Виктор Некрасов. В родном городе
страница №3
...ины.Николай сидел в углу, покуривая, и с завистью смотрел на всех троих. Шипит
примус с кипящим на нем столярным клеем, шипит Петькин паяльник, пахнет
клеем, смолой, керосином, и от всего этого становится как-то уютно и
весело. Что и говорить! Иногда просто приятно посмотреть, как другие
работают, когда сам лишен этой возможности.
Вообще с того дня, как он выпил в этой квартире первый стакан чаю с
малиновым вареньем, Николай почувствовал, что дни вовсе не так уж длинны.
Его даже перестал раздражать полковник Зилеранский со своей язвой. Нашлись
какие-то общие, помимо лечения, темы для разговоров, и все чаще строгая,
всем недовольная сестра-хозяйка, заглядывая в палату, говорила: "Нельзя ли
потише, товарищ Митясов? Ваш голос даже в операционной слышно. Просто не
узнаю вас..." А операционная сестра Дуся, все и всегда обо всех знавшая,
начиная от главного врача и кончая вчера только поступившим больным,
как-то после перевязки покачала головой и сказала дежурной няне:
- Появилась женщина. Факт.
11
Острогорским должны были привезти дрова. Валин институтский завхоз был
расторопен и загодя, еще до наступления первых осенних холодов, обеспечил
всех сотрудников хорошими дубовыми дровами. Договорено было, что Яшка
привезет их на своей машине, а Николай с Петькой Ковровым распилят и
наколют.
Дрова должны были привезти в четыре, но Николай задержался со своими
процедурами и вышел из госпиталя в начале пятого.
На мосту, у входа, столкнулся с Сергеем.
- Ты куда? - спросил Сергей.
- В гости.
- К кому?
- К знакомым.
- Обзавелся уже?
- Да, обзавелся.
Николай ожидал дальнейших вопросов в стиле Сергея, но тот только
сказал:
- Я тебя провожу. Не беги только, мне под гору трудно.
- Ты где пропадал? - спросил Николай.
- Где надо, там и пропадал.
- Просьбу мою, конечно, не выполнил?
- Почему конечно? В адресном столе Куценко нет. Если б был, я б тебе
сообщил.
Когда они спустились с горы, Сергей сказал:
- Ты что, в театр торопишься? Боишься опоздать?
- Нет, не в театр.
- Так чего ж ты бежишь? Двуногий... Мне протез ногу натер.
Они пошли тише.
- Я видел твою Шуру, - сказал Сергей.
- Где? - Николай удивленно посмотрел на него.
- Не все ли равно где.
- А откуда ты ее знаешь?
- Знаю, и все. По-моему, ты должен к ней сходить.
Николай остановился.
- Говори толком!
- Ага... Заело.
- Брось дурака валять! Когда ты ее видел?
- Может, сядем?
Они сели на парапет у входа на стадион.
- Так где ты ее видел?
- В обувном магазине встретил.
- Ну?
- Я считаю, что ты должен к ней пойти.
- Зачем?
- Это уж твое дело. Но я так считаю.
- Слушай, Сергей; какого дьявола ты говоришь загадками?
Сергей мрачно улыбнулся.
- Она тебе говорила, что я у нее был?
- Ты? У нее? Нет, ничего не говорила. Зачем же ты к ней ходил?
- Так просто. Захотелось.
- А ну тебя!..
Николай встал.
- Сядь, сядь... Я тебе серьезно говорю; сходи к ней. Я видел ее после
вашей встречи. Тут что-то не то. У меня ведь есть на это чутье.
- Что она тебе говорила?
- Ничего не говорила. Я говорил. Мы прошлись с ней до Днепра и обратно.
Ей надо было на площадь Сталина. Кроме того, я познакомился с дядей Федей.
Не в этот раз, а в первый, когда заходил к ней.
Николай вопросительно взглянул на Сергея. Сергей смотрел куда-то в
сторону.
- Пацан! Верь моему слову, тут что-то не так.
Николай промолчал. Ему было неприятно, что Сергей заговорил о Шуре. При
чем тут Сергей? И зачем он к ней заходил? И зачем вообще он вмешивается?
Сергей дернул его за рукав.
- А может, в забегаловку заскочим? Здесь недалеко. Та самая, где мы
познакомились. Тяпнем по маленькой, и катись на все четыре стороны.
- Не хочу.
- Вот черт трезвый! Ты что, вообще перестал водку пить?
- Просто не хочется. Не интересует сейчас.
- И что собой представляет дядя Федя?
- Тоже не интересует. И вообще это мое дело. Не твое и не чье-либо, а
мое. Понял?
Сергей пожал плечами:
- Ну, раз не мое, тогда... будь здоров!
Он крутнул в воздухе палкой и ушел.
Только пройдя квартал, Николай почувствовал, что разговаривал с Сергеем
не так, как надо. Ну чего, спрашивается, он на него разозлился? Ну, не его
дело, допустим, но ходил-то он ведь к Шуре не для себя, а для него,
Николая... Может, вернуться?
Николай взглянул на часы. Без четверти пять. Поздно!
Придя к Острогорским, Николай застал всю квартиру толпящейся вокруг
сваленных на полу здоровенных плах и обсуждающей, на сколько времени их
может хватить и что экономнее: на две или три части пилить каждую плаху?
Петька разводил пилу.
- Мы сейчас с дядей Колей покажем класс. Он теперь тоже левша, - Петька
был левшой.
Яшка с шумом расчищал место для козел.
- Бесплатно делать не будем, учтите это, Анна Пантелеймоновна. Всякая
работа вознаграждения требует.
- Ладно, ладно! Уходите же.
- Я не шучу. На четвертый этаж все-таки таскали.
- Да уходите, ради бога, не мешайте! - Анна Пантелеймоновна пыталась
вытолкнуть здоровенного Яшку из кухни, но тот упирался. - По рюмке
наливки, так и быть, уж дам.
- И не на кухне, а у вас, из рюмочек, по-интеллигентному.
Наконец всех удалось выпроводить, и Николай с Петькой приступили к
пилке. У них не очень-то получалось - пила все время заскакивала, оба
обвиняли друг друга в неумении пилить. Когда пришла Валя, Николай прогнал
Петьку учить уроки, взял пилу в правую руку. Дело пошло лучше, хотя руку
приходилось все-таки привязывать бинтом к рукоятке пилы. Рука скоро
уставала, и приходилось опять переходить на левую.
Валя раскраснелась, ее бронзово-рыжие волосы растрепались и падали на
глаза, левая руку упиралась в плаху, а правая равномерно и с силой тянула
к себе пилу.
- Вы хороший пильщик, - сказал Николай.
- Хороший, - согласилась Валя и ловко подхватила отвалившийся кусок
плахи. - Только спина с непривычки болит. - Она отбросила чурбак в сторону
и посмотрела на форточку. - Какой дурак ее закрыл? Жарко...
Она легко вскочила на подоконник, открыла форточку, хотела соскочить на
пол, но зацепилась юбкой за шпингалет.
- Вот черт! Единственная юбка. - Стоя на подоконнике, она наклонилась и
пыталась отцепить юбку. - Ну, чего вы смотрите? Помогите!
Николай подошел. Валя стояла над ним, и от неудобного положения и
досады лицо ее еще больше покраснело. Волосы почти совсем закрывали лицо,
и видны были только зубы, которыми она прикусила нижнюю губу.
Николай отцепил юбку, потом, обхватив левой рукой, снял Валю с
подоконника, но не сразу поставил на пол, а, крепко прижав к себе, донес
до козел. Валя, чтоб не упасть, схватила его за шею.
- Эге, да вы совсем легонькая! - сказал Николай, смотря на нее снизу
вверх.
- Пустите! - Валя обеими руками оттолкнула его голову.
Николай осторожно поставил ее на пол и улыбнулся. Валя не смотрела на
него, она рассматривала порванное место юбки. Потом взяла пилу, тряхнула
ею так, что она жалобно запела, потрогала пальцами зубцы и поставила в
угол.
- Чего ж это вы, Валя?
- Хватит на сегодня, - не глядя, сказала она и быстро вышла из кухни.
Через полчаса собрались у Острогорских. Петька под шумок подливал в
рюмку и сидел потный, довольный, с блестящими глазами. Валерьян Сергеевич
оседлал Муню. Поминутно всовывая в лампу бумажку и зажигая от нее
гаснувшую трубку, ничего не слушая, он доказывал Муне, что к Новому году
война обязательно должна кончиться. Муня соглашался.
Валя вначале сидела молча, с безразличным видом ковыряя консервы. Анна
Пантелеймоновна несколько раз на нее взглядывала, потом спросила, не
случилось ли у нее что-нибудь на службе. Валя, сказав, что ничего, вдруг
оживилась, налила себе и пытавшейся сопротивляться Бэлочке по полной рюмке
наливки и стала громко и возбужденно о чем-то ей рассказывать. Бэлочка
сонно кивала головой и отодвигала рюмку.
- Да, да, ей нельзя! - Муня отодвигал рюмку еще дальше. - Сейчас ей
никак нельзя! Даже наливки нельзя!
По радио объявили: "Московское время двадцать два часа одиннадцать
минут. Передаем беседу..." Валя встала, выключила радио и, сказавши: "Фу,
как жарко!" - вышла на балкон.
В комнату постучался и вошел, смущенно поглаживая лысину, Никита
Матвеевич.
- Моя старуха не у вас?
Яшка блеснул глазами.
- Давай, давай, старина. Тащи только свое "энзе". Я знаю, у тебя там
есть в сундучке.
Николай уступил место Никите Матвеевичу, постоял немного у дивана,
перелистывая книгу, потом тоже вышел на балкон.
У Острогорских был большой, величиной почти с комнату, густо увитый
виноградом балкон. Днем с него открывался прекрасный вид на Новое
Строение, Сталинку и Голосеево. Сейчас же ничего этого не было видно -
город маскировался, и только изредка, справа, проносились по
Красноармейской автомашины с синими фарами. Где-то очень далеко, очевидно
над Каневом или Трипольем, беззвучно вспыхивали зарницы. Недавно прошел
дождик, и в воздухе пахло свежей землей и отцветающим уже табаком.
Валя стояла, опершись о перила, и узенький луч света, пробивавшийся
сквозь маскировку, светлой полоской лежал на ее волосах и спине.
- Вам не холодно? - спросил Николай.
- Нет, хорошо, - не поворачивая головы, сказала Валя.
Николай закурил.
- Вас оштрафуют, - сказала Валя.
- Не оштрафуют. Я осторожно. Как на фронте.
Они помолчали.
- Вы знаете, о чем я думаю? - сказала Валя.
- Нет, не знаю. Откуда мне знать?
- Ведь на фронт-то вы уже не попадете, Николай. А?
Она впервые назвала его Николаем, до сих пор она говорила всегда
"Николай Иванович" или "товарищ капитан".
- Почему? - спросил Николай.
- Не знаю почему, но я так чувствую. А я никогда не обманываюсь, вы
знаете? Никогда. Я знала, например, что не увижу отца, и знала, что увижу
мать... Дайте мне потянуть, пока мать не глядит. - Она сделала несколько
затяжек и закашлялась. - Отвыкла, голова уже кружится... А вам хочется на
фронт?
- Хочется. А вам?
- И мне. Но вы уже не вернетесь, я знаю. А почему вам хочется?
- Странный вопрос!
Валя насмешливо улыбнулась.
- Чем же странный?
- Не надо, Валя. Ведь вы сами были солдатом.
Валя сорвала листок, и с винограда, шурша, посыпались капли.
- Простите. Я вовсе не хотела... Просто... Вот смотрю я на вас, и
иногда мне кажется... Ведь вам здесь, у нас, в тылу, очень скучно, правда?
Николай ничего не ответил.
- У вас нет семьи? - спросила Валя.
- Нет.
- Ни отца, ни матери?
- Ни отца, ни матери. Еще перед войной умерли. Да и до этого отец с
матерью... В общем, не очень сладкое детство.
Валя опять сорвала листок, и опять зашуршали капли.
- И больше у вас никого не было?
Внизу, откуда-то из-за угла, выехала машина и затормозила.
- Ну куда, куда ты заворачиваешь? - крикнул кто-то снизу. Голос был
хриплый и недовольный. - Глаза, что ль, повылазили?
- Как куда? По Красноармейской, - ответил другой голос.
- А кто тебя сейчас там пустит?
- Тогда по Горького. Здесь же проезда нет - стадион.
- Ну, валяй, - ответил первый голос, и машина тронулась.
Довольно долго был виден ее тусклый свет, потом она свернула на
Горького и скрылась.
"...Горького... Горького... Горького, тридцать восемь... Кирпичный
пятиэтажный дом, а перед ним вяз..."
Николай посмотрел на Валю. Она стояла рядом, облокотившись о перила,
закрывши ладонями щеки, и смотрела на изредка вспыхивающие зарницы.
Николай придвинулся к ней, обнял ее за плечи и только сейчас, в
темноте, увидел, что глаза у нее светятся, как у кошки, - маленькими
красными огоньками...
12
Анне Пантелеймоновне удалось наконец уговорить Николая заняться
английским языком. Как он ни мялся, как ни убеждал, что к языкам он не
способен и что если уж заниматься, то потом, после фронта, ничего у него
не получилось: пришлось-таки сесть за учебник.
Николай не ошибался: у него действительно не было способностей к
языкам. Он никак не мог привыкнуть к тому, что в английском "а" читается
как "э", а "е" - как "и", перочинный ножик упорно называл "кнайф", а
артикль "the" произносил "тхе" или "зи", чем приводил в неистовство
нетерпеливую, горячую Валю.
- Ты это нарочно, чтоб меня разозлить! Ну, пойми, ради бога, - она
брала себя в руки и начинала сначала: - надо кончиком языка упираться не в
небо, а в зубы, пусть он даже немножко высовывается. Вот так, видишь? Ну,
теперь скажи.
- Зи, - говорил Николай.
- Ах, господи! Не упирай же его в нижние зубы. В верхние, ты понимаешь,
в верхние! Ну, еще раз.
- Зи, - жалобно произносил Николай.
- Нет, это невозможно! Мать, я не могу с ним заниматься. Он нарочно
меня дразнит.
И все-таки она терпеливо высиживала свой час, а когда он наконец, к
удовольствию обоих, истекал, Валя, энергично захлопывая учебник
английского языка для восьмых, девятых и десятых классов, говорила:
- В наказание иди разожги примус.
Николай покорно шел на кухню и разжигал примус.
После третьего или четвертого урока вид наказания был изменен.
- Сегодня за незнание глаголов проводишь меня в институт. У меня целая
куча тетрадок, в портфель не влезают.
Проводы эти постепенно из наказания превратились в привычку. Обычно
Валя опаздывала на свои лекции, поэтому приходилось бежать сломя голову, и
прогулки эти напоминали скорее скачки с препятствиями. Чтоб не попадаться
на глаза патрулям и вовремя поспеть в институт, они шли не по улицам, а
напрямик, через проходные дворы и развалины.
Как-то Валя задержалась в институте, Анна Пантелеймоновна стала
беспокоиться:
- На дворе уже темно, а я уверена, что эта девчонка для скорости через
пустырь побежит. Солдат солдатом, а все-таки...
Николай пошел навстречу. Валя действительно шла через пустырь и
провалилась в какую-то яму. Николай обнаружил ее сидящей на груде битого
кирпича и растирающей коленку.
- Матери только не говори. Придем домой - я живенько в ванной сделаю
себе перевязку.
С тех пор, когда у Вали были вечерние занятия, Николай заходил за ней в
институт и провожал до самого дома.
Каждый раз, когда он приходил, Валя говорила:
- Ну, что за глупости! Будут еще у тебя неприятности из-за этого в
госпитале.
Николай ничего не отвечал, но на следующий день, если у Вали были
вечерние часы, приходил опять.
Он полюбил эти прогулки. Полюбил потому, что кругом тихо, а над тобой -
звезды, луна. Потому, что приятно идти вот так, по узкой тропинке среди
полуразрушенных стен, напоминающих при лунном свете руины средневековых
замков. Николаю они, правда, напоминали скорее Сталинград - средневековых
замков он никогда не видел, но Валя говорила, что они похожи, и, чтоб не
спорить, Николай соглашался. Полюбил он эти прогулки потому, что с Валей
было легко и просто. С ней не надо было как-то по-особенному держаться,
выдумывать темы для разговоров. Они сами находились. У них был общий язык
- немного грубоватый фронтовой язык. Вале частенько за него доставалось от
матери, но что поделаешь, обоим он был близок.
Иногда, если было не очень поздно и не надо было торопиться домой, они
возвращались через Ботанический сад. После десяти ворота закрывали, и
приходилось перелезать через забор. Валя обычно подсмеивалась над Николаем
- "разведчик, физкультурник..." - и Николаю нечего было ответить. Рука ему
мешала, и он действительно не очень ловко перебирался через решетку. Сад
большой, почти лес, заросший кустарником, старыми дубами и кленами, с
шуршащими под ногами листьями, папоротником по пояс. В нем было темно,
немного сыро, и почему-то невольно хотелось говорить шепотом.
Как-то в этом самом саду их застала гроза - неожиданная для сентября,
совсем майская гроза, с молнией, громом, потоками воды. Они спаслись в
какой-то вырытой, очевидно детьми, на дне оврага пещере. Сидели рядом:
Николай - на корточках, чтоб не запачкать свой госпитальный костюм, Валя -
примостившись на своем портфеле, обхватив руками колени. Когда ударял
гром, Валя закрывала лицо руками. Николай смеялся:
- Зенитчица, фронтовичка...
- Ну и зенитчица и фронтовичка, а грозы боюсь.
Николай улыбался в темноте.
- Напоминает бомбежку?
- Нет, не то... не бомбежку. А может, и бомбежку. Когда в лесу и ночью.
Тоже вот так сидишь, и смотришь вверх, и ничего не видишь, и хочется, чтоб
только скорее кончилось.
- Хочется?
- Хочется.
- И сейчас хочется, чтоб скорее?
Валя промолчала. Николай слегка придвинулся к ней, обнял рукой за
плечи.
- Не надо... - сказала Валя и отодвинулась.
Опять ударил гром. Валя закрыла ладонями уши и уткнулась в колени. При
свете молнии ее сжавшаяся в комочек фигура казалась детски беспомощной.
Николай снял пижаму и накинул ее на Валю.
- Мне не холодно, - сказала она.
- Неправда, холодно.
Опять загрохотало. Но уже не над головой, а где-то левее. Гроза
уходила.
- Ты будешь мне писать, когда я уйду на фронт? - спросил Николай.
- Я не умею писать, - сказала Валя.
- А разве надо уметь? Надо хотеть.
- И на фронт ты не уйдешь.
- Почему?
Валя пожала плечами. Высунула руку из-под пижамы ладонью кверху.
- Дождь, кажется, прошел. Можно идти.
- Нет. Еще идет. - Николай прикрыл ее ладонь своей. - Так будешь?
Валя сделала движение, чтоб встать. Николай удержал.
- Будешь? Скажи...
Она молчала.
- Почему ты молчишь?
Валя сжала руки в кулаки и уткнула в них лицо.
- Господи... Почему я ничего не понимаю? Почему?
Она повернулась к Николаю, посмотрела ему в лицо. И совсем вдруг тихо и
просто сказала:
- Я не хочу, чтобы ты уходил, не хочу... Вот и все...
Николаю показалось, что у него вдруг остановилось сердце. Потом оно
застучало, во всем теле застучало - в руках, в груди, в голове. Захотелось
вдруг обнять Валю, всю целиком, с головы до ног.
Но Вали уже не было. И портфельчика ее не было. И грозы не было.
Где-то вдалеке еще гремел гром, вспыхивали молнии. И небо было уже
чистое.
13
Парадная дверь в отделение, как того и следовало ожидать, была закрыта.
Николай, как обычно, обогнул корпус и, взобравшись на стоявшую под
водосточной трубой бочку, подтянулся к окну. Оно открывалось легко и почти
беззвучно. Несмотря на больную руку, Николай за последние дни так
наловчился, что влезал в окно без всяких осложнений. Один только раз,
зацепившись за гвоздь, слегка разодрал рукав на пижаме.
Сегодня ему не повезло. Только успел он бесшумно соскочить на пол и,
стоя на цыпочках, стал закрывать верхнюю щеколду, как за спиной его
послышались шаги. Николай обернулся. Прямо на него по коридору шел
дежурный врач Лобанов. Лобанов был самый молодой, а потому и самый строгий
врач в отделении. Все знали, что он ухаживает за хорошенькой, веселой
блондиночкой Катюшей, сестрой со второго этажа, и свои дежурства всегда
старается приурочить к дежурствам Катюши. Сегодня это, очевидно, ему не
удалось, поэтому он был зол. К тому же в отделение только что привезли
двух больных, чего он тоже не любил, и он с радостью выместил свою злобу
на Николае.
- Завтра же доложу начальнику отделения. Безобразие какое! Капитан
называется, офицер!..
Он стоял, расставив короткие толстые ноги, красный, возмущенный, а
Николай весело улыбался и пожимал плечами.
- Что поделаешь, товарищ майор, бывает...
- Так вот, больше этого не будет. Понятно? Безобразие какое, в окна
лазить! Завтра же доложу начальнику отделения... Извольте идти в свою
палату.
Лобанов сдержал свое обещание. На следующее же утро он доложил обо всем
случившемся подполковнику Рисуеву. Рисуев, мягкий, добрый, но
бесхарактерный и больше всего боявшийся неприятностей, только развел
руками и, чтобы снять с себя ответственность, обратился к Гоглидзе,
главному хирургу и фактическому хозяину отделения.
- Что ж! После фронта и через трубу из госпиталя удерешь, - сказал
Гоглидзе. - Понимаю, понимаю. Но окна все-таки придется замазать, - и
взглянул на Николая. - А вам, молодой человек, делать у нас больше нечего.
Рана зажила, а с нервом провозитесь еще порядком. Переведем-ка вас к
Шевелю, в невропатологию. Не возражаете?
Но у Шевеля не оказалось свободных мест, и в один прекрасный вечер
Николай, вытащив из-под кровати спортивный чемоданчик, стал складывать в
него свое имущество: два носовых платка, бритвенный прибор и маленькие
трофейные ножнички для ногтей.
- Куда же это вы, Митясов? - удивился Зилеранский.
- На волю, товарищ полковник. Залежался.
- То есть как это на волю? - Полковник собрал лоб в морщины. - А рука?
А пальцы?
- И руки и пальцы - все будет в порядке. Заживе, як на собаци.
- Простите, но я все-таки не понимаю. Как же все-таки...
- А очень просто. Это называется лечиться амбулаторным способом. Буду
приходить каждый день на лечение.
- А жить?
- Найдется где. Мир не без добрых людей. Давайте-ка ваш стаканчик для
бритья...
В самый разгар прощального торжества, когда покрасневший и несколько
уже возбужденный полковник Зилеранский провозглашал какой-то тост о
дружбе, рожденной в госпитальных стенах, появился Лобанов.
- Кабак устраиваете, да? - произнес он, не повышая голоса, но
достаточно громко, чтобы было слышно в коридоре.
Стоявшая за его спиной дежурная сестра глазами показала Николаю, чтобы
он убрал стоявшую на тумбочке бутылку.
- Кабак в госпитале устраиваете, - не находя других слов, повторил
Лобанов, уставившись маленькими глазами на Николая. - Сначала цирк, а
теперь кабак? Немедленно прекратить!
Маленький, в халате не по росту, с завернутыми рукавами, он стоял в
дверях, расставив, по обыкновению, свои коротенькие ножки, и чего-то ждал.
Николаю стало вдруг смешно.
- Слушайте, товарищ майор, - сказал он, вставая с кровати и протягивая
Лобанову свой стаканчик. - Зачем сердиться? Выпьем-ка лучше по
"маленькой".
Дежурная сестра не выдержала и прыснула в рукав. Это окончательно
вывело Лобанова из себя.
- Ладно, - сказал он. - Завтра поговорим! - И, круто повернувшись,
вышел.
- Интересно, где? - подмигнул своему соседу Николай. - Очевидно, опять
с Катюшей не получилось. Ну, да ладно... Не мне на него сердиться. Не будь
его, черт его знает сколько бы еще проторчал здесь. За его здоровье, чтоб
веселее ему на свете жилось!
Через полчаса в своем старом, измятом от дезинфекции обмундировании он
уже весело сбегал по знакомой дорожке к стадиону.
Сначала Николай думал обосноваться у Сергея, но шестнадцатая квартира,
узнав об этом, энергично запротестовала. Николай был тронут. Несмотря на
тесноту и общую неблагоустроенность, каждый предлагал угол у себя.
Ковровы, Яшка и Валерьян Сергеевич долго спорили, пытаясь доказать, что
именно у них Николаю будет лучше всего.
- Ну, где ты у Ковровых поместишься? - возмущался Яшка, таща Николая за
рукав. - На верстаке, что ли? Четыре человека на шестнадцати метрах - с
ума спятить!
- Зачем на верстаке? - Никита Матвеевич вытягивал из-под кровати
какие-то доски. - Через два часа и козлы готовы. И не шестнадцать у нас, а
восемнадцать.
- Ну, восемнадцать, не все ли равно? А я один в десяти.
- Один? Вы слышите? - Старик весело подмигивал, потирая лысину. - Он,
оказывается, один живет.
Валерьян Сергеевич отводил Николая в сторону и, доверительно понизив
голос, говорил ему:
- О чем тут спорить? Даже младенцу ясно, что если выбирать между тремя
людьми на восемнадцати и...
- И пятью кошками на двенадцати, - перебивал Яшка, - да ты просто
задохнешься там!
Николай только смеялся, а вечером, несмотря на мрачные Яшкины
пророчества, въехал со всем своим багажом на двенадцатиметровую Валерьян
Сергеевичеву жилплощадь и стал седьмым ее жильцом.
Так началось мирное квартирное житье-бытье Николая.
На первых порах все шло хорошо. Вставал рано, на кухне завтракал
(Острогорские в это время еще спали), потом отправлялся в госпиталь на
свои процедуры. Часам к двенадцати возвращался.
Отвыкший за последние годы от полезной и созидательной, как говорил
Валерьян Сергеевич, деятельности, Николай с азартом принялся за работу.
Начал с крыши. О ней давно уже все говорили, но как-то при всеобщей
занятости ни у кого до нее руки не дотягивались. Насквозь проржавевшая и
побитая осколками, она не спасала ни от какого самого ничтожного дождя.
Как только дождь начинался, все бросались на чердак и лихорадочно
подставляли под струи старые корыта, тазы и банки от свиной тушенки. Яшка
достал три рулона толя, и Николай с Петей растянули его с грехом пополам
над самыми аварийными местами. Там, где не хватало толя, заткнули дырки
тряпками и замазали суриком.
Потом Николай принялся за комнату Валерьяна Сергеевича, несмотря на
отчаянное сопротивление хозяина. Это было, пожалуй, труднее, чем крыша.
Комната утопала в ворохе газет, пустых консервных банок, бутылок, каких-то
никому не нужных брошюр, старого белья и разбросанных по всей комнате
одиноких носков.
Николай действовал решительно и энергично:
- Газеты собрать в кучу и на кухню - для общего пользования! Кефирную
тару сдать! Носки - в печку!
С боем, шаг за шагом, завоевывал Николай новые позиции, а Валерьян
Сергеевич, мечась по комнате, цепляясь халатом за все гвоздики и
опрокидывая кошачьи блюдечки с молоком, грудью защищал каждый сантиметр
своей комнаты. Но силы были неравные - он сдался. Пол и окна были вымыты,
носки сожжены, банки и бутылки доведены до самого необходимого минимума.
И случилось чудо: Валерьян Сергеевич, вначале проклинавший тот день и
час, когда появился Николай, на второй день после окончания боев, сидя на
своей койке и с удивлением озираясь по сторонам, вдруг сказал:
- А вы знаете, как будто даже лучше стало. Честное слово! А? - И в знак
высокой оценки проделанной Николаем работы угостил его своим спирающим
дух, дерущим глотку табаком.
Такую же чистку Николай попытался организовать и у Острогорских, но
здесь запротестовала Анна Пантелеймоновна. "Это дело подождет до весны", -
заявила она и разрешила Николаю только подремонтировать книжные полки.
Николай принялся за полки со всем рвением, но подвигался вперед очень
медленно: он рассматривал почти каждую книгу, а их были тысячи.
Он хватал все - Брема, Энциклопедический словарь, "Всемирный следопыт",
пудовые комплекты старой "Нивы". Как ребенок, с увлечением рассматривал он
картинки и фотографии прошлой войны.
Валя, сдерживая улыбку, поглядывала то на него, то на мать. Она
прекрасно понимала, что вся эта канитель с полками затеяна матерью главным
образом для того, чтобы приблизить Николая к книгам. И Николая уже нельзя
было оторвать от них.
- Вы только посмотрите, из каких пушек шпарили немцы по Парижу в
четырнадцатом году. Нет, вы только гляньте, Анна Пантелеймоновна! За сто
двадцать километров! Бред. А после трех-четырех выстрелов выходила из
строя.
Анна Пантелеймоновна подсаживалась к Николаю и вместе с ним
рассматривала фотографию знаменитой "Большой Берты". Валя, сидевшая над
своими тетрадками, пыталась прекратить эти мешающие ей разговоры, но в
этот самый момент Анна Пантелеймоновна находила вдруг пропавшую папку с
зарисовками ее покойного мужа, и тогда уже все трое, усевшись на полу,
начинали рассматривать эти рисунки, и суп на печурке выкипал, а книги до
вечера так и оставались неубранными.
14
Но всему приходит конец. Настало время, когда все возможное оказалось
сделанным: полки отремонтированы, книги расставлены, окна вымыты и
замазаны на зиму, дымоходы прочищены - Николай добился все-таки и этого, -
а стол и четыре колченогих стула, с помощью Никиты Матвеевича, починены и
даже отлакированы. Делать больше было нечего. Да и вообще, откровенно
говоря, вся эта ремонтно-квартирная возня в конце концов тоже приелась.
Чем заняться? Куда себя деть?
Возвращаясь из госпиталя, Николай заставал пустой дом. Кроме спящего
после дежурства Валерьяна Сергеевича и Блейбманов, вечно занятых своими
плакатами и обложками, никого не было.
Заглянет к Блейбманам, посидит там с полчасика (дольше не получалось:
Бэлочка не переносила махорочного дыма, да и вообще у них было скучно),
потом завернет к Ковровым - не вернулся ли Петька из школы? - и, так как
обычно его не было (возвращался он только к четырем), сидел с Марфой
Даниловной, пришедшей только что с базара, и выслушивал ее рассказы о том,
что где дают и как трудно на какие-нибудь тысячи полторы прокормить семью
из трех человек. Потом начинался разговор о Дмитрии, о том, почему он так
редко пишет. Николай успокаивал, доказывал, что на фронте во время затишья
как раз и не хватает времени: всякие там занятия, поверки, инспекции, -
дохнуть некогда.
Марфа Даниловна только качала головой.
- Все это мы знаем, Коленька, но какое ж там затишье? Газет вы не
читаете. Вот пишут, опять они из Румынии какую-то границу перешли, опять
сколько-то там населенных пунктов захватили. Никакого там затишья нет. - И
вздыхала: - Господи, когда ж этому конец будет!
Потом приходил Петька, но, как назло, оказывалось, что завтра у него
какая-нибудь контрольная и надо готовиться, и Николай от нечего делать
плелся к Острогорским и в десятый раз рассматривал надоевшую уже "Ниву" за
1914 год.
К тому же и с Валей вдруг разладилось. Разладилось после того, как он
однажды подбил Яшку (это было не очень трудно) пойти к Сергею. Сергея они,
правда, не застали, но зашли в какое-то другое место и вернулись домой в
четвертом часу ночи.
Дверь отворила им Валя. С места в карьер набросилась:
- Вы что, с ума сошли? Мать до сих пор заснуть не может. Сказали - до
двенадцати, а сейчас...
Николай с Яшкой стали весело оправдываться, но Валя не пожелала
разговаривать и хлопнула дверью перед самым их носом.
На следующий день, когда Николай, как обычно, зашел за ней в институт,
Валя сказала ему, что сейчас она не может идти и что вообще ему
беспокоиться нечего: преподаватель марксизма-ленинизма живет в соседнем
доме, она пойдет с ним.
Николай обиделся. Ну и черт с ними со всеми! Через неделю комиссия,
выпишут наконец и отправят на фронт. Хватит. Повалялся на диване, попил
чайку с вареньем - и хватит. Пора и честь знать...
Но мечтам этим не суждено было сбыться. Через неделю Николая
действительно вызвали на медкомиссию. Шестеро врачей специальной
электрической машинкой проверили работоспособность его пальцев на правой
руке, покачали головами и на выписке из истории болезни поставили штамп:
"К военной службе не годен. Подлежит переосвидетельствованию через шесть
месяцев".
Николай понял - фактически это была демобилизация. Ему выдали два
аттестата, вещевой и продовольственный, справку о том, что с такого-то по
такое-то капитан Митясов находился на излечении в таком-то госпитале, и
велели 15 апреля будущего года явиться в военкомат на комиссию.
Николай сунул бумажки в карман и, не заходя в отделение, медленно стал
спускаться по знакомой дорожке. У входа на стадион он остановился,
посмотрел в ту сторону, где было Фимкино заведение, подумал, не зайти ли,
но не зашел, а пошел домой.
Дома никого не было: Острогорские еще не вернулись, Валерьян Сергеевич
был на дежурстве, Ковровы куда-то ушли. Николай заглянул в Яшкину каморку.
Яшка спал на животе, раскинув ноги и засунув голову под подушку.
Николаю хотелось говорить. Он сделал последнюю попытку - постучался к
Муне. Нагнувшись над столом, Муня дорисовывал ноги очередного
красноармейца.
- Я вам не помешал? - спросил Николай.
- Нет, что вы, что вы... Пожалуйста.
Муня поднял голову и, как обычно, приветливо улыбнулся.
Было совершенно ясно, что Николай ему помешал.
- Работаете? - спросил Николай.
- Работаю.
- И как всегда, завтра утром сдавать?
- Завтра утром.
- Жаль, а то бы... - Николай огляделся по сторонам. - Бэлочки нет, мы
бы с вами... Впрочем, вам нельзя, вам завтра сдавать.
- Да, завтра сдавать, - Муня почесал линейкой затылок. - Такие сроки,
такие сроки, просто ужас!
Николай сел на кровать - более подходящей мебели не было.
- А я вот только что с комиссии вернулся.
- С комиссии? Ну-ну, и что же?
- Шесть месяцев дали.
- Поздравляю. Чудесно! - Муня сделал какое-то движение - очевидно,
хотел пожать Николаю руку, но тот удивленно на него посмотрел.
- Что ж тут чудесного?
Муня, как всегда, смутился, боясь, что сказал какую-то бестактность.
- Как что? Отдохнете, поправитесь, ну и вообще...
- Муня, дорогой, простите, но вы ничего не понимаете. Это только
называется шесть месяцев, а на самом деле... - Николай хлопнул себя по
плечу. - Посыпай погоны нафталином - и в комод.
- Ах, так... Ну, тогда, конечно...
- Что - конечно?
- Ну... - Муня стал опять чесать линейкой свою голову. - Я понял вас
так, что вам не хочется демобилизовываться?
Николай встал.
- Слушайте, плюньте на свой плакат, давайте выпьем.
Муня зачем-то посмотрел на часы.
- Ну чего вы на часы смотрите? У меня сегодня такой день чертов, а
вы... У вас есть деньги?
Муня торопливо стал искать в карманах, потом заглянул в какую-то книгу,
коробочку на окне. Общими усилиями наскребли рублей двадцать. Николай
вздохнул.
- Плохо дело.
- А может, Яшка? - робко сказал Муня.
Николай весело рассмеялся.
- Муня, вы определенно подаете надежды.
Яшка сначала недовольно что-то бурчал из-под своей подушки, но потом,
узнав в чем дело, мигом натянул сапоги, хлопнул дверью, а через десять
минут явился с бутылкой.
Муня скоро увял, а Николай с Яшкой завели спор.
Собственно говоря, это был даже не спор, - просто обоим хотелось
говорить и не хотелось слушать. Поминутно друг друга перебивая, они упорно
возвращались каждый к своему. Яшке, как и всегда, когда он выпьет,
начинало казаться, что все недооценивают его службу в армии (до конца
прошлого года он был шофером - сначала в дивизии, потом в армии и,
наконец, в штабе фронта, откуда его демобилизовали, как бывшего
железнодорожника). Работа шофера, по его словам, была наиболее
ответственна и опасна, и он весьма энергично доказывал это, приводя
бесчисленное количество примеров. Николай соглашался, но довольно вяло.
Ему самому хотелось говорить - о сегодняшней комиссии, о какой-то
несправедливости, о том, что вот он три года провоевал, а теперь, когда
Берлин уже не за горами, приходится - ему очень понравилось это выражение,
и он несколько раз его повторил - посыпать погоны нафталином и прятать их
в комод.
- В сорок первом, когда меня в первый раз ранило, - Николай расстегивал
рубашку и показывал какие-то рубцы на плече, - черта с два, не
демобилизовали. Тогда люди нужны были. А теперь? Теперь, я тебя спрашиваю?
Уже не нужны? Как Берлин брать - так спасибо, товарищ, можете отдохнуть. А
если я не хочу? А? Не хочу еще отдыхать?..
Яшка ждал только паузы.
- Ты говоришь - ты. А я? Вот вы все думаете, что шофер на войне - это
просто так, задницу на мягоньком отсиживали. Говорить легко. А ты вот сядь
за баранку, сядь! Интересуюсь, что ты запоешь.
- Да я ж ничего...
- Постой, постой, не перебивай! Ну, не ты, так другие... которые
языками мелют. Посадил бы я их всех на "зиса" и спросил бы. А кто связь с
Ленинградом по льду поддерживал? А? Кто с "катюшами" по всему фронту
мотался? А? Молчат, сукины сыны. Так какого же дьявола они мне голову
морочат?
Кого Яшка подразумевал, когда говорил "они", было не совсем ясно, но,
так или иначе, на "их" голову сыпались проклятия, а роль Яшки в разгроме
гитлеровских полчищ принимала поистине грандиозные размеры.
Оба доказывали свою правоту с таким азартом и так громогласно, что не
заметили, как приоткрылась дверь и в щель просунулась Валина голова.
- Слушайте, товарищи: ведь вас на лестнице даже слышно.
Яшка стукнул кулаком по столу.
- Валя! Молодчина. Старший сержант! К нам!
Валя сморщила нос:
- Не пью.
- А если попросим? - Яшка попытался придать своему лицу
трогательно-просительное выражение.
Валя не выдержала и рассмеялась.
- Ладно. Переоденусь только. На дворе такой дождь, до нитки промокла, -
и убежала.
Яшка подмигнул.
- Бабец что надо, а?
Николай ничего не ответил.
- Чего жмешься? Взял бы и женился. Ей-богу, пара. Фронтовичка, своя в
доску.
- Чего ж ты не женишься? Взял бы и женился.
- Я? Я совсем другое дело. Во-первых, она на меня даже и не смотрит. А
потом, куда мне торопиться? Мне и так хорошо.
- Ну и мне хорошо.
- Врешь!
- Почему вру?
- Потому что врешь. Думаешь, я не вижу? У Яшки глаз дай боже. Женись,
не пожалеешь. Она и варить, и стирать...
Окончить ему не удалось. Заснувший Муня вдруг с грохотом свалился со
стула. Лежа на полу, испуганно моргал глазами. Яшка ловко его подхватил и
уложил на кровать.
- Бывает. Спи, Муня. Мы Бэлочке ничего не расскажем.
Муня свернулся комочком и, подложив по-детски руки под щеку,
моментально заснул.
Вошла Валя. На ней было синее, с какими-то складками на груди и белым
воротничком платье. Оно ей не шло, было узко в груди, и по всему видно
было, что она чувствует себя в нем неловко.
Яшка с Николаем, привыкшие видеть ее всегда в гимнастерке или лыжной
курточке, тоже слегка опешили.
- Вот это да! - Яшка даже сощурился, будто не мог выдержать такого
ослепительного зрелища.
Потом он повторил все то, что говорил Николаю, о роли шоферов на войне,
и начал было рассказывать какой-то фронтовой эпизод, в котором шофер спас
чуть ли не целую дивизию, но в середине рассказа вдруг спохватился,
сказал, что ему куда-то еще надо, и, выходя, весьма выразительно подмигнул
Николаю.
После Яшкиного ухода несколько минут молчали. Валя старательно смывала
какое-то пятно на клеенке.
Первым заговорил Николай:
- Ну так как же? Сменила наконец гнев на милость?
Валя, до сих пор делавшая вид, что разговаривает главным образом с
Яшкой, подняла голову.
- Просто интересуюсь, чем у тебя комиссия кончилась.
- И только?
- И только.
- И в институт за тобой по-прежнему не заходить?
- Там видно будет. - Она чуть-чуть, краешком губ, улыбнулась и
посмотрела на Николая. - Ты был на комиссии?
- Был. - Николай указал на пустую бутылку. - Потому и пьем.
- Что сказали?
- Нафталин есть?
- Какой нафталин?
- Погоны посыпать - и в комод. Понятно? - Николай встал и прошелся по
комнате. - Нет больше капитана Митясова. Есть гражданин Митясов Н.И. - Он
искусственно рассмеялся. - Отвоевался, голубчик. Разведчик в отставке.
Квартирант на продавленном диване.
Валя помолчала, потом сказала:
- Ну что ж, я очень рада.
- Чему?
- Тому, что нет больше капитана Митясова.
- Ты это серьезно?
- Абсолютно.
Николай остановился.
- Чепуха! Ты говоришь чепуху. - Он даже покраснел. - Понимаешь, чепуху!
Валя ничего не ответила. Николай прошелся по комнате, постоял над
плакатом, который Муне так и не суждено было сегодня докончить, - солдат с
открытым ртом указывал на что-то еще не нарисованное, - потом зло,
раздраженно заговорил опять о трех годах войны, о Берлине, о своем первом
ранении, о том, что теперь он никому не нужен. Валя слушала молча, с таким
видом, с каким слушают давно известные вещи. Николай сел рядом с ней на
кровать.
- Ну, чего ты молчишь?
- А о чем мне говорить? Я уже сказала. И Муня вот спит. Мы его
разбудим.
- Ну и черт с ним, с Муней! Ему завтра работу сдавать. Нечего ему
спать. Вставай, Муня!
Николай повернулся на кровати и хлопнул Муню между лопаток. Муня даже
не шелохнулся, только почмокал губами. Валя поднялась. Николай схватил ее
за руку.
- Куда?
Валя спокойно высвободила руку.
- Чай ставить. Скоро мама придет.
- Ну, погоди! Куда ты торопишься? - Он опять взял ее за руку и,
потянув, посадил на кровать. - Ну, я выпил немножко. Что ж тут такого? Ну,
выпил, и говорить хочется, а ты... Неужели ты не понимаешь?
- Понимаю. Только давай в другой раз, не сейчас.
- Ладно, - сухо сказал Николай и сделал движение, чтобы встать. Но не
встал, а взял лежавшую на столе Валину руку и поцеловал ее. Валя на этот
раз не выдернула руку.
- Ох, Николай, Николай. Почему все мужчины такие глупые? Ужасно глупые,
ей-богу! Думаешь, я не поняла, что означало твое "ладно".
- Ну?
- Ладно. Не хотите меня слушать, буду тогда действовать. Пойду завтра в
военкомат и подам заявление, чтобы на фронт послали. А не разрешат - плюну
на все, сяду на поезд и поеду в свою часть. Там меня всегда примут.
Угадала?
Николай дунул Вале в лицо и рассмеялся.
- А что, не примут, скажешь?
- Конечно, примут. Я ж и говорила. - Валя встала. - Пошли примус
разведем. Придет мать, достанется нам.
Они вышли в кухню. Валя сняла с полки примус и налила в него бензин.
Николай сел на подоконник, закурил.
- У тебя есть спички? - спросила Валя.
Николай молча подал коробку. Валя зажгла примус и, прищурившись,
смотрела на тихое голубое пламя.
- А в общем, все мы одинаковые, - сказала она, оторвавшись наконец от
пламени. - Думаешь, я не бегала в военкомат, не подавала рапорты? А у меня
ведь мать. И я ее почти три года не видела. А вот бегала...
Пламя стало гаснуть. Валя покачала примус и поставила на него большой
жестяной чайник. Николай, сидя на подоконнике, смотрел на нее, на ее
быстрые, ловкие движения, на стройную фигуру с немного слишком широкими
плечами и невольно улыбнулся, вспомнив Яшкино - "фронтовичка, своя в
доску".
Валя подошла к окну, вытирая руки полотенцем. На дворе шел дождь,
противный, серый, осенний дождь. У самого окна проходила сломанная
водосточная труба, и струя воды с шумом била о карниз.
- Да. Странно все это... - сказала Валя.
- Что это?
- Да все... - Валя пальцем нарисовала какую-то фигуру на запотевшем
окне, потом стерла. - А ведь на фронт-то тебе хочется не только потому,
что тебе воевать хочется. Я говорю - не только, понимаешь?
- Нет, не понимаю.
- Тебе в тыл не хочется. Вот в чем вся заковыка.
Николай посмотрел в окно, на мокрые крыши и тротуары, на перебегавшего
улицу человека в коротеньком пальто с поднятым воротником.
- Да... - неопределенно сказал он и с силой раздавил остаток цигарки о
подоконник. В коридоре хлопнула дверь. Вернулась Анна Пантелеймоновна.
За чаем все молчали. Анна Пантелеймоновна после долгого, утомительного
собрания пришла усталая, бледная. Разговор не клеился. Николай, против
обыкновения, выпил только один стакан чаю и пошел спать, хотя не было и
десяти часов.
Валерьян Сергеевич был на дежурстве. Не зажигая света, Николай
вытянулся на диване и натянул на себя шинель. В углу, в ящике из-под
консервированного молока, на остатках старого стеганого одеяла, копошились
родившиеся сегодня утром котята, и старая серая Грильда о чем-то тихо и
ласково с ними разговаривала.
Николай лежал на спине, глядел в черный потолок и думал о том, почему
так глупо устроен мир, почему человек, имеющий возможность спать под
железной крышей после трех лет бездомной солдатской жизни, не только не
радуется этому, а, наоборот, хочет вернуться туда, где, как о чем-то
несбыточном, мечтаешь о сне, а спать нельзя.
И, может быть, только сейчас, лежа на этом продавленном диване и глядя
в потолок, он впервые понял и ощутил то, о чем говорила сегодня Валя. Да,
он отвык от мирной жизни. Он привык к фронту, привык к людям, к своим
обязанностям, своему положению. Фронт стал его домом. Больше домом, чем
эта комната с четырьмя стенами, потолком, пролежанным диваном. Там, на
фронте, он был своим, там он знал, что делать, здесь, даже здесь, где к
нему все так хорошо относятся, - нет.
Кому нужно теперь его умение бесшумно подползти к немецкому часовому и
снять его с поста, мастерить из набитых соломой плащ-палаток плотики,
выкручивать взрыватели из мин, ходить по сорок - пятьдесят километров, не
натирая ног, умение сплотить различных, не похожих друг на друга людей в
маленькую семью разведчиков, веселых, озорных, часто, может быть, и
грубых, но всегда готовых так же весело и бодро выполнить любую самую
сложную задачу. Кому теперь все это нужно?
Ну хорошо, завтра или послезавтра он сдаст свое офицерское
удостоверение с фотокарточкой, где он еще с усами и с бачками, потом
пойдет в милицию, получит паспорт, а потом... Что же потом?
Старая Грильда вылезла из своего ящика, подошла к Николаю и тихо
мяукнула. Николай понял. Встал, налил в блюдечко молока, купленного
сегодня специально для нее, как для кормящей матери. Сел рядом на
корточки.
Как-то в Сталинграде к ним в блиндаж бог весть откуда забрела кошка.
Худущая, кожа да кости. Бойцы весь вечер провозились с ней. Накормили,
сделали ей возле печки гнездышко из старых телогреек, прикрыли суконной
портянкой. Прожила она на передовой что-то около месяца. Поправилась,
похорошела, бегала, задравши хвост, по окопам, когда было затишье. Потом
ее ранило осколком. За ней ухаживали, но через три дня она умерла. Бойцы
выкопали ямку и похоронили ее.
Милое, уютное, домашнее... Как его не хватало на фронте! Как часто о
нем говорили, вспоминали, сидя на корточках вокруг раскаленной печурки в
тесной накуренной землянке! Как радовались сталинградцы, услыхав в одно
ясное февральское утро крик петуха! Его везли на подводе, он хлопал
крыльями и кукарекал - красивый, черный, возвращавшийся их эвакуации
петух.
Милое, уютное, домашнее...
С сегодняшнего дня Николай тоже мирный человек. Скоро он получит
паспорт. И будет здесь жить и где-то работать, а по вечерам сидеть за
столом, пить чай, разговаривать. И придет Валерьян Сергеевич со своим
вонючим табаком и начнет о чем-то спорить с Валей. А Валя будет что-то
доказывать, а Валерьян Сергеевич опровергать. А Муня сидеть на том вот
конце стола, с измазанным краской носом, и молча помешивать ложкой свой
чай. А потом встанет, посмотрит на свою Бэлочку и скажет: "Ну что ж, нам
пора..."
И так будет каждый день. Каждый день.
В коридоре послышался веселый Яшкин голос. Николай слышал, как Яшка о
чем-то оживленно говорил со "старухой" Ковровой, потом прошел к
Острогорским, вернулся, постучал к нему в комнату и сказал: "Алло, старик,
ты спишь?" - и еще два или три раза повторил это. Но Николай, закрыв
зачем-то в темноте глаза, сделал вид, что спит, и даже немного всхрапнул.
Вскоре он на самом деле заснул.
15
Так началась новая полоса в жизни Николая.
Началась с беготни по учреждениям. В военкомате надо было стать на
учет, получить пенсионную книжку, в милиции сдать какие-то анкеты и
фотографии для оформления паспорта, получить продуктовые карточки. Везде
были очереди, и надо было кого-то дожидаться, или не хватало какой-то
справки, или надо было ее заверить у нотариуса, а там тоже была очередь,
или опять надо было кого-то дожидаться, - одним словом, Николай столкнулся
с той жизнью, тяжелой, непонятной ему и часто раздражающей жизнью тылового
города, о которой он в армии как-то даже не задумывался.
Он, правда, знал, что гражданскому населению во время войны нелегко и
что за килограммом крупы или макарон надо несколько часов простоять в
очереди. Знал, что существует слово "отоваривать" (оно его очень смешило),
что есть "стандартная справка", без которой не давали карточек на
следующий месяц. Знал, что стакан махорки на базаре стоит десять рублей, а
литр керосина шестьдесят - семьдесят, а то и восемьдесят рублей, и что
поэтому нельзя пользоваться лампами, а приходится довольствоваться
коптилками; знал, что выгоднее всего сейчас торговать пивом и газированной
водой, что девяносто девять процентов судебных заседаний посвящены
квартирным конфликтам - население города увеличивалось с каждым днем, а
город был разрушен и квартир не хватало, - что для многих ордена, которые
они честно заработали на фронте, и нашивки о ранении превратились в
средство без очереди проходить к начальству, стучать там кулаком по столу
и требовать различных законных и незаконных льгот и выдач.
Все это Николай знал, и на фронте, и особенно в госпитале, об этом
говорили достаточно. Сейчас он с этим столкнулся лицом к лицу. И так же,
как человек, впервые попавший на фронт, хотя и много слыхавший о нем,
долго не может свыкнуться со всем происходящим вокруг него, так и Николай,
очутившийся в этом большом, удаленном на сотни километров от фронта
городе, именуемом коротким словом - тыл, никак не мог к этому тылу
привыкнуть.
- Ну что это такое в конце концов, - возмущался он, вернувшись домой
злой и усталый после целого дня стояния в очереди, - куда ни ткнись, всюду
хвосты, везде все с бою добывай. Паршивую справку получить, и то до
хрипоты кричать надо. Бред собачий!
Слушатели только переглядывались.
- С непривычки, Николай Иванович. Скоро привыкнете. Сами рассказывали,
как спят у вас солдаты под любой бомбежкой и обстрелами, ничем не
разбудишь.
- Так то фронт...
- А то тыл...
И опять переглядывались.
Николай только удивлялся. Странные они люди... Он не понимал, что для
этих странных людей, перенесших три года войны кто в оккупации, как Анна
Пантелеймоновна, а кто, как Ковровы, в далеком холодном и жарком
Казахстане, нынешний 1944 год - здесь дома, за каменными стенами, с
дровами на кухне - казался если не сказкой, то, во всяком случае, чем-то
очень и очень неплохим. Одно уже то, что жили они в своем родном, пусть
разрушенном, искалеченном, но избавленном от оккупантов городе, помогало
переносить любые, связанные с войной лишения.
Год тому назад Анна Пантелеймоновна жила в этой самой заваленной
книгами, пустой, без Вали, комнате, одна-одинешенька, никому во всем
городе не нужная, потерявшая мужа, лишившаяся работы, друзей. Почти все ее
знакомые и друзья эвакуировались. Остался только один, бывший сослуживец
ее мужа. До войны он довольно часто приходил. При немцах он тоже как-то
зашел, чистенький, выбритый, пахнущий одеколоном. Принес какие-то
продукты, селедку. Анна Пантелеймоновна его выгнала. Он работал на немцев.
Для Анны Пантелеймоновны этого было достаточно - такие люди для нее не
существовали. И вот она осталась совсем одна. Сидела на базаре перед двумя
стопками никому не нужных книг, стараясь не видеть ненавистных ей, чужих
людей в серо-зеленых шинелях, и считала...
