем веку любил он, кажется,
больше самой жизни, да так и недолюбил, с которой разлучила его черная
смерть двенадцать лет назад, наверное, вот в такой же блистающий весною
день...
Разметнов жевал хлеб, низко опустив над миской голову: не хотел, чтобы
мать видела его слезы, медленно катившееся по щекам, солившие и без того
пересоленные щи. Два раза брал он ложку, и оба раза она падала на стол,
выскальзывая из его странно обессилевшей, крупно дрожавшей руки.
Бывает же в нашей жизни и так, что не только людское, но и короткое
птичье счастье вызывает у иного человека с пораненной душой не зависть, не
снисходительную усмешку, а тяжкие, исполненные неизбывной горечи и муки
воспоминания... Разметнов решительно поднялся из-за стола, повернувшись к
матери спиной, надел ватник, скомкал в руках папаху.
- Спаси Христос, маманя, что-то мне зараз обедать не дюже охота.
- Щи не хочешь, так, может, каши с кислым молоком положить?
- Нет, не хочу, не надо.
- Аль горе у тебя какое? - осторожно спросила мать.
- Какое там горе, никакого горя нету. Было, да быльем поросло.
- С мальства ты какой-то скрытный, Андрюшка... Сроду матери ничего не
скажешь, сроду не пожалишься... Сердце-то, видать, у тебя с косточкой в
середке...
- Сама родила, маманя, и виноватить некого. Какого пустила на свет,
такой и есть, тут уж ничего не поделаешь...
- Ну и бог с тобой, - обиженно поджимая блеклые губы, сказала старуха.
Выйдя за калитку, Разметнов свернул не направо, по пути к сельсовету, а
налево, в степь. Размашистым, но неспешным шагом шел он напрямик,
бездорожьем, к другому Гремячему Логу, где исстари в мирной тесноте
поселились одни мертвые. Кладбище было разгорожено. В эти трудные годы не
в почете у живых были покойники... Старые, почерневшие от времени кресты
покосились, некоторые из них лежали на земле то ничком, то навзничь. Ни
одна могила не была убрана, и ветер с востока печально качал на глинистых
холмиках прошлогодний бурьян, бережно шевелил, будто тонкими женскими
пальцами перебирал, пряди пожухлой, бесцветной полыни. Смешанный запах
тлена, сопревшей травы, оттаявшего чернозема устойчиво держался над
могилами.
На любом кладбище в любое время года всегда грустно живому, но особая,
пронзительная и острая грусть безотлучно живет там только ранней весною и
поздней осенью.
По пробитой телятами тропинке Разметнов прошел на север за
кладбищенскую черту, где прежде хоронили самоубийц, остановился у
знакомой, с обвалившимися краями могилы, снял папаху с седой, низко
склоненной головы. Одни жаворонки нарушали задумчивую тишину над этим
забытым людьми клочком земли.
Зачем Андрей пришел сюда в этот вешний день, осиянный ярким солнцем, до
краев наполненный просыпающейся жизнью? Чтобы, сцепив куцые сильные пальцы
и стиснув зубы, смотреть прищуренными глазами за туманную кромку
горизонта, словно пытаясь в дымчатом мареве разглядеть свою незабытую
молодость, свое недолгое счастье? А быть может, и так. Ведь мертвое, но
дорогое сердцу прошлое всегда хорошо просматривается либо с кладбища, либо
из немых потемок бессонной ночи...
С того дня Разметнов взял поселившуюся у него пару голубей под свою
неусыпную опеку. Два раза в день он разбрасывал под окном по пригоршне
пшеницы и стоял на страже, отгоняя нахальных кур, до тех пор, пока голуби
не насыщались. Утрами, спозаранку он подолгу сидел на порожке амбара,
курил, молча наблюдал, как новые жильцы таскали за наличник окна солому,
тонкие ветки, с плетней хлопья линялой бычьей шерсти. Вскоре грубой
поделки гнездо было готово, и Разметнов вздохнул с облегчением:
"Прижились! Теперь уже не улетят".
Через две недели голубка не слетела к корму. "Выводить села. Пошло дело
на прибыль в хозяйстве", - улыбнулся Разметнов.
С появлением голубей у него заметно прибавилось забот: надо было
вовремя сыпать им корм, менять в миске воду, так как лужа возле порога
вскоре пересохла, а помимо этого, крайняя необходимость заставляла нести
караульную службу по охране жалких в своей беззащитности голубей.
Однажды, возвращаясь с поля, уже на подходе к дому Разметнов увидел,
как старая кошка - любимица его матери, - всем телом припадая к соломе,
ползла по крыше хаты, а затем легко соскочила на полуоткрытую ставню,
вертя хвостом, изготовилась к прыжку. Голубка сидела на гнезде неподвижно,
спиною к кошке и, как видно, не чувствовала опасности. Всего каких-нибудь
сорок сантиметров отделяли ее от гибели.
Разметнов бежал на носках, рывком вытащил из кармана наган, сдерживая
дыхания и не сводя с кошки сузившихся глаз. И когда та чуть попятилась,
судорожно перебирая передними лапами, - резко щелкнул выстрел, слегка
качнулась ставня. Голубка взлетела, а кошка головою вниз мешковато
свалилась на завалинку, наискось прошитая пулей.
На выстрел выбежала из хаты Андреева мать.
- Где у нас железная лопата, маманя? - как ни в чем не бывало, деловито
осведомился Разметнов.
Он держал убитую кошку за хвост и брезгливо морщился.
Старуха всплеснула руками, запричитала, заголосила, выкрикивая:
- Душегуб проклятый! Ничего-то живого тебе не жалко! Вам с Макаркой что
человека убить, что кошку - все едино! Наломали руки, проклятые вояки, без
убивства вам, как без табаку, и жизня тошная!
- Но-но, без паники! - сурово прервал ее сын. - С кошками теперича
прощайся на веки вечные! А нас с Макаром не трогай. Мы с ним становимся
очень даже щекотливые, когда нас по-разному обзывают. Мы вот именно из
жалости без промаху бьем разную пакость - хоть об двух, хоть об четырех
ногах, - какая другим жизни не дает. Понятно вам, маманя? Ну и ступайте в
хату. Волнуйтесь в помещении, а на базу волноваться и обругивать меня я -
как председатель сельсовета - вам категорически воспрещаю.
Неделю мать не разговаривала с сыном, а тому молчание матери было
только на руку: за неделю он перестрелял всех соседских котов и кошек и
надолго обезопасил своих голубей. Как-то, зайдя в сельсовет, Давыдов
спросил:
- Что у тебя за стрельба в окрестностях? Что ни день, то слышу выстрелы
из нагана. Спрашивается: зачем ты народ смущаешь? Надо пристрелять оружие
- иди в степь, там и бухай, а так неудобно, Андрей, факт!
- Кошек потихоньку извожу, - мрачно ответил Разметнов. - Понимаешь,
житья от них, проклятых, нету!
Давыдов изумленно поднял выгоревшие на солнце брови:
- Каких кошек?
- Всяких. И рябых, и черных, и полосатых. Какая на глаза попадется,
такая и моя.
У Давыдова задрожала верхняя губа - первый признак того, что он изо
всех сил борется с подступающим взрывом неудержимого хохота. Зная это,
Разметнов нахмурился, предупреждающе и испуганно вытянул руку.
- Ты погоди смеяться, матросик! Ты сначала разузнай, в чем дело.
- А в чем? - страдальчески морщась и чуть не плача от смеха, спросил
Давыдов. - Наверное, недовыполнение плана по линии Заготживсырья? Медленно
идет сдача шкурок пушного зверя, и ты... и ты включился? Ох, Андрей! Ой,
не могу... признавайся же скорей, не то я умру тут же, за столом у тебя...
Давыдов уронил голову на руки, на спине его ходуном заходили широкие
лопатки. И тут Разметнов вскочил, будто осою ужаленный, выкрикнул:
- Дура! Дура городская! Голуби у меня выводят, скоро голубятки
проклюнутся, а ты - "Заготживсырье, в пушной план включился"... Да на
черта мне вся эта лавочка - шерсть, копыта - нужна? Голуби у меня
поселились на жительство, вот я их и оберегаю, как надо. Вот теперича ты и
смеись, сколько твоей душеньке влезет.
Готовый к новым насмешкам, Разметнов не ожидал того впечатления, какое
произвели на Давыдова его слова, а тот наспех вытер мокрые от слез глаза,
с живостью спросил:
- Какие голуби? Откуда они у тебя?
- Какие голуби, какие кошки, откуда они... Чума тебя знает, Сема, к
чему ты нынче разные дурацкие вопросы задаешь мне? - возмутился Разметнов.
- Ну, обыкновенные голуби, об двух ногах, об двух крылах и каждый - при
одной голове, а с другого конца у каждого по хвосту, у обоих одежда из
пера, а обувки никакой не имеют, по бедности и зимой ходят босые. Хватит с
тебя?
- Я не про то, а спрашиваю, породистые они или нет. В детстве я сам
водил голубей, факт. Потому-то мне и интересно знать, какой породы голуби:
вертуны или дутыши, а может быть, монахи или чайки. А где ты их достал?
Теперь уже улыбался Разметнов, разглаживая усы:
- С чужого гумна прилетели, стало быть, порода их называется гуменники,
а ввиду т...
